brick, meet window (наручник 2)

      — Межпространственные путешествия — это единственная вещь в науке, которая не была доказана, и связано это с невозможностью проведения эксперимента, который проверил бы данную гипотезу на подлинность. Даже если нам каким-то образом удастся создать устройство для перемещения через множество пузырьковых вселенных, все равно будет существовать целая сфера, к которой мы никогда не получим доступ. Это слепое пятно Вселенной.       Чонгук прикусывает внутреннюю сторону щеки и увеличивает громкость до тех пор, пока его барабанные перепонки не начинают разрываться от песен The Smiths. В любой другой день, когда он оказывался выставленным за дверь своей собственной комнаты, он слушал бы что-нибудь с большим количеством ударных, чтобы напрочь заглушить болтовню его соседа, пытающегося отсрочить момент своего мега-скоростного оргазма. Но сегодня один из тех дней, когда он не может игнорировать демонов, таящихся в его голове, и ему приходится признать, что он облажался.       Пиздецки облажался.       Каким-то образом один конкретный старшекурсник, образец для подражания и в некоторой степени уважаемый лидер, помаячил возле неглубокой оболочки человеческого существа Чонгука и его ледяного сердца достаточно долго для того, чтобы прорасти в нем с корнями. Один конкретный старшекурсник, который, по правде говоря, был не таким уж и взрослым, но который сделал пятилетнюю разницу в возрасте наивно-ребячливой и греховной одновременно. Тот самый старшекурсник, который ласково, мягко, с заслащенной братской нежностью сказал ему, что не заинтересован ни в каких отношениях.       Не то чтобы Чонгук действительно требовал от него каких-либо отношений; не то чтобы он собирался представить на международной выставке снимок того, как его собственные глаза превращаются в огромные розовые сердечки каждый раз, когда рядом находится Сокджин, палач его здравомыслия. Но если его каким-то образом отвергают еще до того, как он признается, какой тогда вообще смысл признаваться в своих чувствах?       Я человек и я нуждаюсь в любви. Это же твои слова, мудила из The Smiths, твои сраные слова.       Благодаря раннему знакомству с музыкой The Beach Boys и The Righteous Brothers Чонгук вырос с убеждением, что любовь похожа на полет. На превращение в супергероя без опасений стать отходной летучей мышью, как Бэтмен, и без страха того, что тебя укусит радиоактивный паук, отчего ты начнешь стрелять паутиной. Он очень хотел бы повернуть время вспять и выбить всю дурь из Брайана Уилсона, потому что на самом деле любовь похожа на бензопилу, которая бережно и ласково разъебывает тебя на кусочки.       Вскоре плаксивое завывание The Smiths прерывается сверхдраматичным криком кончающего Тэхёна. На пике наслаждения он произносит что-то вроде «ну, сколько я в этот раз продержался?», и тогда Чонгук распознает агрессивные вздохи и ругательства своего соседа. Он пытается увеличить громкость только для того, чтобы убедиться, что она на максимуме.       — Ох блять, — слышит он задыхающиеся хныканья Тэхёна.       На некоторое время за дверью воцаряется тишина: слышны лишь едва различимые звуки удовлетворенного дыхания. Чонгук немного отсаживается от двери, когда одна песня сменяется следующей, с более мощным битом. Поднимаясь на ноги, он вытягивает конечности и ждет, когда же ему можно будет зайти в комнату. Чонгук проверяет время на своем телефоне и одобрительно хмыкает. Что ж, на этот раз Тэхён сумел продержаться почти десять минут — совершенно новый для него рекорд, о котором Чонгук предпочел бы никогда не знать. Он напоминает себе не забыть принести соседу поздравительных вкусняшек.       Когда начинается мелодия Chances, дверь распахивается, и оттуда вываливается довольный Чимин, наполовину раздетый и сжимающий вторую половину своей одежды в руках. Тэхён обнимает его со спины: нижняя часть его тела прикрыта дверью, поскольку он не такой шустрый, как Чимин, у которого более чем достаточно опыта по переодеванию со скоростью света. Они оба пытаются напоследок нацеловаться вдоволь, как будто больше никогда не увидятся, и Чонгук закатывает глаза, после чего громко прокашливается, чтобы те, наконец, отлипли друг от друга.       Чимин слегка краснеет, смущенная крохотная улыбка прорисовывается на его уже люминесцентном, блестящем от секса лице.       — Ой, привет.       Тэхён смотрит на него с поднятыми бровями, его потная кожа раскраснелась до розового цвета такого оттенка, который, как думает Чонгук, лучше бы смотрелся на нем. И на Сокджине. На них вместе. Это действительно вызывает тошноту. Боже, он надеется, в его комнате не воняет их еблей. Ему и так уже пришлось дезинфицировать свой письменный стол после того, как Тэхён случайно проговорился, что они «может и да, а может и нет, но сделали это» прямо на нем.       — Ты вернулся.       — Я тут живу, — он протискивается мимо них, и Тэхён визжит, прыгая и пытаясь спрятать свой впечатляюще неадекватный член за дверью. Неадекватный, потому что Тэхён сейчас словно ученик средней школы, который возбуждается от самых незначительных вещей. Но впечатляющий, ведь он умудряется увидеть больше задниц в неделю, чем Чонгук в счастливые времена. Один шаг внутрь комнаты подтверждает — да, она насквозь пропахла этими извращенцами, и Чонгук натягивает свою рубашку на нос, после чего спешит распахнуть настежь окна. Когда весенний ветер нежно обволакивает его кожу, он закрывает глаза и расстегивает верхнюю пуговицу воротника. Он надел эту чертову рубашку только потому, что собирался сегодня признаться. Но его быстренько отшили.       — Дети, — он мысленно представляет себя в очень далеком будущем, потому что, боже, сейчас он просто терпеть не может малышню. — Сейчас я вам расскажу историю о том, как я встретил вашего отца… Когда меня отвергла единственная любовь всей моей жизни еще до того, как я смог признаться ему в своих чувствах… Кстати, мы вас не планировали.       Тэхён и Чимин продолжают стоять на пороге, хихикая и перешептываясь друг с другом точно так же, как они делают это, когда один убеждает другого, что «все в порядке, он спит». В это время Чонгук борется с запахами своим уничтожающим бактерии аэрозолем, который являлся его доверенным лицом в уничтожении агрессивного запашка от секс-марафонов его соседа по комнате, и спасал его, когда они втроем спорили, кто съест больше буррито, и тем самым превращали общажную комнатку в пасть огнедышащего дракона. Тэхён желает Чимину хорошо потренироваться и закрывает дверь. Он прислоняется к ней спиной и вздыхает, прикрывая глаза.       — Блять, я так вымотался, — говорит Тэхён.       — Если ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал, прикрой свое хозяйство, ради всего святого.       Чонгук видел член Тэхёна очень много раз для того, чтобы знать, что ему не нужно видеть его снова. Если бы Тэхён был достаточно мужиком для того, чтобы совершить преступление, и достаточно идиотом, чтобы его поймали, Чонгук не хреново так уверен, что на расстреле он смог бы узнать Тэхёна по его члену.       — Ой, — слышит он, когда парень начинает искать свои разбросанные вещи. Пока он расправляет какие-то трусы, чтобы натянуть их на себя, Чонгук продолжает свою антибактериальную атаку на тэхёнову сторону комнаты. Это лучшее, что он может сделать, чтобы избавиться от гнева. Это всегда заставляло его улыбаться... ну, как и то, когда он выходил во дворик, чтобы поубивать муравьев.       — Почему ты просто не скажешь ему о том, что разрываешься между двумя подработками?       