brick, meet window (наручник 2)

      (Поскольку он не был персонажем из притянутой за уши романтической комедии, предназначенной для бестолковых групп населения, или жутко идеальным героем чьего-то фантастического фанфика, Чонгук никогда бы и не подумал, что окажется в такой ситуации с человеком, исполняющим главную роль в большинстве его грез.       — Ну так что? — спросил Сокджин после длительного молчания, наклонившись вперед и упершись локтями в столешницу. Он сжимал свою пухлую, необыкновенно сочную нижнюю губу между зубами, пока она не начала белеть.       — Ты… Зачем тебе нужен липовый бойфренд?       — Ты можешь помочь мне найти такого или нет?       — Могу, — быстро среагировал Чонгук, хотя на самом деле ему даже не нужно было отвечать. Они оба чертовски хорошо знали, что нет ничего, чего бы тот не сделал для Сокджина. — Просто… возможно, мне немножко интересно, в какой именно период жизни ты решил сняться в предсказуемой мыльной опере.       Закатив глаза, Сокджин откинулся на спинку стула и повернул голову к окну кафе. Он скрестил руки на груди и, не фокусируя свой взгляд, начал объяснять:       — Давным-давно у твоего хёна был один друг…       — Парень.       — Друг. И он как-то не совсем правильно меня понял. Точнее, совсем не правильно. Он никогда не признавался мне, но ясно дал понять, что хочет большего, чем просто дружба. Типа, он следовал за мной до дома, независимо от того, как часто я говорил ему, что не хочу этого, и выдавал свою слежку за желание защитить меня. И все такое.       Чонгук усмехнулся.       — Похоже, вместо фальшивого парня тебе было бы лучше получить судебный запрет.       — Хех… он совершенно безобиден. Но свой первый колледж я бросил как раз из-за него, перевелся сюда, и теперь, спустя три года, он как-то связался со мной. И пригласил на ужин.       — Откажись.       — Я не такой невежа, как ты. Поэтому я согласился.       — Ну конечно, блять.       — И я просто… я хотел бы, чтобы кто-то пошел со мной. Конечно, я могу сказать ему, что у меня кто-то есть, но нет никакой гарантии, что он мне поверит. Поэтому было бы более правдоподобно привести туда кого-то, ну, чтобы… публично демонстрировать чувства. Пожалуйста, скажи, что ты знаешь кого-то достаточно отчаянного для этого, я даже готов ему заплатить.       Оглядываясь в прошлое, Чонгук думает, что в тот момент ему следовало быть более сдержанным в своем восторге, подавив радость с помощью успокоительных вроде валиума или ксанакса. Но, даже несмотря на то, что однажды Сокджин затащил его в дипломную короткометражку какого-то аспиранта с факультета кино, он никогда не был хорошим актером.       — Я могу это сделать.       — Чего? Твой отец что, снова заморозил твою карточку?       — Мне не нужны деньги, тебе не придется платить мне.       — Что же ты тогда хочешь?       — Просто по-дружески помогу тебе, — под пристальным взглядом Сокджина, который он часто использовал, чтобы вытащить из каждого правду, Чонгук сложил руки. — И заодно удостоверюсь, что этот парень знает значение слова «нет».       — А если не знает?       Чонгук поднял руки и сжал их в крепкие кулаки.       — Тогда эти ребята ему расскажут.       Они оба рассмеялись, Сокджин больше, чем Чонгук, потому что младший прекрасно знал, что он не шутит.       Большую часть недели он провел, пытаясь подготовиться к тому, что, по сути, было равносильно выступлению в театральной пьесе. Подобно той, в которой он участвовал в старшей школе, исполнив роль Филострата и умудрившись забыть каждую строчку, которую должен был сказать, выезжая в основном за счет фраз из фильмов Дэвида Финчера. Когда он был готов, одевшись в свои лучшие шмотки и даже уложив волосы (он использовал широкую плойку, чтобы получить локоны, которые Сокджин как-то раз назвал милыми), Тэхён смотрел на него с унынием в глазах. Было ясно, что он хотел что-то сказать, но, видимо, он взял на себя бремя зашить свой собственный рот.       — Это же ненастоящее свидание, — все же сказал он. Это прозвучало почти как вопрос, но они оба понимали, что это было утверждение, факт, чтобы укрепить ту жестокую реальность, которую Чонгук изо всех сил отрицал.       — Да.       — Ну так…       — Ну так что? Может, еще сто раз это повторишь? — когда Чонгук повернулся, сверля его взлядом, Тэхен имел приличие выглядеть пристыженным.       — Ну, в смысле… я просто думаю о себе и правда не хочу слушать New Order и The Cure еще одну неделю.       — И что это значит?       — Я бы сказал тебе перестать играть в дурачка, но я уже давно понял, что твой дефицит интеллекта — совсем не игра.       — Ну не можем же мы все учиться на гранте, мистер Я-Провалил-Матанализ-Дважды.       Ответом Тэхёна послужило тяжелое молчание, и оно изобиловало всем тем, что ни один из них не мог сказать по-настоящему.       Пожалуйста, не принимай это близко к сердцу.       Не буду.       Прошу тебя.       Чонгук натянул свой пиджак, взъерошил пальцами волосы, чтобы вселить в себя чувство уверенности, которое, он уверен, будет просто прелестным.       — Увидимся.       Прежде чем взять Сокджина за руку, Чонгук был уверен, что самое странное в том, чтобы притворяться возлюбленным своего краша, — это притворяться возлюбленным своего краша. Но оказалось, что страннее всего было то, насколько легко он смог войти в свою роль. Чонгук провел много времени, фантазируя и мечтая о том, как они вдвоем будут ходить на множество романтических свиданий. Но он даже подумать не мог, что обнять Сокджина за талию и заставить всех поверить в то, что они смотрят друг на друга с одинаковым обожанием, будет так привычно и естественно.       Когда он пришел в ресторан, Сокджин подождал его снаружи и нежно обнял, целуя в шею.       — Он уже здесь, — пробормотал тот, уткнувшись в кожу Чонгука. — Ты что-то поздно.       — Лучше поздно, чем никогда, — Чонгук широко улыбнулся и откинул назад прядь сокджиновых волос, заправив ее за ухо и погладив лицо старшего подушечкой большого пальца. — Думаешь, он смотрит на нас?       — Он точно смотрит, — Сокджин взял ладонь младшего и прижал ее к своей щеке. — Не смейся, когда увидишь его. Ты встретил меня в круглосуточном магазине, мы оба потянулись за последней баночкой Старбакс Даблшота, наши руки соприкоснулись, и, бум, — я уже был твоим.       Чонгук засмеялся так тихо, как только мог, хотя ему очень хотелось согнуться пополам и взорваться.       — Так ты теперь Нэнси Майерс? Почему бы нам просто не рассказать о том, как мы реально познакомились?       — Разве история о том, как из всех возможных в мире людей нас представил Тэхён, достаточно сладка для этого?       — Можно добавить парочку клише вроде того, что ты уже давно положил на меня глаз.       Все еще любовно прижимая одну руку к лицу Сокджина, Чонгук положил другую на поясницу старшего и стал рисовать на ней невесомые круги. Сокджин скептически поднял бровь.       — Не превращай одолжение в то, о чем потом пожалеешь.)       Чонгук думал об этом «первом свидании» так долго, пока у него не заболела голова от Unknown Pleasures, крутящейся на повторе. Он должен был понять все еще с той самой ночи, с того момента, как фейковое свидание закончилось, — была причина, по которой Юнги стал так уверенно его игнорировать. Типа, Чонгук ведь вообще не переживал из-за этого. Какое ему было дело до того, с чего вдруг Юнги внезапно стал смотреть на него сверху вниз, как на муравья, которого может в любой момент раздавить каблуком ботинка.       Он оставил пропущенные звонки и сообщения от Сокджина без ответа. Предполагалось, что так будет легче — легче дышать, если не будет нужды притворяться, что это пиздец как трудно, легче существовать. Но прошло уже две недели, а он вставал с постели только ради того, чтобы сходить на пары. Даже любые признаки того, что Тэхён и Чимин опять с утра пораньше решали перепихнуться, не могли вывести его из прострации.       Наткнувшись на картину, которую можно назвать «Любовь всей жизни отсасывает заклятому врагу», он обнаружил, что даже порно смотреть не может, поскольку из-за этого он начинает думать об увиденном только больше.       — Чонгук.       Почувствовав чью-то руку на своем плече, Чонгук вернулся в реальность и оказался перед Чимином, который смотрел на него с надеждой и отчаянием.       — Чего тебе?       — Будешь моим партнером? — он оглядывает танцевальную студию, где собрались его одногруппники, профессор и лица, которые он впервые видит. Прежде чем спросить у кого-нибудь, он думает о том, что вроде бы слышал команду сосредоточиться на бальных танцах. И оглядывается на Чимина, который выглядит непривычно взволнованным. — Знаю, что не нравлюсь тебе, но все же.       — Почему ты в моей группе?       — Что, опять лунатишь? — Чимин перемещает свой вес, но сохраняет прямую осанку и острый взгляд. — Преподы объединили занятия, чтобы у всех были партнеры примерно одного уровня. По факту обычная тренировка, так что не мог бы ты просто потанцевать со мной?       — А что не так с твоими одногруппниками?       — В любой другой день я бы мог пропустить мимо ушей всю херню, которую они говорят обо мне, но сегодня я реально не в состоянии. От тебя я уже привык слышать подобное… только разочек, ладно?       Чонгук закатывает глаза, после чего неохотно, резко хватает Чимина за руку и обвивает его талию с большим напором, чем требуется. Он не хочет с ним танцевать, но, если он этого не сделает, Тэхён устроит ему ад на земле. Включается музыка, и глаза всех присутствующих, что были так сфокусированы на Чимине, досадно отворачиваются. Наверное, они хотели увидеть, как Чонгук его отошьет. Вшивые ублюдки.       — Я не знаю, что мы танцуем.       — Вальс. Ты же умеешь вальсировать, правда?       Как бы ему ни хотелось сострить, Чонгук просто подстраивается под ритм, выдерживая паузу, прежде чем сделать шаг.       — Ты за девушку.       Теперь Чимин закатывает глаза, но кивает, с легкостью шагая левой ногой назад, как положено в женской партии вальса. Чонгук оглядывается на других спотыкающихся студентов, и ему приходиться загасить желание позлорадствовать над их неудачами. Может, Чимин и был шлюхой — ебаным блядуном, с которым никому лучше не связываться, — но, по крайней мере, он знал, как танцуется вальс, без необходимости смотреть на свои ноги каждые две секунды.       Штраус заполняет огромный тренировочный зал, эхом отражаясь от стен и теряясь в пустоте потолка. Просторность аудитории делает звуки музыки — звуки, которые, вроде как, должны быть приятными — очень тревожными.       — Эм, — Чимин смотрит вверх, избегая чонгукова взгляда. Он не был нервным человеком, Чонгук хорошо это знал. Он не нервничал в их первую встречу, не нервничал, когда они занимались сексом в раздевалке, и, судя по историям, которых он наслушался вдоволь, он не выглядел ни капельки нервным, когда Тэхён впервые появился на пороге его квартиры. Несмотря ни на что, казалось, будто он готов ко всему. Но Чонгук знал, что именно он сам мог заставить Чимина нервничать. — Тэхён переживает за тебя.       — Скажи, чтобы не переживал.       — Я говорил, — при следующем вращении Чимин крепче вцепляется в его руку, — но он сказал, что ситуация изменилась. Он думает, что в этот раз случилось что-то намного серьезнее.       — И?       — Ну… случилось ли?       Сощурив глаза, чтобы прикончить Чимина горячим лазерным взглядом, Чонгук презрительно фыркает.       — Даже если бы я по какой-то глупой причине и жаждал обсудить с кем-то свою личную жизнь, поверь мне, это точно не был бы кто-то настолько помойный, как ты.       Чимин кивает.       — Справедливо.       Некоторое время ни один из них не говорит ничего, контролируя лишь правильность шагов, хотя они в этом совершенно не нуждались. Чонгук пытается размышлять о чем-то абстрактном, но, делая это, в конечном счете он все равно думает о том, о чем не следует. Затем он пытается занять мысли музыкой и тишиной между ними, но и это заставляет его чувствовать себя только хуже. Он терпеть не может Чимина, честно и искренне, но то, какими несравненно печальными становятся его глаза, вызывает у Чонгука желание забрать все свои плохие слова назад. Но Чонгук не такой уж и хороший человек.       — Поплачешься об этом Тэ, да?       Чимин в замешательстве смотрит ему в глаза.       — О чем? О том, что ты назвал меня помойным? Нет.       — Почему нет?       — Знаешь, сколько людей говорят мне такое ежедневно? Зачем мне докладывать ему о каждом услышанном оскорблении, если это его только расстроит?       Чонгук кивает в знак согласия, потому что, да, Тэхён просто очень сильно огорчится из-за этого и заляжет с карпальным туннельным синдромом после того, как попытается взломать аккаунты всех обидчиков своего возлюбленного.       — Это точно… знаешь, тебе не нужно притворяться, что тебе не все равно. Это ничего не изменит.       — Мне абсолютно все равно. Не льсти себе. Просто я не люблю видеть Тэхёна таким печальным… Это ведь из-за Сокджина, да?       — Помнишь, что я говорил про то, что не буду озвучивать свои проблемы?       — То есть, ты признаешь, что Сокджин – проблема?       Чонгук на мгновенье останавливается, позволяя другим парам танцевать — спотыкаться — вокруг них. Он пристально смотрит на Чимина в течение нескольких секунд, прежде чем спокойно продолжить.       — Ты опасен.       — Я просто хорошо читаю людей. Но я не могу присвоить все лавры себе, ведь ты действительно выдаешь себя, когда смотришь на него так, будто хочешь стать отцом его детей.       — Я не собираюсь говорить об этом с тобой.       — Понял.       Музыка постепенно набирает громкость, переходя в крещендо, и их круги становятся все более и более выраженными; работа ног ускоряется с размахом. Глухая тишина и еще более оглушающая классика снова будоражат нервы Чонгука. Он прочищает горло, избегая самодовольного взгляда Чимина.       — Представь, что ты узнал, что Тэхёна… ну, что Тэхён был с кем-то, — начинает он. — Что ты застукал, как он с кем-то трахался или вроде того… что бы ты сделал?       — Бросил бы его.       То, что Чимин говорит это с неимоверной легкостью и без единого колебания, заставляет Чонгука замереть.       — Только попробуй сделать ему больно, и я…       — Ты меня убьешь, — завершает Чимин. — Знаю-знаю.       — Почему бросил бы?       — Видишь ли, мой случай немного другой, поскольку мы с ним уже встречаемся. И я типа очень ему доверяю, а он типа очень меня любит, так что, если бы он мне изменил, то, да, я бы порвал с ним. Одурачь меня хоть раз и гвоздем получишь в глаз.       — Но… представь, что вы поменялись ролями. Что это ты чертовски одержим им и смотришь на него с высунутым языком, как собачка в жару. И тут ты выясняешь, что он…       — С кем-то трахается, — пожимает плечами Чимин. — Ты можешь сказать это, не стесняйся.       — Окей. Ну так что бы ты сделал?       — Я не встречаюсь с ним, да? Он не признавался мне в любви или все в таком роде? — Чонгук кивает. — А тот человек, с которым он трахается, — это его официальная вторая половинка? Или они просто развлекаются?       — Не знаю, — Чонгук мимолетно вспоминает выражение лица Юнги каждый раз, когда им приходилось общаться друг с другом: эту маленькую ухмылку на его губах. Он думает о том, как Юнги разозлился, когда Сокджин поцеловал его. Разъяренный, ослепленный яростью, но совсем не реагирующий. Он просто стоял там и принимал это. Чонгук задумывается о том, для чего же Сокджину нужно было найти кого-то, кто прикинется его бойфрендом. — Скорее всего, просто развлекаются.       — И, — голос Чимина смягчается, — я все еще заинтересован в Тэхёне?       — Очень, — склоняет голову Чонгук, опустив глаза. — Очень-очень заинтересован.       — Тогда я бы сказал ему о том, что чувствую. Если бы он меня отшил, то я бы просто стал двигаться дальше, но исключительно в этом случае. Если же я ему тоже симпатичен, то все путем. Поверь мне, нет ничего хуже, чем гадать.       Мелодия обрывается прежде, чем должна; двое парней расходятся, а профессор Чимина начинает говорить что-то громким, раскатистым голосом. Чонгук даже не пытается слушать, так как его глаза прикованы к одному из его одногруппников, который не очень хорошо сдерживает свой неприязненный взгляд в сторону Чимина. Он щелкает пальцами, и студент переключает взгляд на него.       — На что уставился, уеба?       (Этот тип определенно не был похож на то, что Чонгук представлял в своем воображении, но, он полагал, не существует никаких пунктов, которым нужно соответствовать, чтобы влюбиться в Ким Сокджина. Парень был худощавым, пиздец каким худощавым и казался невысоким, но Чонгук не мог быть в этом уверен, так как тот отказывался вставать со своего места. Их взгляды были прикованы друг к другу, и это мало отличалось от того, как он смотрит на Юнги. Единственная разница заключалась в том, что Чонгук рассматривал Юнги как реального соперника.       — Чжоквон, — приветливо позвал того Сокджин, опускаясь на свое место, когда Чонгук развернул для него стул и заботливо подвинул ближе к столу. — Это Чонгук, мой парень.       Это Чонгук, мой парень. Эта фраза вибрациями проносилась по руке Чонгука, пронизывая его насквозь и согревая так, как не согрело бы ни одно на свете пламя. Ему пришлось подавить в себе желание сжать плечо Сокджина, чтобы услышать это снова.       — Привет, — Чонгук улыбнулся так вежливо, как только мог, но удостоверился, чтобы в его улыбке было достаточно яда, чтобы парень понял, что ему тут не рады. — Я много слышал о тебе.       — И я, о тебе, — Чжоквон улыбнулся в ответ, но это было фальшиво, принужденно и дико — в общем, так, как начинали вести себя все люди, которые встречались с препятствиями на пути к сердцу Сокджина. — Ты выглядишь так молодо. Сокджин, ты что, воруешь младенцев из люлек?       — Нет, на самом деле, мне потребовалось некоторое время, чтобы уговорить его сходить со мной на свидание.       — Около месяца, — Сокджин добавил свою часть импровизации и погладил Чонгука по щеке, прежде чем снова повернуться к Чжоквону. — Он действительно очень взрослый для своего возраста. Такой ответственный, милый и… ох, извини, я хвастаюсь.       — И насколько он младше?       — На пять лет. Но эту разницу в возрасте он компенсирует своим… — благодаря какому-то прирожденному актерскому мастерству Сокджин действительно ухитрился покраснеть и прикрыл рот, тихо хихикая. — Упс, прости, это немножко неприлично.       Чжоквон заметно потух и загорелся одновременно, и даже Чонгук чуть не подавился собственной слюной. Думать о том, чтобы делать такие вещи с Сокджином, — это одно. Но представлять, что и он тоже об этом думает, — это просто… блять. Он прочистил горло, активно пытаясь сменить тему разговора.       — А как вы, ребята, познакомились?       — Мы вместе учились в школе. А вы где встретились?       Сделав глоток воды, Сокджин выдавил из себя легкий смешок.       — Это больше похоже на допрос, чем на ужин.       Чжоквон пожал плечами.       — Просто любопытно.       — Нас познакомил Тэхён, мой сосед по комнате, — начал Чонгук, излишне сильно показывая тому свои переплетенные с Сокджином руки. — Иногда он позирует для Юнги.       — А это кто?       — Мой сосед, — голос Сокджина был неестественным, отстраненным и взволнованным, когда тот произнес это слово. Как будто «сосед» было недостаточно подходящим описанием того, кем ему приходился Юнги. Чонгук понял это только год спустя. — Он профессиональный фотограф и иногда эксплуатирует нас для своих портфолио. Так Тэхён и я встретились на одной из его съемок.       — А потом Тэхён представил нас друг другу, чтобы мы могли пойти на вечеринку все вместе, — Чонгук с трудом сглотнул, изо всех сил пытаясь не выдать явного восхищения в тоне голоса. Он мог играть, но Сокджин очень хорошо знал, что он далеко не актер. Малейшая дрожь в его голосе, даже самый тонкий намек на какие-то чувства выдавали его с потрохами. — Когда я встретил его, это было просто… вау. Понимаешь меня? Думаю, «вау» — это самый лучший способ описать то, что ты чувствуешь, когда видишь Сокджина. Такой красивый, такой нежный, так много всего, что каждый имеет в виду, когда говорит о лучшем мире, понимаешь?       Он вздрогнул и остановился, когда понял, что Сокджин смотрит на него так, будто может легко читать его мысли. Он рассмеялся.       — Прошу прощения, Чжоквон, иногда я становлюсь слишком эмоциональным рядом с ним.       — Не ты один, — хмыкнул Чжоквон.       — Я торчу тебе обед, десерт, целую неделю, нет, чертов месяц в любых местах, которые ты захочешь посетить! — Сокджин снова сжал его руку, когда они шли от парковки к квартире Сокджина. Ночь была прохладной, и время от времени легкий ветерок целовал их кожу, пробегая своими воздушными пальцами по волосам Сокджина и создавая гармонию. — Ты был просто великолепен.       — Ты мне ничего не должен, — сказал Чонгук, через мгновение щелкая языком. — Хотя, я все-таки выберу обеды. Две недели.       — Месяц, — с по-прежнему сплетенными руками, Сокджин скользнул свободной ладонью в волосы Чонгука и запустил пальцы в его темные локоны. — Кудряшки тоже были хороши. Спасибо тебе.       Чонгук пожал плечами. Для тебя все, что угодно — то, о чем он подумал.       — Для чего же еще нужны друзья? — то, что он сказал.       — Не зайдешь выпить?       — Мне казалось, ты против спаивания несовершеннолетних?       — Против, — Сокджин прислонился к его плечу, и они продолжили идти, покачиваясь. — Но ты заслуживаешь немного за сегодняшнее представление. Тебе действительно стоит подумать о том, чтобы пойти на актерское.       Чонгук промычал.       — Ну ладно, один стакан выпью. Может, немного перекусим заодно? — За одним предложением следует тысяча, да?       Когда они подошли к многоэтажке, к небольшому подъезду, возле которого Чонгук часто ждёт старшего по утрам с двумя стаканами латте, они видят тощий образ стоящего там Юнги. Он курил траву, прислонившись к стене у входа, и пристально наблюдал за ними. Чонгук почувствовал, как Сокджин напрягся рядом с ним.       — Ты вроде сказал, что тебя здесь не будет.       Юнги выдохнул, облако дыма закрыло его лицо и каким-то образом добавило еще больше неловкости.       — Вернулся раньше, чем планировал. Как все прошло?       — А почему тебя это волнует?       Глаза Юнги оглядели Чонгука так быстро, что казалось, будто он и не отводил взгляда от Сокджина.       — Это моя работа — следить, что за щенки носятся за тобой. И нужно ли их усыплять… для чего же еще нужны лучшие друзья?       В ту секунду что-то произошло, но Чонгук, сколько бы раз он ни думал об этом, так и не смог до конца разобраться, что именно. Что-то изменилось в том, как Сокджин чувствовал себя рядом с Юнги, из-за него из твердого состояния он переходил в жидкое и в газообразное, буквально растворяясь перед его лицом. Какой-то сдвиг в блеске глаз Юнги — они то сияли, то темнели до черноты, и он посылал сигналы, которые Чонгук никак не мог уловить.       Сокджин вытащил свою ладонь из руки Чонгука и шагнул ближе к входу.       — Вечер больше не такой приятный, как был. Давай потом?       С ощущением всеохватывающей боли Чонгук почувствовал себя глупо, потому что Тэхён предупреждал его не забывать о том, что все это – фальшивка. У него была только одна миссия. И он все испортил. Чонгук кивнул.       — Да, без проблем.       — Спасибо за сегодня, — бросил он через плечо, продолжая идти вперед и исчезая в здании. Юнги остался стоять у входа.       — Ты все уладил?       Чонгук снова кивнул.       — Да. Он больше не будет его беспокоить.       — Хороший мальчик, — Юнги выдохнул дым из носа и медленно спустился по коротким ступенькам. Он предложил косяк Чонгуку, точнее, сунул его в свободную руку и, ухмыльнувшись, отвернулся. — Сладких снов, Куки.       Чонгук глубоко вдохнул, когда Юнги вошел в здание, захлопнув за собой дверь слишком громко. Тошнотворно сладкий запах малины (Сокджин курил траву только с ароматизированной бумагой) поднялся вверх и штурмом напал на его чувства, вскружив и без того нездоровую голову.       — Я Чонгук, — бормочет он сам себе.)       На девятнадцатый день рождения Сокджин подарил Чонгуку стеклянную трубку в форме осьминога, и младший использовал ее почти каждый раз, когда решал закурить. Иногда ему хотелось простого косяка, и, честно говоря, он предпочитал обычные самокрутки трубкам и бонгам. Но всякий раз, когда он не дымил через осьминога, он чувствовал себя виноватым. Он не знает, почему, но ему было плохо.       И, возможно, в глубине души именно по этой причине сегодня он решил выбрать косяк, а не трубку.       Джебом вертится вокруг своего стола, держа в руке его мнимое дно. Первый ящик был еще одним хранилищем — секретным, как у Лайта Ягами, — наполненным, по-видимому, всеми возможными сортами травки, какие только могут существовать. Несмотря на частые обыски местных комендантов, похоже, никто никогда не ловил его с поличным. Теория Тэхёна состоит в том, что он просто откупается от всех коноплей. — Возьмешь пакетик Северного Сияния?       Чонгук трясет головой.       — Дай мне самое лучшее. Чтоб вставило по полной.       — Это будет дороже, чем обычно.       Чонгук пронзительно смотрит на него, Джебом таращится в ответ, а потом они оба чуть ли не плачут от смеха, потому что знают, что в их мажорном колледже вопрос о цене никогда даже не задается.       — Оки-доки, тогда бери Супер Серебряную Дымку.       — Супер, — парирует Чонгук, когда Джебом бросает ему косяк и маленький пакетик марихуаны. — Это что, все?       — Больше я тебе не дам, это самое взрывное.       — Ах ты жадный чмошник.       — Скажи спасибо, что хоть что-то перепало, — Джебом закрывает ящик стола, лезет в карман и бросает Чонгуку зажигалку «Зиппо», прежде чем снова упасть на кровать. — Тэхён сказал перестать толкать тебе дурь, потому что ты приходишь за ней только когда у тебя депрессия. Что-то во мне не поощряет твои саморазрушительные наклонности.       Зажав косяк между зубами, Чонгук наклоняет голову, пытаясь поджечь кончик самокрутки.       — Этот уебок курит больше, чем я.       — Но он никогда не покупает. Он просто всегда знает, где можно достать траву бесплатно.       — Он мелочный на столько же, на сколько тупой, — он откидывает зажигалку и вдыхает очень быстро — так быстро, что у него почти мутнеет в мозгах, и это состояние мало чем отличается от того, что он испытывает, когда пытается вдохнуть в себя всю сокджинову сущность. — Бедняк с бедным выбором.       — Ага, — вытягивается Джебом, путая свои и без того растрепанные простыни. — Он правда встречается с Чимином, или они просто… или он просто единственный человек, которого Тэхён смог уломать на секс?       — Встречаются, — Чонгук пытается выпустить кольцо дыма, но оно выходит в виде простого крошечного облачка. — Пока что все ровно. Парные подвески, конфетно-букетный и все такое.       — Бля… а он знает…?       — Как бы мне ни хотелось посплетничать с моим дилером, я должен попросить тебя прекратить этот разговор, чтобы я мог наслаждаться спокойствием, пока могу. Что насчет музыки?       Джебом медленно качает головой и тянется к телефону.       — Я не слушаю твое плаксивое панковское дерьмо, так что не жалуйся.       Медленная мелодичная песня начинается так, что Чонгук сразу понимает, что она станет громче, когда его вдарит от травы еще сильнее. Он узнает в ней что-то от Massive Attack и удобно заваливается на пустую кровать в другом конце комнаты.       — Ты видел Чонгука?       Сокджин пролистывает свои переписки, пропуская привычные сообщения от незнакомых номеров (как правило, это были люди, которые интересовались насчет быстрого траха), приглашения на вечеринки, на которые он не хочет идти, и не находит ни одной весточки от Чонгука. Ни одной после того самого сообщения, которое он получил две недели назад, когда вышел из уборной вместе с Юнги и нигде не смог найти младшего.       От: Гук [10:16 РМ]       плохо себя чувствую, я пошел домой       Две недели. Это было самое долгое время, когда Сокджин ничего не слышал от Чонгука. Их общение полностью состояло из моментов, которые они проводили вместе, будь то переписка, телефонный звонок или одна из их частых прогулок. Поэтому все сейчас было очень странно. Сокджину кажется, что это чувство похоже на ложное ощущение ампутированной конечности.       Юнги, лежащий рядом с ним на животе с одеялом, чуть прикрывающим его задницу, косится на Сокджина и пожимает плечами.       — Он не моя шавка.       Сокджин скатывается по кровати и переворачивается на бок, опираясь на локоть, чтобы как следует посмотреть на Юнги.       — Почему ты так зациклен на оживотнивании всех, кто может быть мне симпатичен?       — Не может, а симпатичен. И я говорю так просто потому, что они все выглядят одинаково. Пускают на тебя слюни, смотрят щенячьими глазками, надеясь, что именно ты спасешь их от злосчастной жары.       — Разве не все так на меня смотрят?       Юнги наклоняется и легонько целует его в нос — что-то невиданно редкое между ними. Трахаться было нормой, это у них выходило лучше всего. Настоящие же жесты привязанности, такие как спонтанные поцелуи и держание за руки, были им совершенно чужды. Но, учитывая тот факт, что они заперлись дома на все выходные просто ради того, чтобы уйти в разрушительно-сексуальный запой, такие нежности были вполне ожидаемы.       — Видимо, тебе придется прекратить меня объезжать, потому что я вряд ли выдержу лишний вес. Твои мозги становятся слишком большими.       — Он уже две недели не провожает меня на занятия. Не отвечает на мои звонки… Кажется, я его чем-то обидел.       — Тебе нужно перестать разбивать так много сердец, — Юнги встает с кровати, подходит к туалетному столику и рассматривает пурпурные следы на своей шее. — Иначе ты сожжешь все мосты.       — Очень смешно.       — Мне нужна тоналка.       — Оу, — Сокджин, теперь уже сидя, наклоняется вперед. — На бал собираешься?       — Собираюсь замазать эти чертовы синяки. Люди из журнала Sleek действительно позвали меня на интервью, и я не должен выглядеть как дешевая шалава, — Юнги потягивается, постанывая, как он привык, прежде чем посмотреть на Сокджина через зеркало. — Серьезно, кто учил тебя ставить засосы?       — Ты – единственный, кто когда-либо жаловался.       — Только засасывать, никаких зубов. Я тебе не Хэппи Мил.       Сокджин хмыкает, но его мысли снова возвращаются к младшему. Он уже по меньшей мере год знал, что заинтересован в Чонгуке в романтическом смысле. Но он принимал это за простое увлечение — не за интрижку или за флирт, а за обычный источник единственной в своем роде влюбленности. Но то, как он себя чувствовал от того, что не контактировал с Чонгуком уже так долго, подозрительно походило на нечто большее, чем на отказ от простой увлеченности.       — Неужели я так пиздецки сильно накосячил?       — А я откуда знаю? Может, он понял, что ты в него втюрился, и испугался.       — Ты сказал ему, что он мне нравится? — Юнги качает головой, но Сокджин настаивает. — Если ты хоть слово ему ляпнул, клянусь, я…       — Ничего я ему не говорил. Я не общаюсь с мелюзгой, и это не на мою ногу он запрыгивает.       Сокджин встает с кровати и медленно приближается к Юнги. Он не хочет, чтобы его походка выглядела соблазнительной, но, судя по тому, как Юнги осматривает его покачивающиеся бедра, он уверен, что это так. Его расстраивает то, что ему даже не приходится пытаться заводить людей. Все, что ему нужно, — это просто ходить и дышать. — Если ты ему скажешь, я больше никогда не прикоснусь к тебе. Если он что-то узнает, то тебе придется строить свои ебанутые отношения с кем-то другим.       Юнги тянет его на себя, утыкаясь носом в шею Сокджина и глубоко вдыхая его запах.       — Не волнуйся, я сохраню твою тайну.       — Постарайся уж.       — Несомненно. А теперь заканчивай причитать и пошли со мной в душ.       