Имя мне - легион

«Что имеет начало, имеет и завершение». Таков был неофициальный девиз. Но теперь их непостижимая мать — авга эгч, как говорил один умник из Урша — и её не менее непостижимый брат отправили их домой. Легиона больше не было. Не осталось ни имени, ни славы. Никаких воспоминаний, потому что их деяния стирались или присваивались другим случайным образом. Никаких свидетельств, потому что никого не оставалось: память перекопана и не раз, новые цвета, новые «братья», новое — всё. Не было их никогда, не существовало, упокоены забвением, искоренены из самых истоков. Как будто так — надо. А они… они просто вернулись домой. Растерянные. Мрачные. Нелюдимые. Последние, у кого остались и цвета, и символы, и воспоминания. Фаромуши с трудом привыкал к жизни дома. Всё казалось слишком пёстрым, слишком шумным, слишком — живым. Он не жаловался, конечно, однако ни с кем из вернувшихся не обсуждал прошлого. Их командировке пришёл конец. Их вернули бесшумно и во тьме, без опознавательных знаков, уничтожив корабль на орбите, чтобы никто не знал, что от Второго Легиона осталось хоть что-то. Броня замурована в хранилищах, куда есть доступ только у матушки в обеих ипостасях. Данные стёрты, воспоминания… скорее всего, вскоре тоже отправят под замок. Хорошо, что матушка никогда не позволит убить кого-нибудь из них всех для сохранения секретности. Отзыв домой — достаточная мера. — Ты как? Фаромуши вынырнул из размышлений, посмотрел на книгу, которую взял полистать от скуки в читальном зале, посмотрел на брата. Тот спокойно смотрел на него и ждал ответа. Спокойный, негромкий… из тех, кто занимается внутренней статистикой легиона, а значит, знает если не всё обо всех, то немало. Всё обо всех знает исключительно матушка. — Жив, — наконец произнёс Фаромуши. Он привык, что в молчании скрыто куда больше, чем в словах, и тяжело шёл на контакт с братьями после возвращения. Впрочем, они не донимали его больше необходимого. Как сейчас, например. — Это не ответ. «Это не ответ». Слова раздробились механическим эхом, разошлись по читальному залу, отпружинили осколками от каждой встреченной поверхности и собрались волнами обратно, чтобы повторить вновь сказанное, рассыпаться, разлететься и — изменить тональность. Скверно скопировать самого себя, породить искажения, наложиться, рассинхронизироваться и превратиться в гулкую какофонию, на фоне которой трещина, которая разделила лицо брата на две симметричные части, по которой эти части стали сдвигаться — одна вверх, вторая вниз — и изменяться в пропорциях, выглядела естественно. Как будто так и надо, ведь комната вокруг превращается в множество пятен, на которых нельзя сфокусировать взгляд, но по их цвету можно точно сказать: это полки, а это книги. Много-много книг, у которых почему-то нет формы, ни у чего теперь нет формы… Он моргнул. Посмотрел на нескольких братьев — «был же один, я помню ведь… одного?» — с обеспокоенными взглядами. Осторожно закрыл книгу и положил рядом с собой. — Со мной что-то не так? — спросил Фаромуши, вглядываясь в лица напротив. — Сложно сказать точно, — после молчаливого совещания сказал апотекарий и протянул руку. — Пойдём, осмотрим тебя ещё раз. Ещё раз? Впрочем, после возвращения их всегда осматривают. Потому что могут быть неочевидные последствия от долгой службы вдали от своих. Во рту после посещения апотекариона появился неприятный привкус. Фаромуши не мог точно сказать, на что похожий, однако невольно вспоминались баки для наращивания синтплоти для учебных экспериментов. Там всегда была какая-то слегка мутноватая жижа, которую все любопытные новобранцы хотели попробовать, однако наставники пресекали все