Крестраж

Тому все говорят, что он пиздец какой счастливчик. Эти слова хочется затолкнуть обратно в глотки; но вместо этого он встает из-за стола, не допивает кофе и возвращается домой. До дома дойти уже получается достаточно быстро, почти ни на кого не налетев. Дорога до дома из магазина и ближайшей кофейни уже такая же простая, как из кровати до туалета. Приспособиться до конца сложно, но хоть что-то у него получается. От собственного бессилия временами злость берет такая, что он cшибает все, что стоит на журнальном столике в гостиной, и кричит. Если бы это еще вернуло зрение. Если бы это хоть как-то помогло. Счастливым он только нихрена себя не ощущает. Ему вообще это все нахер не нужно было, он не просил об этом. Только этот ломаный мир функционирует так, как захочет, совсем не спрашивая его мнение. Том ботинки стаскивает, куртку на пол швыряет и просто уходит в спальню, пальцами по стенам скользя. Там забирается под одеяло с головой и пытается просто думать о том, чтобы дышать. Если сосредоточиться на дыхании, то ни о чем другом времени и сил думать не останется. Он прекрасно помнит, как плечом столкнулся в университете с Реджи, тогда даже имени его еще не знал. Обернулся, чтобы что-то недовольно прошипеть, и его лицо едва успел рассмотреть, как все сначала начало плыть, а потом медленно погрузилось в темноту. Так себе знакомство, что бы ни говорили другие. Ему никогда это было не нужно; ему и сейчас это не нужно. Все гнилые слова о везении ему претят где-то на органическом уровне. Под одеялом он проводит несколько часов, наверное, но не замечает этого. У Тома часто такие дни случаются — дни, когда он просто лежит под одеялом и совершенно не хочет вставать. Плохие дни, как говорит Реджи. Сам Том никак их не называет. Просто еще один день, который он не увидит; еще один день наощупь. Дверь в коридоре открывает кто-то, а он мысленно проклинает эту самую дверь, которая сама защелкивается, если ее просто закрыть. Ну нахуй. У обычных людей, если ты не закрыл дверь, она просто открыта. У обычных людей есть щеколда, чтобы никто не смог открыть с той стороны. Жизнь Тома давно не похожа на обычную и нормальную. По крайней мере, в рамках тех категорий, которыми он мыслит. Он одеяло натягивает плотнее, заворачивается в него так, чтобы ни с какой стороны не подлезть. И слышит, буквально слышит чужие шаги; как-то по-идиотски перестает дышать, как будто тогда его сразу будет невидно. Проблема в том, что только он в том коридоре нашел своего соулмейта. Проблема в том, что Реджи все прекрасно видит своим ебаным стопроцентным зрением. Он никогда не хотел вообще быть частью этой гребанной машины. Ему даже не нужен был соулмейт. Его ждала блестящая научная карьера, его ждала незащищенная кандидатская, которую он все еще может защитить, но вряд ли станет это делать. Кровать рядом прогибается. Не дышать совсем глупо как-то, но он все еще ломает эту дешевую комедию. — Привет, — говорит Реджи. Кто же еще. Отношения, построенные вслепую. Для одного из них, но все равно. Том все еще считает это какой-то извращенной жалостью. Попыткой казаться хорошим в чужих глазах. И нет, ему бы не стало легче, если бы Реджи тоже ослеп тогда. Ему бы стало легче, если бы эта херня собачья его просто не коснулась бы. Ведь есть такие случаи. Точно есть. — Мы сегодня не разговариваем? — спрашивает Реджи. Том молчит несколько секунд. То ли из принципа, то ли еще почему, а потом, так и не вылезая из-под одеяла, вдруг спрашивает: — Тоже считаешь меня счастливчиком? — Скорее себя. Ведь это мне достался такой парень. — Захлопнись. Реджи усмехается. Не пытается его успокоить или переубедить. Просто лежит рядом. Не лезет под одеяло, которым он отгораживается от мира, как стеной, и не убеждает, что все будет хорошо. — Хочешь, пиццу закажем? — говорит. Том хочет свое зрение назад, но это он точно совсем никак не получит. — Мне жаль, Томми, — уже намного тише. — Меня? — огрызается в ответ. — Нет. Жаль, что я не мог знать раньше, как сильно ты дорожишь своим зрением. Жаль, что не знал, что я твой… ну ты понял. Если бы я знал, я бы и на километр к тебе не приблизился. В этом херовом мире все повернутые. Всем сраные соулмейты дороже самой человеческой и простой способности видеть. Всем, кроме Тома. Вместо ответа только тишина. Реджи выдыхает шумно, и Тому хочется сказать, что его вины в этом всем нет. Он же не знал, не мог знать. Но слова кажутся такими глупыми и бесполезными, что он просто молчит. Молчит и ничего не говорит. — Я возьму себе мясную, — наконец проговаривает Реджи; и Том не сразу понимает, что он про пиццу. — Если захочешь, я поделюсь. И картошку тебе возьму на всякий случай. Ну вдруг. Он с кровати поднимается и уходит в гостиную, чтобы позвонить в доставку, видимо. А Тому совсем не хочется вылезать из-под одеяла, просто от собственного дыхания уже жарко и дышать особо нечем. Он не планирует ужинать, он и вставать с кровати не планирует, просто голову высовывает, смотрит ничего не видящими глазами куда-то перед собой и мысленно матерится. Если бы не все это, жизнь была бы совсем другой. Реджи возвращается через несколько минут, ложится обратно на кровать и не тянет его в объятия, а сам скорее пытается под его руку подлезть. — От тебя кофе пахнет, — замечает он. — Покурить хочешь, кстати? — Потом, — флегматично отвечает Том и все же обнимает его. Губами прижимается куда-то рядом с виском и тяжело выдыхает. — Я тебе две картошки взял. Ну вдруг ты решишь со мной поделиться или там, скажем, из окна покидаться. Еще одна пачка картошки лишней не будет. Обмен совсем не равноценный. Он об этом обмене не просил. Но если бы не все это, они бы так никогда и не познакомились.