Когда они оказываются в ванной, стоя под каскадным водяным жаром и находясь в окружении смешанных ароматов граната и манго, Сокджин задается вопросом, сможет ли он жить так вечно. Это заключительный семестр их последнего года в университете. Скоро они официально выпустятся, освободятся от учебы и, он надеется, будут жить полной жизнью. Поскольку время летело очень быстро, Сокджин стал много размышлять обо всем: захочет ли он остаться в Сеуле? Сможет ли найти себе работу? Ему не нужно было беспокоиться о деньгах, он ведь практически родился среди денег, но не было никакого удовольствия просто сидеть в квартире и ничего не делать.       Теперь он задается вопросом о них с Юнги. Он знает — да все знают, — что вдвоем они смертельно опасны вместе, но далеко не в хорошем смысле, как смешанные антидепрессанты и наркотики. Когда они только начали свои частые рандеву, все были в курсе и втихаря сильно их осуждали. Друзья закатывали глаза всякий раз, когда Сокджин плакал из-за того, что Юнги играл с его сердцем, разбрасываясь им направо и налево. А все потому, что они привыкли к этому и поняли, что Юнги не умеет ничего, кроме как причинять людям боль. Поэтому они забили на свои отношения.       На неделю.       А потом снова начали играть на нервах друг друга, в этот раз решив держать все в секрете. В настоящее время никто не знал о них ничего, кроме того прошлого, с которым, по всеобщему мнению, уже давно покончено. Когда он моет волосы Юнги, скребя кожу головы кончиками ногтей, Сокджин задумывается о том, когда же именно все будет кончено. Или, точнее, когда он сам покончит с этими недоотношениями.       — Ополоснись, — он убирает руки, и Юнги ступает прямо под душевую насадку.       — Спасибо.       — … как думаешь, мы плохо подходим друг другу? — Сокджин прислоняется к плитке и скрещивает руки на груди, посасывая нижнюю губу. — Мы совсем ужасная пара?       Юнги поворачивается, чтобы посмотреть на него, оставаясь под струей воды и проводя пальцами по волосам.       — Почему спрашиваешь?       — Просто так.       — Ягодный или с манго?       — Ягодный.       Юнги выдавливает на ладонь шампунь с ароматом лесных ягод и вспенивает его руками. Он подзывает Сокджина ближе легким кивком, и старший немного нагибается, чтобы Юнги смог помассировать ему голову.       — Если мы не подходим друг другу, если мы – ужасная пара, то в таком случае я никогда в жизни не хочу становиться нормальным. Тебя устроит такой ответ?       Существует несколько вещей, говорила Сокджину мама, которые взрослые люди должны делать или которыми должны жертвовать, чтобы сделать свою жизнь лучше. Когда Сокджин проходил через пубертатный период, ему казалось, что он понял, что она имела в виду. Разумными жертвами назывались получение отстойной работы, с помощью которой ты сможешь сделать вклад в свою реальную мечту, или оплата одного счета вместо другого (эти примеры он узнал из сериалов, поскольку его семье никогда не приходилось беспокоиться о деньгах). Но сейчас, в двадцать четыре года, Сокджину кажется, что его «разумная» жертва была совершенно глупой.       Он жертвует людьми, которые могли бы любить его или, по крайней мере, могли бы называть его своим из самых романтичных соображений, ради человека, который даже не рассматривает подобные привилегии. Он так и не понял, потому ли это, что он тупой, или он просто мазохист.       Возможно, и то, и другое.       Он входит в здание общежития и сразу же наполняется какой-то ностальгией, которую не может охарактеризовать: это похоже на феномен отсутствия чего-то, чего у вас никогда и не было (будет ли правильным назвать это «тоской*»?) Еще на первом курсе он лишил себя традиционного университетского опыта проживания в общаге и создания запасов рамёна на черный день, поэтому, если ему выдается возможность, он полностью наслаждается этим.       Когда Чонгук впервые пригласил его к себе, он огляделся вокруг, как ребенок в кондитерской, и поразился таким простым вещам, как доски объявлений на каждом этаже и общие душевые. Хотя прошел уже целый год, он все еще не мог привыкнуть к этому.       Он почти упускает Тэхёна, стоящего перед своей комнатой и запирающего дверь.       — Тэ, постой. Чонгук дома?       Тэхён поворачивается к нему, прижимая телефон к уху. Он быстро бормочет «я перезвоню тебе позже», прежде чем повесить трубку и чрезмерно широко улыбнуться.       — Приветик, хён. Что такое?       — Куки? — Сокджин снова смотрит на дверь. — Он здесь?       На несколько секунд ему показалось, что Тэхён окаменевает, но не полностью гипнотизируется. В эти короткие мгновения он смотрит на Сокджина так, словно видит что-то за его спиной, что-то неземное, неописуемое, вроде того, что было прикреплено к спине Донны Ноубл в каком-то эпизоде «Доктора Кто». Как будто он знает о Сокджине что-то такое, что тот не знает о себе.       Затем он возвращается в реальность с той самой фальшивой улыбкой, какую использует только для неприятных ему клиентов или на актерских пробах, которые не воспринимает всерьез.       — Не, думаю, его не будет еще какое-то время.       — Ох, — Сокджин покусывает верхнюю губу, снова переводя взгляд на дверь в их комнату. Ему любопытно, находится ли Чонгук там, просто прячась, пока он не уйдет. — Эм… с ним все было хорошо в последнее время? То есть, он не разговаривает со мной уже около двух недель, а его Снэпчат — это просто загадочные тексты на черном фоне.       — Это строчки из песен The Smiths, — кивает Тэхён. Чонгук не был одним из тех, кто постоянно обновляет свои сторис, потому что он больше интересовался игрой в Bejeweled, чем хвастался тем, насколько не прекрасна его жизнь. Когда он действительно что-то постит, это чаще всего самые яркие моменты прошедших вечеринок или какие-то большие мероприятия вроде концерта или баскетбольного матча.       Но его последние сторис были просто фразами, которые Сокджин до сих пор не мог растолковать. Одна из них, та, что больше всего застряла в его голове, была выложена двумя публикациями:

Прошлой ночью мне приснилось Что кто-то любит меня

