brick, meet window (наручник 2)

      Примечания авторки и переводчицы в комментариях :(       (— Ты когда-нибудь знал, — задумчиво произнес Тэхён однажды вечером, когда они вдвоем лежали на полу своей комнаты, все еще опустошенные после вечеринки и поглощенные мыслями о будущем, — что оборотни выбирают себе пару на всю жизнь? Типа, они… они называют эту штуку меткой, с помощью нее они соединяются со своими родственными душами навсегда, и ничего не может разрушить эту связь… Их души сливаются воедино или что-то вроде того, я не знаю точ…       — Ты собираешься признаться мне в том, что пометил бы Чимина, если бы был оборотнем?       — Нет! — голос Тэхёна звучал притворно оскорбленным, но из-за отягощения алкогольным опьянением казалось, что он невнятно и растянуто кричит. — Я хотел… блять, я хотел сказать о том, что, даже если бы я был помечен кем-то еще, я бы все равно влюбился в Чимина.       В это время Чонгук громко и тяжело застонал, отдаваясь воле собственного недовольства. Он не знал, в какой именно момент их совместной жизни все нетрезвые баллады Тэхёна стали сосредоточенны на Чимине. Он знал лишь то, что это его чертовски изводит. Чонгук протянул руку, такую тяжелую и непоколебимую, какой только может быть людская конечность, и шлепнул ей Тэхёну по животу.       — Завались нахуй.)       В последнее время Чонгук много думал об этом моменте, о том коротком мгновении, которое почти потерял в сундуке своей памяти где-то между желанием держаться и решением двигаться вперед. То, что он знал наверняка, — это насколько неограниченным он себя ощущает, когда Сокджин седлает его талию или, что еще проще, когда они держатся за руки, и он может позволить себе притвориться, что все так просто. Знал, что вся эта тоска и вожделение стоили того, чтобы просто дышать одним воздухом с Сокджином — чтобы быть уверенным, что они взаимно хотят друг друга.       Все это стоит того до тех пор, пока он не открывает глаза чуть шире и не видит ситуацию без всяких красивых фильтров Снэпчата.       Пока он не вспоминает, что прямо сейчас стоит в углу комнаты совершенно голый и не получает никакого удовлетворения, несмотря на то, что все это длится уже около двух часов. Однако, все было не так плохо, как он себе представлял. Он получил минет от Сокджина и, даже когда Юнги внимательно наблюдал за ними, оказался в плену своего собственного оргазма, похожего на плавильный котел запутанных эмоций. Но, как только Сокджин сказал, что пора заканчивать с прелюдиями и переходить к делу, появилась действительно серьезная проблема.       Они с Юнги целовались, пробовали это снова и снова, заставляя себя хотя бы сделать вид, что им не хочется оторваться друг от друга. Но ничего не менялось. Сама мысль о том, чтобы прикоснуться к Юнги, вызывала у него отвращение. Все это время он действительно находил в себе силы притворяться. Это было не так, как в фильмах, когда два человека, ненавидящие друг друга, тайно испытывают пламенную страсть к человеку, которого они якобы не могут вынести. Иногда ему хочется, чтобы у них было что-то похожее на такое кино. На самое банальное, а не на одну из этих мозгодробительных картин французской новой волны, где развязка гротескна с реальностью. Если бы они были фильмом — очень стереотипным фильмом, — тогда все было бы хорошо, и ничто им не навредило бы.       Они, кстати, пытались что-то придумать.       Когда Сокджин укладывает Юнги на постель, сцепив руки позади его коленей, он предлагает Чонгуку трахнуть рот Юнги. Потому что так это делают на тех дерьмовых порносайтах, да? «Голосистый пидорок получает лакомку» или какие-нибудь другие варианты названий, хотя Юнги, скорее всего, выбьет кишки из любого, кто посмеет назвать его пидором. Они почти приблизились к тому, чтобы преодолеть себя, но, когда Юнги чуть не задохнулся от одной мысли об этом, а Чонгук, как ошпаренный, убежал в другой угол комнаты, все было кончено.       Он извинился.       Сокджин сказал, что все в порядке.       — Я не в порядке, — Юнги говорит осторожно, проговаривая каждое слово так, что его речь звучит ясно, а не дробится по слогам, как обычно. — Я не хочу даже прикасаться к нему, пойми уже.       Сокджин стонет и падает обратно на кровать, устало проводя руками по лицу. Это жест чистого волнения из-за того, что он не может найти способ сделать так, чтобы два парня, которых он, по-видимому, любит, мирно выебали его вместе. Это заставляет Чонгука тихо хныкнуть, потому что Сокджин тоже полностью обнажен.       Всякий раз, когда Чонгук размышлял о том, как люди приходят к отношениям с более чем одним человеком, как договариваются о сексе втроем, или как Чимин ощущал себя, подставляя зад кучке незнакомцев, он никогда не думал о первоначальной неловкости. Было легко отсосать Сокджину, пока Юнги вылизывал того сзади. То, что тогда им не пришлось иметь дело с друг другом, только усугубило положение дел.       — Чонгук?       