Чонгук считает, что это нереально глупо, что Тэхён нереально глупый. Особенно для того, кто нереально умный и происходит из семьи замкнутых в себе гениев. Его двоюродный брат Намджун свободно владеет тремя языками, в то время как Чонгук, выросший с бесчисленным количеством репетиторов по английскому, все еще едва ли может составить грамматически правильное предложение на корейском. По его мнению, будь он в финансовом положении Тэхёна, он бы с радостью переложил все расходы на своего богатого бойфренда. Но сама мысль о том, что Чимин будет оплачивать то, что не должен, заставляет Тэхёна чувствовать себя максимально некомфортно.       — Потому что это звучит как начало очень фигового оправдания, — Тэхён достает свою форму для работы номер два. Это какой-то хипстерский прикид, который он создал самостоятельно, чтобы зацепиться за местечко продавца в музыкальном магазине. Рабочий костюм состоит из подтяжек, клетчатых вансов, галстука-бабочки и, почему-то, бини. А еще огромные очки, потому что куда же без этого блять. Магазину нужны были люди, которые выглядели так, будто действительно слушали винил, а Тэхён ну очень уж хотел иметь вторую работу, где мог бы наряжаться и притворяться кем-то другим на некоторое время. — К слову, спасибо за то, что позвал с собой в Италию, но у меня не получится, потому что я, типа, нищий.       — А он разве не знает, что ты обучаешься тут за счет огромного гранта, а не потому, что платишь реальные бабки?       — Знает, конечно, — Тэхён чешет затылок и, зевая, садится на кровать. — Возможно, он и не исключал того, что я могу просто позволять ему платить за себя. Вряд ли он против этого, просто… Я не знаю, мне кажется, если бы я правда так делал, он бы стал моим шуга-дедди.       — Как будто ты не уже его шлюшка, — снова закатывает глаза Чонгук и снимает с себя удушающую рубашку, яростно комкая ее, прежде чем снова упасть на постель. — А что плохого в том, чтобы быть шуга-дедди?       — Эй, с сексуальной фантазией у нас все в порядке.       — Ты буквально вчера жаловался на то, что твой член вот-вот отвалится.       — Он все еще висит на соплях, — Тэхён указывает на него пальцем, как будто без этого не ясно, о чем идет речь. — Ведь переход от нуля до ста процентов в сексуальном секторе чересчур травмоопасен для моего Флэша.       — Флэш? Надеюсь, ты назвал свой отросток Флэшем только потому, что кончаешь быстрее, чем Барри Аллен перебегает эту комнату, — Тэхён сердито смотрит на него.       — Ну вообще-то я зову его так потому, что с него начался серебряный век моей сексуальной жизни, так что спасибо большое за проявленный интерес.       — А твои сто процентов – это сколько? — возвращаясь к теме, весело поглядывает на соседа Чонгук. — Раз уж это ты, то сто процентов вполне могут сойти за один разок в неделю.       От услышанного Тэхёна легко затрясло от смеха, когда он еще сильнее укутался в свою постель.       — Один раз в день – это минимум.       Чонгук слегка давится.       — Не знаю, зачем я это спросил. Теперь я не могу перестать представлять себе это, — он снова начинает давиться.       — Ты смешной, — Тэхён поворачивается на бок и наклоняется вперед, подперев локтем свою голову. Чонгук почти отворачивается, потому что тот смотрит на него таким взглядом, который говорит, что он догадывается, что происходит в его голове. — Не то чтобы я не желаю обсуждать с тобой свою половую жизнь, но обычно ты не ведешь себя так уступчиво… Что случилось?       — Ты о чем?       — Я знаю, что ты учишься на танцевальном и, по закону, это делает тебя придурком, но ты не должен еще и прикидываться придурком сейчас.       — Твой парень учится на танцевальном вместе со мной, хочешь, чтобы я донес эту информацию и до него тоже?       — Да, он тоже танцует, но помимо этого он изучает психологию, и у него довольно высокий средний балл, — давит на него раздражающе нежным взглядом Тэхён, и в его голосе появляется что-то, похожее на «я готов выслушать тебя». От этого ощущение того, что Чонгук колоссально проебался, становится еще более реальным. — Ну так?       Чонгук пожимает плечами, пытаясь сделать это максимально небрежно, чтобы казалось, что его это не так сильно волнует. Он пытался заставить этот ужасный груз скатиться с его плеч, пытался притвориться, что узлы, образующиеся в его горле каждый раз, когда ему приходится повторять слова Сокджина, появляются просто потому, что ему нужно попить. Если он будет играть свою роль достаточно хорошо, думает он, то, может быть, все пройдет так, будто этого никогда и не было.       — Он сказал, что в этом не было ничего особенного.       — Так и сказал?       Нет.       — Да.       Правда была в том, что после того, как Чонгуку пришлось пройти через унизительные минуты объяснения поцелуя, который на вкус ощущался как кокосы и белый ром, тому самому парню, источнику всех его сексуальных, романтических и душевных расстройств, Сокджин сочувственно окинул его взглядом и печально сказал:       — Куки, мне так жаль. Это было совершенно не в тему, я был так пьян, я… мне нет оправданий. Я бы никогда не хотел доставлять тебе дискомфорт или причинять боль, ты ведь мне как младший братик, которого у меня никогда не было, мне так чертовски жаль. Ты сможешь когда-нибудь простить меня?       Простить его… в тот раз это почти заставило Чонгука рассмеяться, и, вероятно, он бы так и сделал, если бы не эта суровая тяжесть в груди. Было бы слишком банально назвать это разбитым сердцем, но, как не называй, сути это не меняет. Уму не постижимо, что Сокджин просил у него прощения за то, о чем Чонгук мысленно умолял его с тех пор, как Тэхён их познакомил. Он правда должен простить его за то, что та ночь стала лучшей ночью за все девятнадцать лет его земной жизни?       В пизду все это, с горечью думает Чонгук. Он усмехается.       — Он назвал меня своим младшим братом.       Тэхён морщится.       — Оу.       — Да. Но мне плевать, в смысле… плевать.       — Если тебя это хоть немного утешит, — снова зевает Тэхён, — думаю, он очень переживает из-за этого.       — Я не хочу, чтобы он переживал, — отвечает Чонгук. Я просто хочу, чтобы он полюбил меня остается не озвученным.       Тэхён вздыхает.       — Приходи ко мне на работу сегодня. Поищем парочку депрессивных пластинок для твоей эмо-коллекции. Какие-нибудь миксы о жалости к себе.       — У нас нет проигрывателя.       — Я одолжу его у Чимина. Он прямо тащится по старой музыке. Я не… я не понимаю этого, но она заставляет его улыбаться.       — Типа Эдит Пиаф и прочего дерьмеца?       — Типа Пегги Ли и Скримин Джей Хокинса. Что скажешь?       Чонгук переворачивается на живот и зарывается лицом в матрас. Он кладет подушку на затылок и делает глубокий вдох. И не выдыхает, пока у него не начинает кружиться голова.       — Я не особо хочу куда-то идти. Но если бы ты включил Echo & The Bunnymen, было бы замечательно.       Спустя несколько шуршаний и шаркающих шагов он слышит начало The Killing Moon и бормочет тихое «спасибо».       — Обращайся.       С двенадцати лет (с тех самых пор, когда он начал испытывать что-то, похожее на влюбленность) Чонгук ненавидел отношения и, в частности, сладкие парочки. Ему было все равно, с кем встречаются знаменитости (хотя в глубине души он любит Питта и Джоли больше жизни) и что происходит в личной жизни его одноклассников. Парочки всегда выставляли свои отношения напоказ, и все, что они делали, было ли это откровенно романтично или нет, вызывало у Чонгука рвотный рефлекс. Но даже при всей этой ненависти он не мог отрицать того влияния, которое каждая влюбленная пара оказывала на его представления о романтике.       