      — У него все в порядке? — спрашивает Сокджин. Его горло сжимается так, как бывает, когда он вспоминает о своем дальнем родственнике, который переживает трудные времена и которому он никак не может набраться смелости позвонить.       — Как ни странно, я хотел узнать то же самое у тебя.       — У меня?       Тэхён кивает, переминается с ноги на ногу и коротко пожимает плечами, сумев сказать этим и «я не знаю», и «ты ебаная сволочь», одновременно. — Вы с ним пошли на эту вечеринку, он был нормальным. А потом он возвращается, и он уже… нет. Я не знаю, сказал ли ты ему что-то такое…       Сокджин кривит улыбку в основном из-за того, что ему некомфортно, ведь то, как внимательно Тэхён смотрит на него, словно на змею, скользящую по его саду, нехило настораживает.       — Ты очень хорошо справляешься с ролью его старшего брата.       — Просто мне не особо нравится, когда люди играются с его чувствами, — снова пожимает плечами Тэхён. — Может, он и заноза в заднице, но он этого не заслуживает.       —… играются с его чувствами?       — Надеюсь, ты подумаешь над этим, — на этот раз Тэхён выплевывает что-то наподобие неприятного смешка и поправляет лямку рюкзака. После минутной тишины, после мгновения неловкого соперничества взглядов, Тэхён слегка вздрагивает.       — Я уже сказал больше, чем Чонгук позволил бы. И мне нужно идти на работу, так что, эм…       Тэхён достает из кармана куртки ключи и быстро открывает дверь, приглашая старшего внутрь.       — Может, подождешь его здесь? И вы поговорите обо всем.       Только когда он слышит громкий хлопок двери, Сокджин понимает, что даже не вспомнил сказать «спасибо».       Через два часа, три прослушивания Nights in Nujabes и одну долгую партию в виртуальные шахматы Чонгук влетает в комнату, излучая запахи Драккар Нуара и несвежей картошки фри. Он держит в руке засаленный бумажный пакет, который почти выскальзывает из рук, когда он замечает Сокджина, сидящего на его кровати так, будто она была его собственной. Сокджин пытается сесть хотя бы в некотором роде вежливо, быть «гостем», а не «эта кровать и моя тоже».       — Привет, путешественник! — Сокджин встает и обвивает своими длинными руками Чонгука в сокрушительном объятии, прежде чем кто-либо из них может действительно осознать ситуацию. Обнимашки были их способом приветствия, и это было странно, потому что Сокджин не предлагал этот жест всем остальным. Маму он обнимал, папу тоже, брата дружески хлопал по спине, Юнги он либо говорил «иди нахуй», либо сам садился на его, в зависимости от настроения. Но Чонгук получал объятия, несмотря ни на что.       Требуется некоторое время, чтобы руки младшего поднялись вверх и некрепко стиснули его в ответ. Сокджин уж с грустью подумал, что ему придется отстраниться, но, когда Чонгук тоже сжимает его в своих руках, старший вспоминает, каково это — быть дома.       — Хэй.       Когда Сокджин отходит от него, он ожидает увидеть разные эмоции на чужом лице. Может быть, счастье, облегчение, может, даже робость, ведь он избегал все человеческое население на протяжении целых двух недель. Он не ожидает увидеть стыд. И уж тем более того, что Чонгук будет избегать его взгляда.       — С тобой все хорошо? Куда ты исчез?       — Исчез? — Чонгук скидывает джинсовку и бросает пакетик на кровать Тэхёна.       — Не нужно быть гением, чтобы понять, что ты избегаешь меня, — Сокджин подходит к столу Чонгука и прислоняется к его краю. Настроение явно не позволяло ему такой роскоши, как сидение на кровати. Это было бы слишком привычно. — И твои сторис? Я про те, что мрачные.       — Я не исчезал, — теперь Чонгук стоит к нему спиной, вставая на колени перед мини-холодильником и доставая оттуда две бутылки витаминной воды. Он бросает свою любимую Сокджину, прежде чем лечь на кровать.       — Знаешь, есть много тактик избегания разговоров о неприятном, но самая раздражающая из них — это делать вид, что ты не знаешь, о чем я говорю.       Сокджин рискует бросить взгляд в сторону Чонгука и видит, что тот смотрит на бутылку так, словно маленькая этикетка на ней даст ему инструкции о том, что говорить в этой ситуации.       — Прости, — наконец говорит он, — просто устал.       — Что случилось на вечеринке? — Сокджин пытается снова, придвигаясь ближе, примыкая к территории, которую официально ограничило настроение Чонгука.       Когда Чонгук краснеет, Сокджин вздыхает и потирает лицо. Тэхён был прав, когда предположил, что в тот день что-то произошло. Может, если бы он не оставил его из-за Юнги, ничего бы и не случилось. Он снова садится на край кровати.       — Тебе кто-то что-то сказал? Или… они пытались тебе что-то подсунуть? Кокаин часто циркулирует на таких мероприятиях, пожалуйста, скажи, что ты не брал ни у кого наркоту.       — Нет, ничего подобного не было, — голос Чонгука становится жестче. — Да даже если бы и было, у меня есть сила воли, чтобы сказать нет. Мне не пять лет.       — Знаю, — Сокджин расслабляется и протягивает руку, чтобы погладить макушку Чонгука, но младший быстро увиливает от него, отодвигаясь, чего никогда не было раньше.       — Не трогай меня… пожалуйста, не прикасайся ко мне.       Сокджину хочется задержаться на этом моменте и спросить, в чем же дело, чтобы действительно добраться до дна того переполоха, что клокочет у Чонгука изнутри. Но он обнаруживает, что не может противостоять ему в этом, ведь было что-то другое, что-то, что кричало Сокджину прямо в лицо. Опустив руку обратно на колени, он вглядывается в лицо младшего чуть более бдительно.       — Ты даже не смотришь на меня.       Воспоминания накатывают на него, и каждое из них о последних двух неделях — о последних трех, на всякий случай. Сокджин искал и опустошал все уголки своего сознания в поисках улик, в надежде докопаться до чего-то такого, что позволит ему оказаться на месте преступления, свидетелем которого был Чонгук. Что бы ни привело его в это корыто, что бы ни заставило его выкладывать тексты самых депрессивных песен The Smiths — это было виной Сокджина. Он утопает одновременно с тем, как Чонгук поднимается на ноги.       — Извини, что не связывался с тобой, но я… мне кажется, нам нужно перестать общаться. Совсем ненадолго…       — Прости меня, — выпаливает Сокджин. — Не знаю, что я сделал, но мне безумно жаль.       — Тебя это не касается.       — Меня не касается? — если бы паника не делала его голос таким напряженным, Сокджин бы усмехнулся. Он встает вплотную к Чонгуку. — Ты только что сказал, что тебе пришлось сторониться меня, и ты не позволил мне дотронуться до тебя. Думаю, это все же имеет ко мне хоть какое-то отношение.       Чонгук шаркает ногами.       — … может быть, отчасти. Но сейчас это уже не так важно.       — Боже… когда будешь готов вести себя по-взрослому, дай мне знать.       