Сокджин ласково зовет его по имени так, как делает это всегда. Это не та ласка, которую он использует, чтобы заставить его делать то, чего он совершенно не хочет. А просто обычный тембр его голоса. Искренний. Чонгук поднимает взгляд, и его горло сжимается от вида Сокджина, распростертого на одеяле и выглядящего как воплощение первого греха, которым он является.       — Не спрашивай его, он тоже не хочет меня трогать.       Чонгук застенчиво кивает.       — Он прав.       Сокджин на мгновение расстраивается, прежде чем Юнги снова открывает рот:       — А как насчет такого: я трахну Сокджина, а ты будешь просто смотреть на нас в углу?       — Отсоси, — закатывает глаза Чонгук.       — Именно этого я и не хочу делать, если ты не заметил.       — Хорошо, тогда еще лучше, — младший кивает головой в сторону двери. — Ты сваливаешь нахуй и оставляешь нас в покое.       — Пожалуйста, перестаньте, — Сокджин с трудом присаживается и смотрит вниз на ковер. Замшевый, потертый ворс проходит сквозь его пальцы, и Сокджин проводит по нему ногой. Потом он вздыхает и встает. — Забудьте, я просто подрочу себе в душе. Мы хотя бы поужинаем вместе?       Сокджин выходит из комнаты, не дожидаясь ответа, и скрывается в ванной. Они вдвоем ждут, когда шум воды донесется до их ушей, когда пар станет протесняться из-под двери, и только потом начинают натягивать одежду. Природная стойкость Чонгука привела его в такое состояние, что теперь он практически невосприимчив к их вечным конфликтам. Он задумывается над тем, как бы избавиться от стояка, прежде чем отправиться домой.       Застегивая свои темные джинсы, Юнги смотрит на него снизу вверх.       — Я впечатлен, что ты все еще здесь.       — Не притворяйся удивленным.       — Я и не удивляюсь. Просто не могу понять, это твое упрямство или тупость.       Чонгук может сказать то же самое и о Юнги.       По его необоснованному, а потому не совсем литературному мнению, Юнги не более, чем идиот. Самый лучший парень на свете цепляется за каждое сказанное им слово, а он никогда его не слушает. Он, кажется, начинает думать о Сокджине только тогда, когда старший переключается на кого-то другого. Большая часть Чонгука знает, что причина, по которой он все еще не вышел из этой странной игры, заключается в том, что, пока он стоит на пути, Юнги не может вернуться к тому, чтобы обращаться с Сокджином как с дерьмом.       Он удивляется, как так вышло, что все пошло по пизде, а он этого даже не заметил. Сокджин ворвался в его жизнь, уже вися на ниточках, несущих его, как красивую марионетку, которой его все считали. А Чонгук не имел права даже пытаться перерезать веревки, но попытался — и вот он здесь, стоит, запутавшийся во всем и теряющий сознание от удушья. Он привык думать о том, что строчка из песни Nobody’s Daughter, в которой поется «Задуши всю свою боль к чертям», очень лирична. Но в реальности неспособность дышать и нужда сражаться за свою жизнь совсем не такие проникновенные. Может, это его наказание за то, что он слушает Hole.       Иногда все это кажется просто сном. Очень фиговым, запутанным и токсичным видением. Но каждый раз, когда Сокджин покусывает его нижнюю губу во время их поцелуя, он словно вкушает щепотку реальности происходящего.       Низкий стон раздается из ванной комнаты, и они одновременно глубоко сглатывают, прежде чем отвернуться.       Оказавшись в гостиной, Чонгук плюхается на диван и включает телевизор, чтобы отвлечься. Он натыкается на эпизод «Самых строгих в мире родителей» и быстро понимает, что слишком ленив и слишком заинтересовался сюжетом, чтобы тратить силы на переключение каналов. Юнги идет прямо на кухню и берет две банки пива, прежде чем сесть на другой край дивана и кинуть одну младшему.       Чонгук ненавидит пиво, терпеть не может ни его вкус, ни его запах. Но иногда эта горькая дрянь вполне уместна. Как сейчас, когда он делает короткий холодный глоток и смотрит этот отстойно смонтированный сериал о том, как на самом деле изменились проблемные дети. Его голос необычайно спокоен, когда он говорит.       — Может, я бы и бросил все это, если бы точно знал, что ты не оставишь его на произвол судьбы.       Если Юнги и удивляется, то не подает виду. Он вообще почти не реагирует, только бросает быстрый взгляд в сторону Чонгука, даже не поворачивая головы. Он тоже немного отпивает.       — Я имею в виду, — снова начинает младший, — если бы я был уверен в том, что ты больше не будешь с ним так обращаться, то, наверное, смог бы отступить. Но правда в том, что ты причинил ему столько боли, что, я сомневаюсь, что он выдержит, если ты обидишь его снова.       Это не давало Чонгуку покоя с тех самых пор, как Сокджин проговорился, что на самом деле считает, что заслуживает такого похабного отношения к себе. Что он оставался с Юнги, потому что ему казалось это правильным. Потому что он считал постоянные манипуляции и вербальное насилие чем-то, с чем он действительно должен всегда иметь дело. В один момент Чонгук понял, что он согласился на это не столько ради того, чтобы стать единственным для Сокджина, сколько для того, чтобы залатать все трещины, которые оставил в нем Юнги.       