Его родители не были образцом самых идеальных и искренних отношений (все вокруг знали, что секретарши его отца часто становились его любовницами и что мамин инструктор по йоге был чересчур дружелюбным), но они ведь выбрали друг друга, в конце концов. Эти отношения научили Чонгука тому, как важно быть честным со своим возлюбленным. Он не особо в курсе дел Брэда и Анджелины, но их любовь научила Чонгука, как важно выглядеть чертовски горячим рядом со своей второй половинкой.       И, наконец, его сосед по комнате Тэхён и его… и молодой человек его соседа по комнате по имени Чимин, самая надоедливая, чрезмерно ванильная парочка, с которой он когда-либо имел неудовольствие столкнуться. Более худшим, чем просто столкнуться, был факт того, что он практически жил вместе с ними. И он не понимал, мучали ли они его таким образом или их просто неправильно воспитали — может, всего понемногу, — но они никогда не стеснялись показывать все возможные варианты любовных ласк прямо в его присутствии.       Словно они специально напрашивались на то, чтобы в один прекрасный день Чонгук вышиб им мозги.       — Я пожарил яйца.       Несколько лет учебы на дому и еще несколько лет избегания большинства своих одноклассников привели к тому, что Юнги действительно хорошо умел вести себя тихо. Ему было несложно отойти на задний план на столько, насколько подавленно он себя чувствовал. Тем не менее, молчаливое общение с Сокджином на прошлой неделе было для него настоящим адом.       Конечно, Сокджин этого заслуживал. Конечно, он извинился. И, конечно, он делает все возможное для того, чтобы Юнги простил его, готовя его любимую еду и пытаясь наладить отношения. И конечно, блять, он выглядит аппетитно и чертовски ебабельно в этих джинсах. Но, как бы сильно Юнги ни хотел его простить, как бы сильно ему ни хотелось забыть об этом — что, на самом-то деле, не было такой уж большой проблемой — обо всем, что случилось; как бы сильно он ни убеждал себя в том, что на протяжении последних трех лет он был главным человеком в жизни Сокджина, что между ними было что-то, даже если у этого не было названия — несмотря на все это, образ целующихся Сокджина и Чонгука становится коллажем в центре его сознания, и все, что он может видеть, — это их дико сплетающиеся языки. С этой гифкой на повторе простить его кажется невозможным. Почти таким же невозможным, как очертания задницы старшего в этих джинсах. Это тяжело.       Так что к черту эти сраные яйца.       Сокджин заметно расстраивается из-за того, что Юнги на него не реагирует. Для человека, который знает Юнги лучше, чем кто-либо другой, он, кажется, забыл, как долго тот может обижаться. Его рекорд — пять лет, семь месяцев, две недели и один день. И все из-за того, что его не поставили в первую линию на дурацком футбольном матче еще в средней школе.       — Я думал приготовить что-нибудь другое на ужин, – снова пытается завести разговор Сокджин. — Может быть, спагетти. Как тебе?       Юнги закрывает двести-миллиметровый объектив своей камеры крышкой перед тем, как положить ее в сумку. Он хватает ключи со стола и направляется к выходу. Ни «пока», ни «увидимся», ни «давай я тебя быстренько трахну». Только брезгливое «не забудь про съемки».       Когда Юнги впервые встретился с Сокджином, они оба были на пороге вступления в ряды специалистов своей индустрии. Для Сокджина это был первый модельный опыт в профессиональных съемках, а для Юнги это была первая профессиональная фотосессия. Ни один из них не намеревался работать в сфере моды, но это, все-таки, было маленьким шажком по будущей карьерной лестнице.       Поскольку они оба были новичками, никто не был любезным настолько, чтобы официально представить их друг другу. Юнги велели снимать, Сокджину велели выглядеть красиво. Эти инструкции были столь же бесполезными, как если бы кто-то сказал дереву стоять крепко, а небу — быть, мать его, голубым. Возможно, именно из-за этих ролей, в которые они были втянуты, они смогли поладить так, как могут поладить только фотограф и его модель. Все это время их глаза были прикованы друг к другу внешними звуками какой-то популярной песни и щелчками затвора, а также внутренними сигналами, которые они посылали на параллельных путях своих мыслей. То есть, они представляли, что эти пути существуют. По окончании съемки их погладили по головке, после чего им вручили трафаретные рекомендательные письма. А затем, еще до того, как они покинули здание, Юнги и Сокджин переспали в кабинке туалета. Черт, они даже толком не представились друг другу, пока оба не оказались окутанными пеленой эйфории и сжатых в тисках нервов.       С тех пор они стали захаживать друг к другу на работу и играть свои роли. Почти все были в курсе, что Сокджин позировал только для Юнги, а Юнги, в свою очередь, не направлял камеру ни на кого, кроме Сокджина. Говорят, что «картина забирает часть твоей души». Вероятно, это лучший способ подвести итог тому, чем они стали. Юнги сделал достаточно фотографий Сокджина, чтобы считать себя жнецом душ. Даже, может быть, ангелом маленьких смертей. Не просто маленьких смертей как сотрясающих волн от разрушительного, скручивающего пальцы удовольствия — это были маленькие смерти от разбитого сердца, от разочарования и утраты иллюзий. И если он был ангелом смертей, то Сокджин был ангелом вечного хаоса, который питался болезнями и стеклянным ангстом.       — Это для каталога или для твоего портфолио?       Выдернутый из бездны своих воспоминаний и тревог, Юнги хмуро смотрит на своего «помощника» — студента, отчаянно пытающегося получить опыт в сфере фотографии. Этот ребенок был темноволосым, долговязым и отчаянно нуждающимся в некотором упорстве, а еще он стоял слишком близко для того, чтобы кулаки Юнги сдержались и не съездили ему по лицу.       — А ты идиот или идиот?       Паренек заикается и стыдливо кривит улыбку.       — Прости. Я просто… в шот-листе написано…       — Что там написано? — Юнги немного смягчает свой голос, потому что он понимает, что человек, на которого он зол — это ангельское благословение, сидящее перед его камерой, а не этот тощий, легко смущающийся стажер, которому не платят за его услуги, потому что, ну, нет.       — Я… ну…       — Послушай, эм… — Юнги прикусывает губу и щурит глаза, ища в глубине своего сознания необходимую информацию. Ничего не всплывает. — Прости, как твое имя, еще раз?       — Вернон.       — Точно, эм… тебе нужно научиться использовать слова по назначению, хорошо? Я не смогу понять тебя, если ты будешь только заикаться и молчать.       — Хорошо, — Вернон выпрямляется и чуть приподнимает подбородок. — В шот-листе указано, что следующие снимки – обнаженные. А я просто, — он замолкает и прочищает горло под пристальным взглядом Юнги. — Просто, если это для каталога, мы не можем этого сделать.       Существует слишком много способов, которыми студенты могут обманывать учебный офис, и Юнги активно использует все из них. Он считает, что если колледж сажает его на свой хуй увеличением платы за обучение (разве их волнует, что ему это не по карману?), то и он может сажать колледж на свой любыми методами, которые придумает. Один из них – это волонтерские съемки для ежемесячного каталога вуза (бесполезная брошюрка с предупреждением студентов о предстоящих изменениях, проще говоря – пустая трата бумаги, ведь все то же самое пишут и на официальном сайте). Для этих фотосессий учебный офис разрешил ему пользоваться студией бесплатно столько, сколько он захочет. Чаще всего Юнги врет, что съемки займут больше времени, чем на самом деле, чтобы он смог быстро отснять фото для каталога и заняться снимками для своего портфолио.       