попытки. Разумеется, всегда находился кто-нибудь изобретательный или достаточно наглый, чтобы попробовать — а потом плеваться от неприятного вкуса. Сам Фаромуши в рот не тянул непонятного, однако как-то его наказали, отправив помогать с подготовкой этой самой жижи. Нанюхался он там на всю свою жизнь. И теперь нечто подобное то и дело раздражало его язык. Странно, потому что выданная микстура на вкус была просто сладковатой. — Если галлюцинации повторятся, — вполне серьёзно сказал апотекарий на прощание, — то отправляешься в первую очередь сюда. Но если будешь слишком далеко, то пусть тебя отведут к матушке. Уж она-то знает, что делать. Конечно, знает. Съаде Алп известно всё, что беспокоит её бесчисленных генетических сыновей, и известно всё, что может это исправить. Иногда казалось, что леди-примарх вездесуща и всматривается из-за границы яви и снов… но это не было правдой. Она — в обеих лицах — знала исключительно потому, что слушала и наблюдала. Иногда Фаромуши задумывался, есть ли сходство между методами матушки Съаде Алп и леди Петры. Но материала было слишком мало, чтобы делать выводы. — Фаромуши? Он отвлёкся от мыслей и коротко кивнул окликнувшему его брату. Кажется, это Талбар, которого Фаромуши не видел… а сколько? Не с назначения во Второй, конечно. И не с момента возвращения. Здесь очень слабый свет, и примархи Второго легиона стоят в полумраке. Он сам стоит в глубокой тени, поскольку это одна из его прямых обязанностей: наблюдать и запоминать по приказу непостижимой Второй. Они ждут кого-то, кто должен прибыть в полнейшей секретности. Молчание столь напряжённое окутывает примархов, что ещё немного, и по комнате начнут появляться искры разрядов, затрещит статика — и тут со слабым шипением открывается шлюз, становится резко легче. Шестая леди-примарх входит одна, сжимая в руке свиток. И на её лице нет ничего. — Ты ещё здесь? — Талбар щёлкнул перед его лицом пальцами. — А… Да, — помотав головой, сказал Фаромуши. — Просто… задумался. Давно тебя не видел. Отвык… общаться. — Бывает, — пожал плечами Талбар. — Я из Пятого месяц назад только вернулся. А ты где пропадал? Впрочем, ладно, — и хлопнул ладонью по плечу. — Не моё это дело. Пойдёшь сегодня в оранжерею? Там, говорят, привезли что-то новенькое! То есть там будет небольшое столпотворение. Слишком шумное и полное жизни. Откуда у них в принципе такое количество поклонников возни с растениями? Это какой-то скрытый талант матушки, которая никогда не препятствует? Это просто жажда видеть что-то живое и безмолвное, не имеющее никаких секретов? Ответа, разумеется, нет. — Необязательно идти со всеми, — уточнил Талбар. — Сейчас там, наверное, слишком для тебя шумно. Ты не думай, я помню, что тебе пока трудно в шумных местах, где много братьев. Хочешь, спрошу, когда там почти никого не будет? Помедлив, Фаромуши кивнул. Чужая забота, чужая предусмотрительность… трогали. Где-то глубоко-глубоко внутри. В тени госпожи Ливё теряется ещё одна гостья, ожидаемая и неожиданная: тихая Съаде Алп, которая на самом деле Алп Съаде. Очень трудно объяснить, на чём зиждется уверенность, что это именно матушка Алп, однако никому это не требуется. Никто не спрашивает. Вторая изучает свиток, который ей отдала госпожа Ливё. Её лицо практически не меняется, только едва заметная складка на лбу показывает, что приказ ей не нравится. Скорее всего. — Как предполагается это провернуть? — передавая свиток брату, спрашивает Вторая. У неё ведь есть имя. У всех есть имена, но только тут они выскальзывают из памяти и рассыпаются на ничего не значащие обрывки звуков, разломанные дисгармоничные колебания, которые могут то увеличивать