Юнги ничего не говорит. Он не отвечает ни ворчанием, ни вздохом, ни даже коротким кивком. Он просто продолжает смотреть дрянное реалити-шоу в тишине, пока Сокджин не выходит из душа и не начинает готовить ужин.       Когда он шуршит посудой на кухне, орудуя кастрюлями, сковородками и всем остальным, тем самым делая общую атмосферу уютнее, Юнги кричит ему с дивана через плечо:       — Надеюсь, ты вымыл руки. Ты же знаешь, мы оба пробовали твой член на вкус и поймем, если нет.       Сокджин смеется, и на долю секунды, которая улетучивается так же быстро, как сигаретный дым в кинофильме, Чонгук понимает. К своему собственному удивлению, к удивлению Сокджина и всех, кто знал, что происходит (как оказалось, сплетни распространялись настолько быстро, что о их ситуации трепался весь кампус) — Чонгук понимает, что простил Сокджина. Даже если он знает, что не должен. Даже если знает, что это противоречит любой логике и благоразумию, он действительно простил его. Иногда он спрашивает себя, почему.       Но потом Сокджин улыбается ему самой солнечной в мире улыбкой, от которой появляются морщинки вокруг глаз, от которой воздух становится легким и беззаботным — и тогда вопрос отпадает сам собой.       — Хён, — он вскакивает с дивана и переступает через ноги Юнги, что лежат на кофейном столике. Он может выглядеть отчаянным, но чем, кроме всего прочего, это плохо? — Тебе помочь?       — Ох, — выдыхает Сокджин, когда улыбается Чонгуку и протягивает ему разделочную доску с овощами и ножом. — Я люблю тебя, малыш. Нарежь мне это брусочками, пожалуйста.       Чонгук улыбается в ответ и принимается за работу, прилагая слишком много усилий, чтобы каждый кусочек выглядел идеально. Еще до того, как попасть в эту паутину, Чонгук хватался за любую возможность сделать что-то для Сокджина. Его часто дразнили за это — не было ведь ничего необычного в том, что один человек готов помогать другу и со стиркой, и с перевозкой новой мебели, и с готовкой, и при этом не желать чего-то большего, чем дружба, правда?       Но он мог бы возразить — возражал много раз — что его мотивы были гораздо более монументальными. Конечно, ему нравится, когда Сокджин улыбается ему или называет его самым лучшим. Ему это очень нравится, можно даже сказать, что он любит это. Но истинная цель всего этого заключалась в том, чтобы Сокджин всегда знал, что он не одинок и что у него есть тот, кто всегда придет ему на помощь.       — Я, эм… — Чонгук сглатывает и слегка поворачивает голову, чтобы убедиться, что Юнги все еще увлечен просмотром телика. Хотя он знает, насколько хорошо Юнги умеет притворяться, что ему все равно. Он оборачивается и понижает голос. — Прости, что так получилось.       Сокджин смотрит на доску и вопросительно выгибает бровь.       — Они прекрасно выглядят, — и, только когда Чонгук улыбается, недопонимание смывается с его лица. — А, ты про это. Все нормально. Мне правда не стоило надеяться, что все произойдет так быстро.       Втроем они обсуждали все это очень и очень долго. Они не составляли список строгих правил и не приклеивали его к двери в спальню — они прислушивались к чувствам Сокджина и оба знали, что он был абсолютно искренним. Любовь и вправду сложная вещь, Ха Цзинь описал ее правильно. В идеале люди влюбляются друг в друга. Часто люди могут влюбиться безответно. А иногда один человек влюбляется в нескольких людей.       Юнги знал, что Сокджин говорил правду, потому что, по его словам, Сокджин любит говорить о Чонгуке так же, как любит разговаривать с ним. Он рассказывает о нем друзьям, маме — рассказывает всем, кто готов слушать, — о темноволосом мальчике с большими глазами и тонкой улыбкой. Даже если он просто упоминает о нем вскользь, он делает это с любовью.       Чонгук тоже знал, что Сокджин честен, потому что Сокджин, который был умнее, талантливее и сильнее, чем его считали окружающие, все еще был с Юнги, несмотря на все плохое, чем это было чревато. Только такая глупость, как любовь, может сделать поступки умного человека такими безрассудными.       (— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал им он после того, как высказался, что именно чувствует. — Но с моей стороны было бы несправедливо выбрать одного из вас. Несправедливо по отношению к вам самим. Юнги, если я решу остаться с тобой и буду все время говорить о Чонгуке, разве ты будешь от этого счастлив?)       — Ты стараешься, — говорит Сокджин, и кажется, словно он светится. Не отягощенный страхом или опасениями любого калибра. — Это все, о чем я когда-либо мог просить.       Они оба бросают свое занятие, когда Сокджин подплывает к нему, и сладко целуются, почти забыв о Юнги, который наблюдает за этим действом с дивана.       Вселенная так безгранична.       Ее масштабы постоянно давят на человечество. Нет ни одного человека, думает Юнги, который не пробовал бы на минутку отойти от своей религии и задуматься о величии космоса. Он и сам постоянно размышлял об этом, слушая аудиозаписи первого полета человека на Луну и читая избыточно много отчетов различных астронавтов.       