Он ухмыляется и похлопывает Вернона по плечу.       — Мы делаем и то, и другое. Теперь пришло время портфолио.       — О, – улыбается Вернон, как будто он ждал, когда же Юнги скажет это. – Конечно. Да. Тогда приступим к следующему кадру.       — Параметры?       — Эм… обнаженная, пятьдесят миллиметров, фотокамера Nikon F, — Вернон смотрит на шот-лист в своем телефоне. – Эм… освещение в стиле Рембрандта.       — Окей, — Юнги кладет на стол свой Canon 7D и кивает в сторону осветительного оборудования в углу студии. — Приготовьте свет, пожалуйста.       Когда Вернон уходит, Юнги пытается сфокусироваться на подготовке нового фотоаппарата. Он сосредотачивается на том, чтобы вынуть объектив цифровой камеры и переставить штативы, а не на раскаленном добела лазерном взгляде Сокджина, вонзающемся в него. Но сокджиново молчание такое же отвлекающее, как и его красота, и Юнги может найти в нем больше смысла, чем во всей библиографии Льва Толстого. Однако, его упрямство остается в лидерах, и он не дает себе слабину оглянуться назад.       Свет зажигается слишком скоро, и Юнги приходится взглянуть на него. И, господи, как же больно смотреть в его глаза. В эти виноватые, ласковые и по-своему безжалостные глаза.       Команда из четырех человек, включая Вернона, стоит позади Юнги, когда он наводит объектив своей камеры. Он обнаруживает, что может говорить с Сокджином только через ее линзу.       — Снимай свою одежду.       Даже через стекляшку шок и потрясение Сокджина — как будто ему дали пощечину — разрывают горло Юнги. Но, в то же время, это вызывает волну удовольствия в глубине его сердца. Старший не шевелится, не закрывается пиджаком сильнее и не порывается стянуть его с себя. Он просто сидит и смотрит спокойно, вызывающе.       Юнги вздыхает.       — Джин…       — Ты серьезно? — на этот раз Сокджин двигается, обхватив себя руками. — Прямо перед…?       — Я уже видел тебя голым, раздевайся.       Он снова замирает. Его глаза перебегают с лица Юнги на лицо Вернона, с лица Вернона на лицо Кристал, с ее лица на всех остальных, и обратно. Не от раздевания ему некомфортно — он много раз нагим позировал для Юнги. Ему некомфортно от того, что на него будет смотреть кто-то еще, и Юнги это прекрасно знает. Он знает и использует это как орудие пытки. Потому что он всегда его мучает. Потому что они всегда мучают друг друга.       — Но…       — Господи Боже, — Юнги расслабляет руки и кладет камеру рядом с собой. — Просто сними это.       Они пристально смотрят друг на друга, вступая в психологический спарринг. Юнги понимает, что каждый из них старается заставить другого сдаться, но побеждает ничья, поскольку команда сама решает покинуть студию. Впервые у них не получается причинить друг другу боль. Юнги думает, что бы это могло значить.       Сокджин выглядит так, словно хочет что-то сказать, скорее всего, спросить его, зачем он устроил этот спектакль. Но он не спрашивает. Он просто стягивает с себя всю одежду и бросает ее в кучу в уголке.       — Повернись, — приказывает Юнги, и Сокджин подчиняется, изгибы его ягодиц заполняют визир фотокамеры, достаточно гибкие для того, чтобы заставить Юнги громко сглотнуть. — Снимаем одним дублем, смотри на меня.       Сокджин поворачивается, и в тот же миг их глаза встречаются, а во рту Юнги совершенно пересыхает. Глядя в эти широко раскрытые, сверкающие вселенные, он снова тонет в них, как это происходит всегда. Пухлость чужих губ тормозит его разум и ненадолго выбивает Юнги из колеи. Он делает фото.       Первый кадр всегда задает настроение для всей последующей съемки. Этим двоим было достаточно только одного кадра, чтобы понять, что должно быть дальше. Одно указание, и Сокджин уже берет на себя инициативу. Они проходят через несколько поз и кадров, прежде чем один из них снова заговорит. В этот раз это Сокджин.       — Ты лицемер, — небрежно говорит он, усаживаясь на стальной табурет. Холодность его голоса, вероятно, стала результатом уверенности, которой он набрался, отвернувшись от Юнги. Поэтому, естественно, Юнги просит его снова посмотреть в его сторону, а потом спрашивает:       — Почему это?       — Я не принадлежу тебе, — это его ответ, который оказывается еще более уверенным, чем предыдущий. Даже когда их глаза соревнуются, кто же первым не выдержит напряжения. — Забыл? Мы можем встречаться, с кем захотим, вот что ты мне сказал, когда я застукал тебя с этим… ну, дохрена с кем, так что какая разница?       — У тебя, конечно, очень избирательная память…       — Вот как? Неужели все было не так? А что же тогда ты имел в виду?       — Я имел в виду то, что я могу спать с кем угодно и что ты можешь спать с кем угодно до тех пор, пока секс друг с другом остается у нас в приоритете.       — Пиздеж.       Юнги делает новый кадр, пытается надавить указательным пальцем на кнопку с такой силой, с какой захлопывают дверь или телефон-раскладушку, а Сокджин просто продолжает вести себя натурально.       — Даже если я сказал что-то другое, это всегда было правилом. Всегда.       Сокджин не насмехается, но то, как наигранно он закатывает глаза, заставляет Юнги подумать, что он именно это и делает.       — Должно быть, твоя задница завидует тому количеству дерьма, которое выходит из твоего рта.       Так было всегда. Просто отвратительно. Конечно, большая часть вины за все это лежит на Юнги, потому что он не мог заставить себя сделать их отношения официальными или представить Сокджина как своего парня, а не как соседа по квартире. Но родственные души не должны были вступать в брак, чтобы знать, что они принадлежат друг другу. Волкам не нужно представляться парой, чтобы блядские люди знали, что они связаны на всю жизнь. Юнги не нужно было писать свое имя на последнем куске пиццы, чтобы все здравомыслящие люди знали, что этот кусок его. Так ведь?       — Почему тебе неприятно от того, что я поцеловал кого-то, когда был таким пиздецки пьяным? Это не должно тебя волновать.       Не должно. Юнги это понимает. Они трахались с другими людьми более чем достаточно для того, чтобы он был уверен в силе связи между ним и Сокджином. Они сходились и быстро расставались с новыми партнерами только для того, чтобы снова оказаться в объятиях друг друга. У них просто были свободные отношения, черт бы их побрал. Юнги кусает губы с большей концентрацией, чем это необходимо человеку, и делает еще больше фотографий. Он на мгновение опускает камеру, глядя на Сокджина прищуренными глазами, и цепляется за него.       — Когда мы встретились, я не думал, что мы увидимся снова, — начинает он, щелкая вспышкой. — Но… Заниматься сексом и ругаться — вот в чем мы действительно хороши. И каждый раз, когда мы ссоримся, я думаю только о том, как же чертовски глупо с твоей стороны думать, что я считаю тебя чем-то большим, чем просто ротиком для моего члена. Вот в чем я себя постоянно убеждал. Что все это временно, что это не имеет значения, и…       Сокджин вздрагивает, но быстро собирается и позирует для следующего фото. Щелк.       Юнги продолжает снимать, приближаясь.       — Тогда, в ту ночь, ты и этот… ебучий сопляк. Это было больно. Адски больно. Ничего подобного я никогда раньше не чувствовал и никогда не хочу почувствовать снова, — щелк. — Теперь я понимаю, что все это, черт знает как это назвать, очень важно для меня. И я знаю тебя... каким бы пьяным ты ни был, ты бы никогда не поцеловал его, если бы ты не хотел.       