амплитуду, то… — Официально вы все уничтожены по приказу, — криво улыбается половиной рта госпожа Ливё. — Те, кто не подчинился и не сложил голову в самоубийственной атаке. Я не хочу вмешивать брата в… это. Вторая забирает свиток из рук своего брата. Тот хранит молчание, но вокруг него — напряжение. Тревога. Гнев. — Отец придумал изящный ход, — произносит Вторая. — Мы решили вопрос между собой, однако вовне это не вышло. Жаль, что… — Она постукивает свитком по руке. — Как всё-таки предполагается это сделать? Чтобы убедить прочих? Брат, — она поворачивает голову, — ты был предупреждён. Звуки в какой-то момент слишком гулкие, как будто Фаромуши находился в толще воды. Но это просто иллюзия, которая пропала, стоило лишь помотать головой. Так что он не стал обращать внимания, списывая на проблемы адаптации. Талбар говорил правду: в оранжерею привезли удивительные цветы. Крепкие и удивительно тонкие зелёные стебли тянулись вверх, наверное, метра на два или все три, узкие листья отставали лишь самую малость, а венчали это всё белые соцветия с длинными белыми лепестками. Росли они очень плотно, и рядом кто-то уже повесил табличку «пальцы просунуть не пробовать», но Фаромуши сомневался, что предупреждение будет иметь хоть какой-то смысл. Пытливый ум требовал проверять на практике и выворачивать наизнанку любое правило. Второй легион ходит по грани годами, едва найденный примарх принимает бразды правления, и это знает каждый внедрённый космодесантник из Двадцатого. Вторая — её имя превращается в обрывки звуков, в искры пыли на солнечном луче — пытается удержать их на краю, а потом, судя по всему, проводит откровенный и решительный разговор. Однако слишком поздно. — Отец не сомневается, что ты сумеешь создать идеальную обманку, — произносит госпожа Ливё. — Я должна вернуться с двумя отрубленными головами, ты понимаешь. — Потребуется время, — барабаня пальцами по локтю, произносит Вторая. — Но ты пришла не одна. — Нужно создать убедительное поле боя, — произносит Второй. — Сопротивление. — Я… готова пожертвовать несколькими сыновьями, — с запинкой, но хладнокровно произносит госпожа Ливё. — Это… предпочтительней, чем сражаться на самом деле. — Мы создадим, — говорит Вторая, переглянувшись с братом. — Мы заберём твоих сыновей, но обратный путь им будет заказан. Официально они погибнут, сражаясь с отступниками, которые пошли против воли Императора. А что касается твоих, милая сестра… Алп Съаде поднимает взгляд своих тёмных бездонных, что омуты, глаз. — Ты в порядке? Фаромуши вслепую отыскал лавку, которая точно выдерживала космодесантника, и сел на неё. В голове шумело неизвестно почему. Нужно было, видимо, с чьей-либо помощью медленно волочить ноги в сторону апотекариона, а может, по внутренней сети отправить им сообщение со всеми метками срочности, а может, сдаться и позвать матушку. Матушка придёт, может, даже обе, положит прохладную ласковую ладонь ему на голову, и боль обязательно уйдёт. — Фаромуши? — Вроде… полегчало, — заключил он и посмотрел на Талбара. Расплывавшегося на глазах, как и подошедшие другие братья, которые на множество голосов, такое множество, которого тут не было, задавали один и тот же вопрос, полный беспокойства и тревоги за замкнутого и нелюдимого брата, который вернулся… …вернулся?.. …но разве он… уходил?.. Алп Съаде выступает вперёд, тоненькая и безмолвная, смотрит глазами-омутами и негромко, перебирая плетения кружев на рукаве, монотонно говорит: — Сохранение этой тайны потребует особого подхода. Мы просим сестру подумать над теми вариантами, что мы можем предложить на рассмотрение. В любом случае, это не единственный визит, который предстоит нам с