Сокджин часто смотрел на то, как он наблюдал за звездами, и интересовался одновременно изумленным и озадаченным голосом, что же он искал в этой далекой темноте.       — Инопланетян? — спросил он однажды вечером, когда они сели на последний ночной поезд и оказались в каком-то парке, о котором ни один из них не слышал. — Или падающие звезды?       Юнги улыбнулся, не отрывая глаз от забрызганной пылью галактики.       — Возможно.       — Что собираешься загадать?       — А вот это проблема. Я еще не решил… когда у меня есть ты, чего еще я могу желать?       На несколько коротких мгновений он замолчал, и Сокджин посмотрел на него с благоговейным страхом. Такие вещи Юнги говорил нечасто — вообще не говорил, если уж на то пошло. Он предпочитал показывать, что ему до Сокджина есть хотя бы какое-то малюсенькое дело, тем, что не посылал его нахуй, как делал это со всеми остальными. Говорить такие вещи, делиться своими чувствами с застенчивым взглядом — это не то, что он охотно практиковал. Каждый раз, когда происходило что-то подобное, Сокджин терял дар речи. После этой фразы Сокджин улыбнулся Юнги, лег вместе с ним на траву и пробормотал что-то насчет того, чтобы показать ему его собственные звезды.       Эти мысли витают над Юнги, когда он смотрит вверх через мансардное окно, стараясь игнорировать тот факт, что он жил в городе, просто ради того, чтобы увидеть звезды. Несмотря на то, что он ненавидит ароматизированные косяки Сокджина, он глубоко вдыхает один из них, позволяя приторно паточному запаху напасть на него.       Распластавшись на твердом мраморном полу, не отрывая глаз от люка в потолке, Юнги подносит самокрутку к губам и снова вдыхает слишком глубоко, пока в носоглотке не начинает гореть. Он помнит, как однажды они с Сокджином после беготни с одного светского вечера на другой немного взглянули на более дикий для них мир. Юнги сделал дорожку кокса на животе Сокджина — единственный раз, когда он принял что-то тяжелее марихуаны. В ту ночь ему казалось, что он мчится сквозь пространство со скоростью света, и он впервые почувствовал себя таким чертовски обкуренным. Он знает, что это все кокаин, но часть его хочет верить в то, что он просто вдохнул в себя часть Сокджина, чего определенно не должен был делать.       Что-то очень захватывающее и изменяющее жизнь прямо из кожи Сокджина переселилось внутрь его тела.       Он снова глубоко вдыхает и позволяет своим глазам закрыться; тело расслабляется и насыщается травкой. Он ничего так не хочет, как спать. Он ничего так не хочет, как закрыть глаза и очнуться, когда все обретет смысл. Но он слишком бодр для этого.       Его телефон вибрирует и издает короткую мелодию, которую он выбрал специально для Сокджина.       От: Джин [1:31 АМ]       Ты сегодня вернешься домой?       Его большой палец почти сразу же перескакивает на клавиатуру, зависая над экраном, готовый написать ответ, который не заставит его звучать слишком нетерпеливо или отчаянно. Господи, как же ему хочется домой. К Сокджину. Он хочет, чтобы они вдвоем ели десерты и ловили кайф на кухонном полу. Хочет, чтобы они снова посмеялись над дурацким аниме вместе. Хочет, чтобы Сокджин обнимал его так же, как и раньше. Ему нужен дом, который он создал с Сокджином, а не тот, который Сокджин строит с Чонгуком.       После напряженного созерцания и затянувшихся секунд простого ступора над экраном, он справляется с легкой задачей:       Кому: Джин [1:37 АМ]       Нет       Кроме реальной, физической Вселенной, только мир Юнги имеет такие же громадные размеры. Но он помнит точное мгновение, когда Сокджин сумел втиснуться в него и образовать там свою собственную Солнечную систему. Вся правда заключалась в том, что Юнги любил Сокджина так долго, что даже не уверен, был ли какой-то момент в его никчемной жизни, когда он не был в него влюблен. Но любовь к Сокджину — то же самое, что и любовь к солнцу. Солнце всегда садится.       То, что коробило Юнги больше всего на свете — больше, чем его помешанная привязанность к Сокджину, — это то, что он не хотел любить его.       Юнги знал, что он влюбился в Сокджина задолго до того, как Сокджин понял, что любит Юнги. И то, что стало жестокой истиной для Юнги — что есть и всегда будет его главным проклятием — это осознание того, что единственное, что может быть хуже безответной любви — это когда ты влюбляешься в кого-то взаимно и понимаешь, что вы никогда не будете вместе. Сокджин по-прежнему любит его сейчас, в этом нет никаких сомнений. Но это только потому, что Сокджин, принц адских мучений, любит — любит — то, чего не может иметь. Как только Юнги признается ему в ответ, он подпишет свои душу и сердце кровью.       «Вот, скажет он, делай с этим, что хочешь, это теперь все твое.»       И Сокджин будет улыбаться так сладко, как мед. Немного прикусит губу. И растерзает его сердце на хлебные крошки.       