Еще несколько шагов, и расстояние между ними значительно сокращается. Но Юнги не опускает объектив. Он продолжает делать все более близкие кадры.       — Скажи мне, только честно… я опоздал?       Ты спишь с ним? Он тебе нравится? Ты любишь его? Между нами все кончено?       Он все же убирает камеру, словно разрушая стену между ними, и смотрит Сокджину прямо в глаза. Он оказался достаточно близко для того, чтобы быстрые, торопливые вдохи старшего стали его воздухом. Иногда они меняются ролями, иногда это Сокджин забирает его дыхание, но, так или иначе, это все они.       Сокджин дрожит, опустив глаза на губы, что так быстро приближаются к его губам. Он качает головой, но только слегка, что никто другой, кроме Юнги, не распознал бы этого движения.       — Это нечестно.       Прижимаясь открытым ртом к его обнаженной шее, Юнги шепчет:       — Что именно?       И он почти чувствует, как тает Сокджин.       — Ты не, — Сокджин делает паузу, втягивает воздух и набирается смелости, чтобы оттолкнуть Юнги — и он делает это нежно, так нежно, как Юнги больше всего ненавидит. Сокджин всегда будет делать все, даже самые жестокие вещи, нежно. Он улыбнется с искренним, сочувствующим взглядом и в это же время вонзит вам в живот мясной нож. — Ты не имеешь в виду то, что говоришь.       — Но я говорю правду…       — Я знаю, что нет, — смотрит вниз Сокджин.       Они оба уже много раз манипулировали друг другом. У обоих были свои тактики предотвращения подобных попыток манипуляции, но ни один из них не пытался от них уклониться.       — Что заставило тебя так думать, м? — еще один поцелуй, только теперь с еще большим укусом.       Он пробегается кончиками пальцев по коже старшего, спускаясь по плечу к бедрам, вдавливая большие пальцы все глубже, массируя ими круги. Он практически чувствует мурашки Сокджина и в то же время выдыхает с огромным удовольствием. Обхватив его талию своей рукой, Юнги тянет его на себя, и Сокджин такой покорный, как ему хочется. Сокджин выше его, но это никогда не было определяющим фактором в их отношениях. Не имело значения, кто был выше, кто доминировал, а кто подчинялся, они оба контролировали друг друга, оба были друг у друга под каблуком.       Он снова целует шею старшего, на этот раз проводя языком вниз к предплечью.       — Почему ты думаешь, что я лгу? Ты — все, что мне нужно, все, чего я желаю, ты — моя единственная причина, чтобы что-то делать.       Сокджин откидывает голову назад и крепко зажмуривает глаза, его шипение вырывается с самой глубины его горла. По тому, как его пальцы начинают впиваться в шею Юнги, они оба знают, что дальнейшее сопротивление бесполезно.       — Почему я позволяю тебе встречаться с любыми людьми и не расстраиваюсь, а ты не можешь сделать то же самое для меня?       Юнги, любитель учебы и большой ценитель образования, будучи весьма начитанным и в плане художественной литературы, и в плане психологических исследований, никогда не жалел о том, что являлся умным. Но в этот момент он искренне жалел о том, что может читать Сокджина так хорошо, что ему не нужно говорить о чем-то прямо, чтобы Юнги все понял. Он опоздал.       Он убирает руки, отстраняется от обнаженной талии Сокджина и шагает назад.       — Он тебе нравится.       — Что?       — Мне было похуй на всех, с кем я трахался, — его голос переходит в шепот, становится чем-то тошнотворно сладким и гладким, чтобы Сокджин не напрягался. И, раз уж то количество людей, которые пытались натравить его и сопляка друг на друга, совсем никого не смущало, он должен был сохранять спокойствие. — И тебе всегда было похуй на тех, с кем спал ты. Но в этот раз, этот ребенок… он нравится тебе. Поэтому все по-другому.       Внезапно Сокджин тянет его на себя, заключает в объятия и сталкивает их губы друг с другом, как будто пытается его раздавить. Но, когда они отстраняются, голос Сокджина звучит тихо и ласково.       — Я сказал ему, что это было ошибкой.       — Почему он? — Юнги сжимает чужую руку, которая лежит на его щеке, своей, и успокаивающе ее поглаживает. — Он только и делает, что ходит за тобой по пятам, как какой-то щенок. Он — маленький мальчик, выдающий себя за мужчину. Что он может дать тебе?       — Он милый.       Юнги бледнеет.       — Милый? А я — нет?       Когда Сокджин не отвечает, Юнги откладывает камеру в сторону и продолжает свое страстное нападение на шею старшего, позволяя одной руке пробраться к члену Сокджина, а другой — вцепиться в его волосы. Иногда ему кажется, что Сокджин — музыкальный инструмент, а Юнги — эксперт в том, какие движения нужно сделать, чтобы услышать желанные ноты.       — Ты ему не нравишься, — лжет он, глядя Сокджину прямо в глаза. Старший сотрясается в ритме пульсаций той эйфории, что проходит сквозь его тело. — Ты же знаешь это, правда?       — Знаю, — вздохнув, уверенно заявляет Сокджин и изо всех сил старается не упасть в обморок.       Тэхён был очень сильно влюблен в Сокджина в свои первые дни в университете. Он следовал за старшим повсюду, таская ему книжки, всегда предлагая свое пальто, когда на улице было холодно, и делая другие подобные вещи… но Юнги это никогда не беспокоило. Он просто потешался над ним наедине с собой, поскольку с Хосоком тогда эта тема была под запретом ввиду его дикого краша на Тэхёна.       Это не волновало Юнги не только потому, что у них с Сокджином тогда все было отлично, но еще и из-за того, что Тэхён не нравился Сокджину. Между ними не было взаимных чувств, влечения или похоти. Все это было односторонним. Так что смеяться было легко.       Но с Чонгуком все было иначе. Он ворвался в их жизнь буквально с огромными глазами, в которых искрилось любопытство и весьма сдержанная живость, и с улыбкой, ради которой Сокджин был готов сделать все, что угодно. Юнги сразу осознал, что такое Чонгук. Он – угроза. И ничего более.       — Как насчет пластинки Television?       — Не хочу.       — Может, Сьюзи и Банши?       — Бля, только не это.       — Ладно, — Тэхён останавливается посреди прохода, держа руки по обе стороны от шкафчиков, наполненных старыми винилами. — Я же знаю тебя.       — Вообще не знаешь.       — Ты любишь кроликов, ненавидишь быть третьим лишним в нашей комнате, не понимаешь сути спортивных соревнований, но обожаешь в них участвовать.       Чонгук равнодушно пожимает плечами.       — Ничего такого, чего бы не смог узнать человек, поговорив со мной чуть больше секунды.       — У тебя есть одна песня, которую ты слушаешь, когда очень счастлив, и ты намеренно избегаешь того, чтобы включать ее регулярно. А еще у тебя есть около пятнадцати альбомов, которые ты не можешь не слушать, поскольку вечно страдаешь от любви-       — Я не страдаю от любви.       — Да-да, все мы так говорили, — Тэхён кладет руку ему на плечо и улыбается дерзко и сочувственно. — Узнали, согласны. В любом случае, пятнадцать альбомов, депрессивный пост-панк, шугейзинг, новая волна…       — Чего тебе надо от меня?       — Тебе посчастливилось оказаться в раю грустненьких эмо-треков, — Тэхён раскидывает руки ладонями вверх. Он — принц, а магазин грампластинок — его королевство. Не то чтобы он знал, что с этим делать. — Только если ты не…       — Если я не что?       — Если только ты не успел избавиться от жалости к самому себе, — наигранно тяжело сглатывает Тэхён. — Пожалуйста, только не говори мне, что ты уже перестал себя жалеть. Если я не получу недельную дозу твоего нытья, я распадусь на мелкие частицы.       — Все в порядке, не переживай, — Чонгук смотрит на потрепанную пластинку Swell Maps. Он теребит пальцами потертые углы и на мгновение задумывается, была ли она когда-то новой и желанной. — Ничего такого, чего бы не исправили сон и пицца.       — Знаешь, — отвечает Тэхён через минуту, занятый или притворяющийся тем, что занят сортировкой альбомов по годам. — Тебе стоит попробовать снова.       — Что попробовать?       — Мы что, снова играем в дебилов?       — Прости, мне очень нравится эта игра… но зачем мне опять унижаться? По-моему, он довольно ясно дал понять, что не заинтересован.       — Он попросил прощения, — ухмыляется Тэхён. — А мне Чимин дважды велел отвалить и пригрозил обратиться за судебным запретом, и я не приукрашиваю, я просто… мне кажется, что Джин-хён не отшивал тебя.       — Судебный запрет? — изумленно хлопает глазами Чонгук. — Господи, Тэ, я не такой, как ты. Я не ебаный психопат.       — Я не говорю о том, что тебе нужно игнорировать его желания. Я просто хочу сказать, что он никогда не велел тебе отвалить. Он просто извинился. Ты все еще можешь быть рядом с ним.       — Как друг? Как просто друг?       Тэхён пожимает плечами.       — Начинают с дружбы, разве нет? Неужели тебе не хотелось бы выйти замуж за лучшего друга?       — Если я каким-то образом женюсь на тебе, то это точно не будет сознательным решением.       Как только эти слова слетают с его губ, Чонгук сожалеет о том, что родился. Тэхён широко улыбается.       — Ты только что признал, что я — твой лучший друг… Гук…       — Завались.       — Знаешь, тебе следует подумать о моем лучше-дружеском совете. Даже при том, что я считаю тебя отвратительной парой для Сокджина.       — Это ты меня так поддержать решил?       — Не, я просто говорю, что ты… капризный, чувствительный, ревнивый, хронически недовольный. В то время как Сокджин… вообще другой.       — Иди нахуй, я был бы хорошим бойфрендом для него.       — Как это? Он красивый, высокий, клевый, с ним легко разговаривать, если ты уже прошел третий уровень Марио Карт. А ты — это ты.       Чонгук затихает и прищуривает глаза, а Тэхён пытается сдержать усмешку, но не может.       — Я знаю, на что ты намекаешь, засранец.       — Но тебе это нравится, правда? — Тэхён, думая, что выглядит круто, прислоняется к одному из шкафчиков, а Чонгук продолжает смотреть пластинки, медленно прохаживаясь.       Да, он прав. Он совершенно прав.       — Я не куплюсь на это так просто, мое имя не Чимин.       Продолжая шагать по проходу, Чонгук слишком поздно замечает выставленную ногу Тэхёна и поэтому не может удержаться, чтобы не упасть лицом прямо под альбом Joy Division. Он ненадолго задумывается о том, чтобы просто остаться там разлагаться, но, в конце концов, поворачивается на спину и видит перед собой склонившегося над ним Тэхёна.       — Будь аккуратнее.       Весенняя погода была прохладной и заставляла Чонгука молиться о том, чтобы лето никогда не наступало. Ждать Сокджина в ледяной мороз он еще мог. Он всегда приносил с собой два горячих напитка, чтобы они могли насладиться ими во время прогулки — что-то вроде миниатюрных обогревателей. Ожидать Сокджина весной, когда бутоны цвели так красиво, а ветерок обдувал так нежно, он еще мог. Ждать Сокджина под палящим солнцем, когда одежда промокает от пота и когда невозможно нормально дышать, он не мог.       (Или он просто убеждает себя в этом, чтобы почувствовать, что, возможно, у него все не так плохо, как он думает. Как все думают. Как, несомненно, и есть на самом деле.)       Замочная система входа в многоквартирный дом начинает гудеть, и дверь открывается. Сокджин выскакивает наружу, и Чонгук пытается напомнить себе, как дышать. Он тормозит на полушаге и застывает, как вкопанный. Чонгук отталкивается от кирпичной стены и кивает ему, кланяясь чуть меньше, чем необходимо, и его мать бы отчитала его за это, если бы она была свидетелем такого неуважения.       — Я думал, ты не придешь, — говорит Сокджин, наконец-то отойдя от оцепенения.       Чонгук коротко смеется и предлагает старшему соевый чай латте, опустив глаза в землю.       — Чтобы отпугнуть меня, потребуется нечто большее, чем поцелуй.       — В самом деле? — смеется Сокджин, беря стаканчик и соприкасаясь с младшим пальцами, как это было миллион раз до этого. Миллион и один холодок пробегает по спине Чонгука. — Даже если он был невероятно мокрым, грубым и…       — И источающим запах перегара? Да, даже так.       Начинается знакомая тишина, Чонгук смотрит куда-то вверх, а Сокджин — назад.       — Мне правда жаль. Опять же, я… я правда не знаю, что на меня нашло.       — Если верить парочке свидетелей, то около десяти порций пина колады.       Сокджин снова смеется, на этот раз искренне, напоминая Чонгуку о том, что значит быть рядом с ним, и о ценности его существования. И снова разжигая пламя в душе от мысли о том, что он является причиной улыбки этого ангела.       — Это еще ничего, — пожимает плечами он. — Меня мог поцеловать кто-нибудь и похуже.       — Да? — они идут в ногу друг с другом, Чонгук инстинктивно вытягивает руку, и ее встречает рука Сокджина, чтобы они смогли идти под ручку. — Например, кто?       Чонгук задумывается и пытается почесать подбородок, но, поскольку обе руки заняты, у него получается только поцарапать крышкой напитка по подбородку.       — Ну, например, сорокалетний я, Джексон Ван… или гоночная собака в отставке.       Снова хихикая, Сокджин игриво пинает его локтем.       — Я лучше отставного гоночного пса? Ты уверен, что я заслуживаю такого высокого места в рейтинге?       — Конечно. И так-то эта собака выиграла много гонок в былые времена, так что ты можешь гордиться собой.       — Ага, обязательно. Как дела в общежитии-ака-развратном-секс-притоне?       Чонгук тяжело вздыхает.       — Хён, они делают это везде. Все время. Каждый раз, когда я захожу в комнату, там пахнет песнями Free Love и Summer of ’69. Я уже не выдерживаю, понимаешь? У Чимина есть своя квартира, почему они не могут трахаться там?       — У него именно квартира с кухней, ванной и более чем с одной уборной? Или это просто коробка с коммунальными душевыми?       — ...Оу.       — Ага, — сочувствующе оглядывает его Сокджин. — В общаге стены потолще. Так что вряд ли ты сможешь изгнать Чимина оттуда.       — В отличие от Тэ, он мог бы позволить себе новые апартаменты, знаешь? Он при деньгах.       — Может, ему нравится его чуланчик. А ты всегда можешь приходить ко мне.       Жар заливает его щеки, когда они наполняются кровью и краснеют, словно стены отеля «Оверлук».       — Юнги-хён, вероятно, убьет меня. Задушит меня подушкой или насыплет яду в мою кружку.       — Он слишком ленив для этого, тебе не о чем беспокоиться, — мимолетная печаль, предательская дрожь в его голосе не остаются незамеченными Чонгуком, у которого каждый звук и каждая частота голоса Сокджина распознаются системой его ментальной библиотеки звуков Джин-хёна. — К тому же, его там сейчас нет.       — Он переезжает? — Чонгук изо всех сил старается не казаться обрадованным такой новостью, он правда пытается, но серьезно, что ли? Это слишком хороший шанс для него. Не то чтобы никто из них не мог позволить себе отдельную квартиру. Они все — за исключением умнички Тэхёна — сидели на шеях своих родителей. Но они являлись единственными, у кого была логика, а Сокджин был умен достаточно для того, чтобы не платить бешеную аренду в одиночку.       — Он и для этого слишком ленивый. Просто решил сменить обстановку, думаю.       — Вы что, поругались?       Какое-то время Сокджин не отвечает, и Чонгук уже готовится к тому, чтобы сменить тему, вспомнить эпизод из недавнего телешоу или поговорить о каком-нибудь крутом ресторане. Но ему не приходится.       — Типа того, — наконец отвечает он. — Но я предпочитаю делать вид, что все в порядке.       — Ты можешь рассказать мне.       Его надежда — чертова манера его голоса повышаться к концу предложения — очевидна. Чонгук с таким же успехом мог бы сказать «пожалуйста, скажи, что вы поссорились так сильно, что никогда больше не помиритесь». Сокджин протягивает руку и щиплет его за щеку.       — У нас все хорошо. Но, раз уж он приуныл, не хочешь ли ты занять его место и составить мне компанию на этом по-настоящему претенциозном мероприятии?       Чонгук пытается игнорировать то, как слегка дрожит его рука, обвиняет в своих внезапно вспотевших ладонях его горячий шоколад. Но он с треском проваливается. Это просто не может быть свиданием, но неужели это свидание?       — Это вечеринка?       — Можешь называть ее так. Это весьма формальный банкет, который устроили для некоторых студентов с театрального. Будет что-то вроде пирушки для пополнения социального капитала с кучей алкоголя.       — Я пойду, если обещаешь не целовать никого другого, — легко шутит он.       Сокджин медленно улыбается, и улыбка эта растягивается все шире, касаясь каждой поверхности его неземного волшебного лица.       — Вообще-то, я хотел бы пообщаться с ночными бабочками.       — Нет!       — Да!       — Ты не можешь убить этого ребенка за то, что он влюблен в него.       Юнги переводит свой взгляд с окна кафе, через которое он наблюдал за тем, как парочка, одетая в одинаковые футболки, занималась тем, что выглядело как попытка вдохнуть легкие друг друга, на Хосока, что сидел напротив него. Он цокает языком, быстро вытирая нижнюю губу, прежде чем взять свой холодный кофе без кофеина.       — Могу.       — Слушай, он мне тоже не особо нравится, но ему же примерно двенадцать.       — Он уже большой мальчик. Знает, что на что нарывается.       Хосок облизывает свои зубы.       — Оки, но… просто представь ситуацию: ты знал обо всем еще до того, как вы, парни, начали петушиться. Он же уже давно нравится мальчишке, так в чем проблема?       Когда Юнги не отвечает, лицо Хосока становится таким, каким выглядит выражение лица человека, который понимает, что его нога скользит и что он, возможно, вот-вот упадет с лестницы и сломает себе череп.       — Еб твою мать.       — Именно. Я пытался поговорить с Джином, чтобы… может, как-то его образумить, но…       — Что ты подразумеваешь под «пытался поговорить»? — пыхтя, перемещая руку то на затылок, то на покрытый румянцем лоб — как будто это открытие вскружило ему голову, — Хосок продолжает задавать вопросы. — Честно говоря, мне все труднее быть на твоей стороне из-за того, как часто ты им манипулируешь.       Юнги моргает.       — Я не манипулирую им. Мы просто разговариваем и приходим к разным выводам и…       — А Хвиин думает, что ты используешь его чувства для того, чтобы получить желаемое.       — И ты тоже такого мнения?       — Девушка, с которой я встречаюсь, считает так, поэтому, по определению, да, я тоже такого мнения.       — Назови хоть один случай, когда я…       — Когда он встречался с Хёсаном, — начинает Хосок с глубоким вздохом и наклоняется ближе в своем кресле, хрустя костяшками пальцев, чтобы перейти к делу. — Он ведь был реально счастлив с ним, помнишь? И вдруг, после почти двух месяцев посылания Сокджина нахуй, тебе стало не по себе. Внезапно Хёсан стал мешать тебе, забирая твое сокровище и разрушая вашу привычную жизнь. И что ты сделал?       Юнги отводит взгляд. Он знает, что он сделал. Он знает, потому что был чертовски горд, когда Сокджин кончил очень жестко, буквально рыдая в его руках, и эта гордость была не просто от того, что Юнги «альфа-самец, который может выебать по-королевски». Эта гордость была чем-то другим, чем-то темным и собственническим. Это было частью его самого — представлять выражение лица Хёсана, когда Сокджин скажет ему — а он непременно скажет, — что они не могут быть вместе, потому что тот влюблен в кого-то еще. И это заставило его кончить вдвойне сильнее.       — Несколько недель ты относился к нему, как к своему принцу, — продолжает Хосок, — а потом снова стал им пренебрегать. На самом деле, очень сложно при всем этом болеть за команду Юнджинов.       — Юнджинов?       — Это название вашей парочки.       Юнги фыркает, постукивая зажигалкой по столешнице. Вся правда в том, что Сокджин был таким же, как и он сам. Когда-то давно Юнги серьезно — вроде как серьезно, но не совсем — увлекся одним студентом, чье имя он не потрудился запомнить. И Сокджин, будучи ангельским демоном, жадно отсасывал ему во время того, как Юнги, совершенно беспомощный и лишенный каких-либо навыков принятия решений, позвонил ребенку и бросил его. Когда он повесил трубку, он кончил Сокджину в рот, и тот проглотил все с лукавой улыбкой.       — Мне не нужны никакие болельщики… я правда не манипулировал им. И то… что случилось с Хёсаном, этого сейчас не происходит. Это только сейчас, и… и я понимаю, что, возможно, я могу…       Хосок делает вид, что проверяет время на несуществующих наручных часах.       — Продолжай.       — Что я могу потерять его, — признается Юнги, и в его рту появляется горький, словно от уксуса, привкус. — И все из-за долбанного танцора, который даже в покер играть не умеет.       Хосок коротко смеется.       — Не знаю. У меня нет другого объяснения. Я имею в виду, тот случай с Хёсаном был простой ревностью, ничем больше. Но поцелуй на той вечеринке… это было больно.       Сделав глоток какого-то слишком сладкого напитка, Хосок прищуривается и смотрит на него.       — Больно, как в те разы, когда ты типа, может быть, возможно, совершенно точно изменял ему?       — Блять, ты вообще за меня или за мелкого паршивца?       — За тебя, — снова откидывается назад Хосок и скрещивает руки на груди, глядя в окно. — Потому что ты его любишь, а он любит тебя. Чонгук тут просто белка, которая пытается достать орех.       Вечеринки, как бы сильно Юнги их ни ненавидел, были неотъемлемой частью университетской жизни и часто помогали в создании необходимых социальных связей, которые были маст-хэвом в любой будущей работе. Так что в конечном счете он посещает многие из них, будь то бессмысленное празднование сдачи экзаменов или черно-белый светский вечер, где визитные карточки должны быть у каждого. Грядущая тусовка строго связана с бизнесом, но предназначена только для студентов с факультетов актерства и моды с целью отметить какой-то успешный проект, о котором Юнги даже не слышал. Модели плюс актеры, которые также являлись студентами, означали легкую добычу новых кадров для каталога. Он видел Сокджина на пути сюда, в этот огромный лофт, принадлежащий одному из студентов, чьи подачки от родителей, вероятно, переваливали за миллионы, но тот снова ловко избегал чужого взгляда. Он знает, что им нужно поговорить, но чем дольше Юнги будет откладывать, тем легче ему будет получить то, что он хочет.       Дело не в том, что Юнги действительно манипулирует Сокджином, а в том, что он знает, что сказать, как сказать, когда сказать и что сделать, когда Сокджин реагирует на него. Старший был арфой или, может, гитарой, а Юнги просто хорошо разбирался в игре на нем, точно зная, какие струны нужно перебирать, чтобы создавалась музыка. Вот где правда. Но манипуляции? Это было уже слишком. Он никогда не станет манипулировать им, только не сейчас, когда Сокджин является единственным человеком, которого Юнги любит больше всего на свете. А он любил.       