приказами такого рода… и вы не будете только вдвоём. — Вот как? — Вторая накручивает локон на палец. — Это приятно слышать. Отец просчитывает на несколько ходов. — Есть такое, — сухо произнесла госпожа Ливё. — Я не знаю, насколько далеко Он заглянул на этот раз, но если такое решение принято… — Мой брат верен идеалам Империума, — тонко улыбается Вторая, а Второй склоняет голову, выражая своё согласие со словами сестры. — Пусть это… не выражено открыто и громко. После тех действий… Второй фыркает, но кладёт руку сестре-близнецу на плечо. Всё верно, он едва не поставил всех вне закона, однако Вторая сумела переломить его образ мыслей, разъяснить и привести к Согласию — как мир, если подумать. Плохо, что об этом знает слишком узкий круг лиц… …он судорожно хватает ртом воздух, вырываясь из толщи жидкости, которая сейчас стекает по лицу, и надо бы разлепить веки, открыть глаза, понять, отчего слабое движение воздуха такое холодное и слегка затхлое… — Придётся пересмотреть существующие протоколы, — слышит он ровный голос генетической матери. — Он вновь проснулся. — Устойчивый мальчик, — одобрительно замечает голос генетической матери совсем близко, и он чувствует тепло надо лбом от ладони. — Фаромуши, дитя наше. Асфоделевые поля. Под черепом словно взрывается бомба, и поток информации накрывает его, поглощает, почти что топит… но Фаромуши цепляется за воспоминание о тепле, за мерзкий привкус жижи на языке, за голоса матушек, которые имели полное право уничтожить их… — Матушка… — сипит он, и его держат две руки, не дают упасть обратно и уснуть, погрузиться в дрёму в чане. — Ма… — Осторожней, Фаромуши. Он кое-как разлепляет глаза и, нашарив вслепую изгиб толстого стекла, очень осторожно садится на него. Рядом сидит матушка Алп, придерживает его рукой, а матушка Съаде просто стоит рядом, скрестив руки на груди. Тут холодно и темно, однако Фаромуши различает ряды капсул, где… спят? Он уверен, что внутри там братья, но не уверен, в каком состоянии. В лечебной коме? Едва ли… — Ты помнишь, что произошло? — спрашивает Съаде Алп. К сожалению, уточнений нет. Но это одновременно упрощает дело: Фаромуши медленно проговаривает и воспоминания о тайной встрече примархов, после которой Второй легион стёрли отовсюду, и о возвращении братьев и себя обратно в полной секретности, с уничтожением или сокрытием снаряжения, с блоками памяти, с попыткой адаптироваться обратно… — Этого… не было, да? — с сомнением спрашивает он. — В каком-то смысле, — неохотно произносит Съаде Алп и уходит в темноту. Алп Съаде печально улыбается и ласково гладит по голове. — К сожалению, тебе никогда не выйти отсюда с таким грузом, — говорит она. — Два легиона уничтожены, и самая память о них стёрта. Но ты упрямый мальчик, — улыбается она, пусть глаза полны грусти, — и никак не хочешь уснуть со всеми. Стать частью… корабля. Фаромуши не понимает, о чём говорит прямо. — Это обговаривалось перед тем, как мы вас забрали домой. Мы должны хранить секреты. потому мы предложили вам, нашим сыновьям, стать частью духа корабля. Стать его хором, вечно бдящим за благополучием живых. Никто, кроме нас, не услышит ваших голосов. Он чувствует, что матушка — обе матушки — опечалена таким исходом, но лучшего варианта просто нет. Не убивать же, не обрекать на гибель. — Матушка, — подумав, просит Фаромуши, — можно, я буду гулять по асфоделевым полям среди тумана? Мне кажется, такой сон… будет лучше. — Хорошо, мальчик мой. Он помнит, как одна матушка целует его в лоб, а другая оглаживает по щеке на прощание… …и под серыми небесами, среди пустошей, что покрыты цветущими асфоделями, он помнит только, что его никогда не оставят одного.