Но иногда ему кажется, что то, что Сокджин делает сейчас, еще хуже. Потому что, если Юнги не будет пытаться лгать самому себе, то поймет, что Сокджин уже давно носит его сердце в заднем кармане своих джинс, совершенно не подозревая, что оно всегда принадлежало ему. Если он не будет себя обманывать, то поймет, что Сокджин прямо сейчас складывает туда другое сердце — отчаянное и любящее сердце Чонгука — считая его невероятно прекрасным и тем самым уничтожая сердце Юнги.       Дело в том, что это он мог оказаться там.       Он мог быть на месте Чонгука.       Мог заставлять Сокджина звонко смеяться, провожать его на занятия, приносить ему горячий латте по утрам. Мог слушать, как он бормочет об идиотских феноменах поп-культуры, держать его за руку и смотреть на него с нескрываемым обожанием.       Он мог.       Но не стал.       Нечестно, что Чонгук может делать все это для него, может быть бесстрашным и смелым в своих собственных чувствах и покорять того парня, о котором так долго мечтал.       Рядом друг с другом Сокджин и Чонгук выглядят так, словно они — расписанные золотом статуи из слоновой кости. Столпы истинной красоты, силы и революционного совершенства. Злиться на них обоих нетрудно. Гораздо сложнее злиться на Сокджина. Дедушка однажды сказал Юнги о том, что всегда трудно ненавидеть кого-то, когда понимаешь, как этот человек таким стал. Хотя это должно было быть весьма просто, ненавидеть Сокджина за его решение оказалось невозможно.       Потому что даже Юнги понимал, что старший поступил правильно.       Чонгук почти переехал в их квартиру, ночуя в постели Сокджина и оборачиваясь вокруг широких плеч, как коала. Он здесь ужинал, слушая тихую музыку Сокджина и шутливые перебранки между ним и Юнги. Когда он оставался на ночь, они завтракали вместе, сидя вокруг круглого белого стола из Икеи. Иногда Сокджин кормил его, протягивая палочки для еды и угощая его кусочком со своей собственной тарелки. Иногда он кормил Юнги.       Это у Чонгука получалось.       Ведь все эти вещи были до жути простыми, иногда даже забавными. Завтраки, ужины, вечера за просмотрами фильмов, игра на запоминание, которую придумал Юнги, где каждый раз, когда Сокджин давал неправильный ответ на экзаменационный вопрос, ему приходилось снимать один элемент одежды. Но независимо от того, как сильно он боролся с самим собой, его не тянуло к Юнги так, как тянуло к Сокджину. Этот факт превратил тему секса в большой вопрос без ответа. Они пробовали несколько разных вариантов, но никогда не могли перейти к чему-то большему, чем минет и римминг.       Вместо этого у них вошло в привычку делать все по очереди, и Сокджин оказался достаточно понимающим, чтобы согласиться на это. Чонгук привык к тому, что Юнги сидит в нескольких футах от него, сгорбившись над компьютером с открытым Photoshop C6, пока они с Сокджином целуются на диване. Он привык заходить к ним домой, устраиваясь перед телевизором и стараясь заглушить их стоны в душе.       Это работало, но он понимает, что так долго не продлится.       Когда он входит в квартиру, там играет особенно чувственная песня FKA Twigs, а воздух переполнен ароматом самокрутки Juicy J со вкусом черной смородины. Примерно неделю назад Сокджин вручил ему его собственный ключ, сказав, что он может переехать к ним, когда захочет. Чонгук его взял, хотя они оба знали, что он не горел желанием поскорее переселяться.       Он бросает свою сумку на пол у входа и делает нетерпеливые шаги в гостиную, где Сокджин курит травку, а Юнги утыкается носом в его шею, как преданный маленький песик. Это очень редкое зрелище. Не их близость, не то, что они вдвоем предавались гнету взаимного обожания. Редким является то, что Юнги выглядит таким пылким; его крошечные укусы сокджиновой ключицы робки и уязвимы во всех отношениях, которые ему совершенно не свойственны.       Сокджин улыбается ему, когда мягко вынимает косяк из своего рта и подносит к губам младшего. Его глаза ленивы и полны удовольствия, когда он поднимает руку, чтобы погладить волосы Юнги. Чонгук устраивается в кресле сбоку и начинает курить, наблюдая, как Юнги переходит от кусаний к поцелуям с открытым ртом и засосам. Привычка старшего курить только с ароматизированной бумагой постепенно передалась и Чонгуку. Черничный, ежевичный бренди, с абсентом — все эти вкусы стали его любимыми. И подумать только, еще несколько месяцев назад он не осмелился бы пробовать такую сладость.       Сокджин поворачивает голову одновременно с тем, как Юнги поднимает свою, и их губы быстро встречаются — лобовое столкновение и глубокое воздействие. Сокджин втягивает нижнюю губу Юнги, его руки все еще путаются в его волосах. То, как они сплетаются друг с другом, напоминает Чонгуку Антихриста.       Чонгук делает глубокий вдох, удерживая его в своей груди вместе с тоской и былым легкомыслием. Они ерзают и целуются еще более интенсивно, чем раньше.       — Вы словно ждали меня.       — Не ждали, — Юнги невозмутим, голос приглушен, так как его рот все еще осыпается легкими атаками со стороны Сокджина.       