Любит.       И всегда будет любить.       Он вроде сам хотел, чтобы они не использовали секс как средство для шантажа. Но они решали споры как словами, так и оргазмами. Даже несмотря на то, что их последняя съемка завершилась ничем, им нужно было во всем разобраться. Даже если Юнги знал, что его чувства взаимны, Сокджин никогда не говорил «я тебя люблю» в ответ.       — Как думаешь, сможешь ли ты перестать жалеть себя хоть на мгновение и выслушать меня?       Юнги моргает и смотрит на Хвасу, которая копирует его лицо с небольшим переигрыванием.       — Чего?       — Как будто со стеной разговариваю, не знаю даже, зачем я стараюсь, — она делает маленький глоток своего напитка и едва скрывает презрение на своем лице. — Ненавижу оливки.       — Ну так вытащи их.       — И выглядеть такой же непрофессиональной, какой я и являюсь на самом деле? Не, спасибо. Я лучше, — она замолкает, и Юнги, все еще ожидающий то, что она собиралась сказать, даже не замечает, как она щелкает языком. — Что теперь будешь делать?       Он удивленно поднимает брови, и она кивает в сторону входа. Когда он поворачивается, ему правда хочется, чтобы он этого не делал, или чтобы то, что он хочет совершить, не привело его в тюрьму. Сокджин, прибывший рука об руку не с кем иным, как с мерзким сопляком. Они оба одеты в безупречные костюмы, белый Сокджин и черный Чонгук, выглядевшие так, будто принадлежат друг другу.       Как бы сильно Юнги не хотелось отвернуться, сделать глоток своей отвертки и притвориться, что он абсолютно спокоен и равнодушен, он не может отвести взгляд. Дело в том, что он был немного мазохистом, и это являлось одной из причин, по которой он остался с Сокджином. По этой же причине он, несмотря на желание избить Чонгука до полусмерти, в тот вечер стоял в стороне и смотрел, как они целуются, словно его там и не было.       О чем большинство не говорит, рассказывая о сложностях встречи со второй половинкой или о том, каким является твой человек, — так это о том, что на самом деле между вами двумя не остается никаких секретов. Ни ваши чувства, ни ваши мысли, ни ваша боль, даже если мозги переполнены громкой музыкой, крепкой выпивкой и слишком большим количеством тусеров. Глаза Сокджина находят его почти сразу, как будто они искали его с самого начала, но Юнги знает, что это не так.       — Я ничего не делал, — монотонно отвечает он Хвасе. — Мне нужно отойти, извини.       Он быстро осушает свой стакан и убегает в туалет. Он бывал в этом лофте достаточно часто, чтобы иметь возможность перемещаться по нему с завязанными глазами с шумоподавляющими наушниками, в которых рубает Master of Puppets. Не успел он даже зайти в кабинку, как Сокджин уже оказывается рядом.       Прислонившись к гранитному туалетному столику, Юнги едва замечает старшего сквозь прикрытые веки. Тот прислоняется к двери и некоторое время молча наблюдает за ним.       — Прости меня.       — За что?       — За то, что я привел его. Я не думал, что ты придешь.       Неуверенно рассмеявшись в ответ, Юнги качает головой.       — Если бы ты знал, что я буду здесь, ты бы не привел его? Совсем не подозрительно.       — Перестань, — устало стонет Сокджин. — Ты не из таких. И мы не из таких…       — Парочек?       — Людей. Мы не из таких людей, которые скандалят на пустом месте.       Юнги снова смотрит в пол.       — Что ж… мне нужно забрать свои вещи, чтобы ты и твоя новая куколка смогли потрахаться, или…       — Ты же знаешь, что он меня не любит, так что это вообще не смешно.       — Просто подожди немного.       Наверное, ему должно быть стыдно за свою ложь, но ему не стыдно. Если бы Сокджин знал о том, что чувствует этот мерзавец, если бы он хоть раз открыл свои прекрасные глаза и увидел, как Чонгук смотрит на него, он бы все знал, и тогда от их крепкой связи не осталось бы и следа.       Он слышит, как повсюду эхом отдается клацанье модных туфель Сокджина. Сначала он чувствует на себе его руки, то, как теплые ладони прижимаются к его щекам, мягко подталкивая поднять взгляд на него. Когда Юнги это делает, Сокджин смотрит на него сверху вниз.       — Он мне нравится, — шепчет старший. — И, может быть, эти чувства отличаются от того, что я испытывал к другим людям. Но это не имеет значения. Не потому, что он меня не любит. А потому, что я люблю тебя… так что все остальное бессмысленно, — он бережно проводит рукой по скулам Юнги, — мне не стоило говорить тебе этого.       Юнги не отвечает. Не тогда, когда Сокджин снова гладит его по лицу, не когда он целует его так бережно и мягко, что Юнги задается вопросом, реальность ли это или сон.       — Прости меня, — повторяет он. — Ты – мое все, тоже. Ты ведь и так это знаешь.       — Очевидно, что нет, — встретившись с ним взглядом, Юнги буквально приковывает его к себе, овладевает им, как будто знает, что может. Он вызывающе пожимает плечами, его глаза черствы и холодны. — Напомни мне.       Избавившись от любой настороженности, которую он, возможно, имел по прибытии сюда, Сокджин касается губами его пальцев, таких легких и сюрреалистичных, после чего без колебания опускается на колени. Они не прерывают зрительный контакт, когда Сокджин неторопливо тянет молнию вниз, убеждаясь, что каждый зубчик щелкает по отдельности. Делать представление из всего — это то, в чем Сокджин всегда будет лучшим. Особенно когда Юнги — его зритель.       Хоть он и двигается настолько медленно, что даже черепаха бы позавидовала, когда Сокджин заглатывает его целиком, все еще слишком рано. Шоу должно было сделать его возбуждение таким сильным, чтобы он не мог думать ни о чем, кроме горячего рта вокруг него. У него должно было стоять так, чтобы он схватил затылок старшего и толкнул его вперед прежде, чем он будет готов. Но ожидание никогда не делает его по-настоящему нетерпеливым. Оно просто создает лишние мучения. Он никогда не сможет привыкнуть к ощущению того, как умело Сокджин надрачивает ему, облизывая ствол и случайно кусая, чтобы заставить чужие бедра сотрясаться в агонии. Он вцепляется руками в столешницу и тает, пока вся его плоть не начинает сочиться сквозь трещины в полу.       Поскольку музыка все еще играла достаточно громко для того, чтобы стены вибрировали, а его разум отвлекался на любимый звук (чмоканье и чавканье губ Сокджина, как будто Юнги был мороженым со сливками, плавящимся в его руках), он почти не замечает вспышки движения и открывшуюся дверь. Но он замечает и видит Чонгука, уставившегося на него с широко раскрытыми глазами, отвисшим ртом и побелевшим, как полотно, лицом. Его глаза опускаются вниз, и он начинает пялиться на качающуюся голову Сокджина, а Юнги инстинктивно реагирует: хватается за затылок Сокджина и надвигает его на себя. Его хватка жесткая и грубая, и он, вероятно, не сможет сосредоточиться на том, как это выглядит, но выражение лица Чонгука того стоит.       Дамба обрывается, и Юнги кончает так сильно, как никогда раньше, просто от того, что кто-то наблюдает за ним. Дамба обрывается, и Сокджин жадно высасывает из него все, на что он способен. И, держа свои глаза на одном уровне с Чонгуком, Юнги улыбается.       Территория помечена.       И Чонгук уходит так же тихо, как и зашел.       Когда Сокджин встает, отталкивая его в сторону, чтобы прополоскать рот, он не жалуется, как Юнги того ожидал. Но то, что он говорит, имеет сразу несколько смыслов.       — Зачем так грубо?