Сокджин поворачивается на каблуках, чтобы покинуть комнату, готовый к драматичному уходу в закат, но не раньше, чем замечает новую вспышку в чонгуковых глазах. Она остывает прежде, чем старший успевает дать ей название, но, он думает, это было что-то, жутко близкое к гневу. Его рука почти касается дверной ручки, когда:       — Ладно, — скалится Чонгук. — Хорошо, я позвоню тебе. Просто убедись, что освободишь перед этим свое расписание, не хочу снова застать тебя с членом во рту.       Все внутри Сокджина приходит к точке кипения и точке замерзания одновременно. Когда он медленно поворачивается к Чонгуку, лицо его пылает, и ему правда интересно, можно ли замерзнуть до смерти от внутреннего холода.       — Будет трудно разговаривать с тобой, если ты случайно подавишься спермой, — дергает плечами Чонгук.       — Ты нас видел, — когда его сердце замирает, он поднимает руку и вцепляется в свои волосы. — О господи…       — Не бойся, я никому не скажу, — медовый тон Чонгука только усиливает удар под дых. Его феерически сахарный голос пронизан мышьяком, заставляя весь воздух, который был в доступе у Сокджина, раствориться в целое ничто.       Назовите его глупым или тормознутым, но только тогда, в тот совершенный момент, до Сокджина дошло. Он собрал все кусочки паззла воедино, понимая, что эти части его жизни, которые он считал простыми отрывками, на самом деле всегда были одной большой мозаикой.       Юнги часто переоценивал отношения Сокджина с другими людьми. Любой парень, который очарованно смотрел в его сторону, любой, кто был готов сделать для него хоть что-то хорошее, был не другом, а «похотливым щенком, ищущим быстрого траха». Все это время Сокджин считал, что тот преувеличивал и, может быть, даже немного завидовал такому вниманию. Но он не ошибся.       Потому что то, как Чонгук смотрит на него прямо сейчас, — это последняя частичка головоломки. Он выглядит так, как будто его ранили, как будто Сокджин вонзил острый кинжал глубоко ему в живот и при этом, медленно прокручивая его внутри, имеет наглость спрашивать, почему же он истекает кровью.       Его голос срывается на шепот — настолько слабый, что он походит на выдох.       — Я нравлюсь тебе?       На секунду Чонгук выглядит так, будто просто хочет все опровергнуть и провалиться куда-нибудь в пропасть. Но после отрицания всегда приходит смирение.       — Не делай вид, что ты этого не знал… я помню, что мы прежде всего друзья, — его голос становится спокойнее, — и мне очень жаль. Но это… мне потребуется некоторое время, чтобы снова начать общаться с тобой, если я вообще смогу это сделать. Прости, что я вот так вот огрызался на тебя, это не…       Снова замолчав, тот протянул руку и ущипнул себя за переносицу, зажмурив глаза. Может быть, думает Сокджин, у него действительно есть типаж. Потому что и Юнги, и Чонгук не любят в открытую говорить о своих чувствах.       Чонгук снова вздыхает, избегая пронзительных глаз и вместо них уставившись на ковер.       — Ты и Юнги, это ваше дело. Я знаю, что не имею никакого права сердиться из-за этого. И мне не стоило вот так вот скрываться от тебя, это совсем не твоя вина, что я чувствую себя наивным старшеклассником рядом с тобой. Поэтому, прости меня, пожалуйста. Мне правда потребуется время… чтобы забыть тебя и все такое.       — Тебе не нужно забывать меня, — когда Чонгук оживляется, глядя на него с нахмуренным лбом и поджатыми губами, Сокджин замедляет шаг.       — У тебя и так полно ухажеров, думаю, ты можешь отпустить одного.       Неуклонно и плавно приближаясь, пока они оба не начинают дышать одним и тем же воздухом, Сокджин улыбается.       — Да, меня хотят многие люди. Но ты — единственный, кого хочу я. Почему ты сдаешься?       — Не шути так со мной, — маленькая дрожь адамова яблока Чонгука не остается незамеченной. Не проскальзывает мимо и очевидное изменение его позы — то, как он почти что озаряется светом, выпрямляется, словно правильно ухоженное комнатное растение.       Пальцы Сокджина проползают вверх и обвиваются вокруг воротника рубашки Чонгука. Он смотрит вниз на мягкую ткань, на вырез на груди и чувствует тот знакомый трепет, который он пытался выдать за повседневную оценку привлекательности.       — Думаешь, я целуюсь с кем попало? Нет… пьяный я или нет, я всегда знаю, чего хочу.       Одной вещью, которая всегда нравилась Сокджину в Чонгуке, одним физическим качеством, которое каждый раз заставляло его сердце колотиться и парить в небе, являлись его большие глаза. Они были глубокими и завораживающими. Когда он был счастлив, они ослепительно искрились. Когда ему становилось грустно, они превращались в глубокие черные дыры, от которых захватывало дух и от которых невозможно было отвести взгляд. Сейчас эти огромные, потрясающие глаза-сердечки расширяются еще больше, и рот Чонгука слегка приоткрывается.       Сокджин наклоняется вперед и легонько проводит губами (он знает, какими слабыми они делают людей, ведь даже Юнги приходится поклоняться их прикосновениям) по коже Чонгука. Так легко, так невесомо, пуская по всему его телу вихри мурашек.       — А как же Юнги?       — Мы не вместе, — сдержанно отвечает он. В какой-то степени это было правдой. В такой степени, в которой заявлял об этом Юнги, когда старший ловил его на изменах или когда просто припоминал о них. «Ты не моя собственность», вот что он говорил. «А я не твоя. Мы просто развлекаемся, так ведь?». — Мы просто…       — Развлекались?       Сокджин приглушает смешок от напряжения и слабости, скрытых глубоко в чонгуковой речи.       — Ага. Но я бы предпочел делать это с тобой.       Сокджин, ожидавший услышать хоть что-то от Чонгука, сам отвечает ему поцелуем. Или намеком на него, наклоняясь все ближе и ближе, пока Чонгук не прерывает то, что не успело начаться. Он слегка опускает голову, но их тела остаются переплетенными.       — Ты нравишься мне уже очень долго, — говорит младший.       — Ты мне тоже.       — Поэтому… я не хочу просто развлекаться, — его голос понижается до шепота. — Могу ли я быть неимоверно эгоистичным и просить о чем-то большем, чем просто развлечение?       Прежде чем притянуть к себе Чонгука за шею и столкнуться с ним губами так, как делают это куклы Барби его маленькой кузины, прежде чем слиться с ним воедино, прежде чем воплотить в жизнь свою самую давнюю мечту, он ласково шепчет:       — Ты можешь просить у меня все, что угодно.