Сокджин смеется и снова поглаживает чужие волосы, когда Юнги возвращается к его шее.       — Не ври. Думаю, он тайно возбуждается из-за тебя.       Рука Юнги тянется и скользит в штаны Сокджина, когда он бормочет:       — Заткнись.       Когда Чонгук выдыхает, дым, который разворачивается в воздухе, добавляет визуальную загадочность к дискомфорту, который он испытывает. Он обволакивает Сокджина и Юнги будто пленкой, уводя их из фокуса и заставляя мир быть похожим на какой-то неясный сон. Как только рука Юнги начинает медленно и осторожно двигаться, Сокджин встречается с ним взглядом. Они пристально смотрят друг на друга.       Чонгук затягивается.       У Сокджина перехватывает дыхание.       Движения ускоряются, и Сокджин начинает дрожать.       — Подожди, — выдыхает он, — стой, стой, подожди.       Юнги отстраняется, стон катится по краю его губ, но не успевает пролиться наружу. Они на мгновение отрываются друг от друга, и Чонгук не отводит глаз. Юнги встает на ноги, тянет Сокджина за руку и ведет его в спальню. Не обладая редкой способностью отказывать Сокджину в чем-либо и будучи в состоянии хорошо читать его взгляд, Чонгук следует за ними.       Как только они входят внутрь, Сокджин разворачивается и припечатывает Чонгука к стене. Поцелуи-бабочки порхают вверх и вниз по его шее, и младший коротко вдыхает в последний раз, в последнем опознании мира, который не должен существовать, прежде чем Юнги вынимает косяк из его пальцев и затягивается сам. Чонгук чувствует, что его сердце колотится в груди так сильно, что почти причиняет боль, но в то же время все вокруг кажется мягким, как хлопок, или как волосы Сокджина.       — Знаешь, что я понял на днях? — дышит старший прямо ему в кожу, создавая волну мурашек, которые каскадом обрушиваются на все тело Чонгука. Глотать трудно. Обкуренно. Блядски обкуренно.       — Что?       Сокджин хмыкает. Он улыбается ему, вырывая мир из катаклизма и падая перед ним на колени.       — Я все еще не знаю, какой ты на вкус. Я всегда представлял тебя сладким.       Это распутное заявление, похожее на откровение, переворачивающее с ног на голову всю жизнь; похожее на то, в чем Чонгук не осознавал, что нуждается. Это правда, что все разы, когда они были вместе, именно Чонгук вставал на колени, потому что, наряду с большими глазами и тонкой улыбкой, в его ДНК была заложена также и потребность радовать Ким Сокджина.       Предвосхищение никогда не было таким жгучим, как сейчас, когда он наблюдает, как Сокджин тянет его спортивки вниз столь медленно, что рапид в фильмах Зака Снайдера может спокойно отойти поплакать в сторонку. Как только его штаны оказываются на лодыжках, Сокджин подает вид, будто собирается вытащить его член, но вместо этого целует ткань трусов, и Чонгук всхлипывает.       — Кончай дразниться, — говорит Юнги, выпуская облачко дыма.       От этих слов Сокджин смеется, стягивает с младшего последний кусок ткани, и вот он здесь. Снаружи него, внутри него, в окружении беспорядочной жажды старшего. Стоны невозможно сдержать — они вырываются из него еще до того, как Сокджин берет его в рот целиком.       — Ох, блять, — выдыхает он, протягивая руку и захватывая густые пряди волос, то и дело дергая их, когда язык Сокджин взрывает на его члене крошечные динамиты. Он и Сокджин продолжают смотреть друг на друга, разрывая швы тканей времени, пока он случайно не ловит взгляд Юнги.       Испепеляющий.       Именно так Юнги заставляет его себя чувствовать.       Словно он задыхается от жары, сталкиваясь с ураганами бушующих лесных пожаров. Юнги подходит ближе, вытаскивает самокрутку и вставляет его обратно Чонгуку в рот. Он обходит их, вставая позади Сокджина.       — Джин, — говорит он, — отойди на секунду. Тогда случился единственный раз, когда Юнги и Чонгук смогли по-настоящему поучаствовать в этой нежелательной любви втроем — но им все равно не пришлось по-настоящему друг к другу прикасаться. Когда они поставили Сокджина посередине в качестве блокады или разделителя бумаг, давая Сокджину нагибать одного из них на кровати, третий пристраивался к нему сзади. Только в таком виде у них действительно что-то вышло.       И Сокджин осознавал, что они сделали это исключительно для того, чтобы ему было хорошо.       Поначалу ему было приятно. Люди ставили его на первое место и думали, что то, чего он хочет, так же важно или даже важнее, чем их собственные желания. Но в процессе Сокджин кое-что заметил. Например, тот факт, что Юнги стал смотреть на него с более умоляющим выражением лица, улыбаясь так, словно он надеялся, что это убедит Сокджина изменить свое мнение о нем. Или факт того, что Чонгук больше не улыбался.       Видеть улыбку Чонгука было редкостью, но в то же время и нет. Глупая шутка могла заставить его улыбнуться по той простой причине, что она была ужасно дерьмовой; старый мем с лягушкой Пепе вызывал у него улыбку из ностальгии, его также забавляли никудышные аниме. Сокджин всегда умел заставить его улыбнуться. И, когда он улыбался, голубое небо выбиралось из-под туч, а солнечные лучи освещали все существование Сокджина.       Но в последнее время его улыбка почти не показывалась, стала неестественной и тускло-серой, неся в себе лишь силуэт человека, которого Сокджин когда-то знал.       Сокджин понимал, что причиной популярности фильмов о любовных треугольниках было то, что полиаморные отношения не были для людей чем-то настоящим. Они использовались как тропы в рискованных голливудских фильмах, часто мелькали в порно, рисовались для создания картины идеального мира в фанфиках. Но их не рассматривали как настоящие. Он знал, что Чонгук перестал улыбаться потому, что был похож на этих людей.       — Гук? — спрашивает он однажды, его голос все еще дрожит от того, чем они занимались до этого, а Чонгук безвольно лежит у него на груди.       Младший хмыкает.       — … ты ведь несчастлив, правда?       Чонгук делает глубокий вдох и наклоняется, утыкаясь носом в шею Сокджина и издавая вздох, который щекочет все тело старшего. На секунду он прижимается губами к его коже, как будто это должен быть поцелуй, но он даже не может найти в себе силы сжать губы вместе.       — Счастлив, — бормочет он, но потом передумывает. — Буду счастлив.       В этот внезапный момент все и сразу обрушивается на Сокджина, заставляя весь мир внутри него разваливаться и погибать. Построенные в его душе стены – не что иное, как песчаные замки, которые осыпаются под тяжелыми грохочущими волнами океана. Потому что он знает, знает больше, чем кто-либо, — что это все из-за него.       — Мне жаль, — начинает он, но не удостаивается шанса закончить.       — Не надо, — Чонгук даже не пытается откинуться назад или приподняться, чтобы заглянуть ему в глаза. Он остается на месте, зарываясь все глубже Сокджину в грудь, пока они не сплетают конечности. — Не надо извиняться.       — Но…       Чонгук пожимает плечами.       — Просто ты такой, какой есть.       Их сердцебиения отдаются эхом в грудных клетках друг друга, создавая успокаивающий ритм, и Сокджину хочется представить, что их потные тела неделимы.       — Какой я?       — Ты способен любить больше, чем кто-либо из людей. Это не то, за что тебе нужно извиняться. Ведь не твоя вина в том, что весь остальной мир не знает, как любить каждого, не так ли?       — … но ты не такой, как я, — произнося это вслух, он так сильно ощущает правду, что готов поклясться, что чувствует железный привкус крови на губах.       — Я могу быть, — настойчиво кивает младший. — Если это для тебя, то я стану таким.       Их голоса похожи на приглушенный шепот под воем плачущего ветра. Сокджин кладет ладонь на его щеку.       — Я сам втянул тебя в это. Мне не следовало этого делать.       — Ты меня не принуждал, — бормочет Чонгук. — Если бы ты сказал мне, что у тебя кинк на хвосты, то я бы попытался найти способ изменить свой генофонд.       Если бы он не чувствовал себя таким чудовищем, то, наверное, посмеялся бы. Но вместо этого он шмыгает носом и улыбается, когда Чонгук наконец откидывается назад и чмокает его в уголок рта. Он старается не думать о смелой истине, о напряженной честности мальчика, что смотрит ему прямо в лицо.       — Я буду счастлив.       Приход лета сопровождается более яркими проявлениями человеческого несовершенства в виде непрестанных жалоб с щепотками гордости. Каникулы означали палящую жару и сухость в горле, растущую тяжесть и притоки стресса. Потому что в колледже лето обычно означало возвращение домой. Возвращение домой, когда ты находишься в отношениях, которые на самом деле не хочешь иметь, с человеком, бросающим вызов каждому твоему шагу, означает риск.       Но Чонгук не может не ехать, поэтому покупает билет на первый поезд домой через день после последнего экзамена. Хотя какая-то часть его не хочет уезжать, боится, что карточный домик, который он построил, рухнет прежде, чем он сможет вернуться, другая его часть не может дождаться того, чтобы свалить. От соседа, которого никогда нет рядом, от своего парня, от парня своего парня, свалить от бесконечной череды страха и досады.       Только когда он усаживается на нужное место, прежде чем поезд поедет, он позволяет себе подумать. Поразмыслить обо всем, о чем, он знает, ему не стоит. Он хотел бы изменить себя. Хотел бы притвориться таким же, как Сокджин, и не чувствовать себя настолько несчастным. Но правда в том, что с каждым днем он чувствовал себя все хуже и хуже, становился все слабее и слабее. В старших классах бывали моменты, когда он врезался в стены или уходил без обеда, потому что это было лучше, чем признание действительности. Например, сейчас, когда он курит больше обычного и адски много танцует, это проще.       Проще, чем быть грустным. Проще, чем быть разбитым.       Он не замечает ни чужого запаха, ни чужого присутствия, пока поезд не трогается с места. А когда замечает, ему тут же хочется или долбануть по стене, или долбануть косяка.       — Господи, — Чонгук делает все возможное, чтобы не кричать громко и не ругаться, просто меняя позу и возвращая внимание к окну. Сначала это станция, затем свет, направляющий туннель, а после мимо мелькающие пейзажи: небо мчится над ним, словно катер, а деревья стоят длинными, неровными рядами. Он сосредотачивается на этом, а не на человеке рядом с ним. Не на Чимине.       — Пожалуйста, оставь меня в покое.       Чимин не шевелится. Не сразу. Он улыбается одной из своих редких улыбок, одной из тех, которую можно назвать доброй и делающую его чуть менее циничным.       — Едешь домой?       Чонгук терпеть не может светскую болтовню. По его мнению, это совершенно излишне. Еще хуже, когда ты знаешь, что это лишь способ подобраться к какой-то другой, более интересной для обсуждения теме. Все, кто был в курсе того, что происходило внутри треугольника Джина, не были исключением из этого правила.       — Сколько раз мне нужно просить тебя не разговаривать со мной?       Чимин скрещивает руки на груди и смотрит в пол.       — Я это понял. Я исчезну. Просто хотел узнать, как ты.       — Если это Тэхён тебя послал…       — Он не делал этого.       Чонгук слышит, как Чимин глубоко вздыхает.       — Знаешь, почему я так часто сплю с кем попало? — когда шея Чонгука громко хрустит от того, как быстро он разворачивается, Чимин слегка смеется и поправляет себя: — Спал. Мистер Мега-Забота…       — Если ты сделаешь ему больно…       —… ты убьешь меня, — Чимин снова смотрит вниз. — Так хочешь узнать, почему?       — Не особо. Но, думаю, ты все равно скажешь.       — Ты прав. Молодец, — Чимин бросает взгляд на окно, побуждая Чонгука вернуться к осмотру окрестностей. — Я делал это, потому что мне нравилось. Хотя, кого я обманываю? Мне и сейчас это нравится. Но я рад тому, что имею. Отношения с парнем, который полностью принимает меня. Это здорово.       — Есть ли смысл в этой истории?       — Да… прости меня.       — Что?       В его голосе слышится дрожь, которую Чонгук никогда не замечал раньше, даже когда они кончили вместе так много времени назад. Это заставляет его отвернуться от окна и посмотреть на Чимина. Чимин глядит на него.       — Мне очень жаль. Правда.       С открытым ртом и прозрачным шоком, Чимин бросает на него взгляд, чем-то напоминающий панику. Напоминающий панику, потому что Чимин не паникует. Чимин всегда спокойный. Всегда собранный. Он никогда не паниковал.       — Прости меня.       Затем он делает глубокий вдох, который, очевидно, задерживал, и продолжает: его голос остается прежним, когда он говорит, без единого колебания и нервозности. Он выглядит уверенно.       — Я использовал тебя. Получил от тебя то, что хотел, и ни на секунду не задумался о том, что ты чувствовал. Я даже не подумал, что это что-то значило для тебя, и не попытался спросить, — завершение не вырывается наружу до тех пор, пока не проходит несколько долгих мгновений ясных усилий и самобичевания. — Ты увидел меня со всеми теми парнями, и я знаю, что ты ненавидишь меня за это. Я тоже ненавижу себя за это. За то, что ничего не объяснил. Я должен был извиниться перед тобой еще тогда, но я никогда этого не делал, и мне очень жаль. Я мало о чем жалею, но я правда сожалею об этом. Пожалуйста, прости меня.       Есть вещи, которые, ты не осознаешь, что нужны тебе, пока ты их не получаешь. Но даже так Чонгук чувствует, как его ноздри раздуваются и как довольно кислый тон голоса вылетает из горла подобно аллергической реакции.       — Зачем ты говоришь мне это?       Неуверенная ладошка, такая же маленькая, какой он ее помнит, протягивается и касается его щеки. Это жест, который является слишком интимным, который, вероятно, заставил бы Чонгука отшатнуться, если бы он не думал, что когда-то мог бы полюбить Чимина.       — Потому что тебе нужно это услышать. Потому что я хочу, чтобы ты знал, что в том, что произошло между тобой и мной, не было твоей вины. И что ты…       — Я что?       Еще один глубокий вдох. Чимин закусывает губу.       — Ты заслуживаешь большего, чем то, что ты получаешь. Мы не были неудачной попыткой, ты не должен пытаться снова… мы были поучительной историей. Ты заслуживаешь лучшего… я просто хотел, чтобы ты знал это.       Дело было вот в чем: Чонгук был уверен, что мог бы влюбиться в Чимина, если бы ему дали такую возможность. Он знал это наверняка. Правда заключалась в том, что в ту ночь, когда они были вместе, Чонгук впервые в жизни захотел поверить в любовь, несмотря на то, как сильно ненавидел отношения.       Наступает пауза — момент, когда между ними все повисает плотным слоем. Чонгук тяжело сглатывает. Что-то вроде ностальгии или прошлых демонов тянет его вперед, и он нежно, прощая, целует Чимина в лоб. Когда он отстраняется, Чимин улыбается ему.       — Спасибо тебе.       Чимин легонько хлопает его по щеке, прежде чем встать.       — Никогда больше не целуй меня.       Пока поезд продолжает набирать скорость, Чонгук находит ключ в переднем кармане своей ветровки. Тот ключ, что ведет в квартиру с красной гребаной дверью, ароматизированной бумагой и манговым шампунем. Он сжимает его до тех пор, пока форма не отпечатывается красным на его ладони.