brick, meet window (наручник 2)

Примечания авторки: «reconsider еще раз подумай об этом and did you lie awake like i did? ты тоже не спал всю ночь? i stayed up 'til the stars couldn't recognize me» ожидая, что под звездным светом ты сможешь себя превозмочь Примечания переводчицы в конце главы :)       — С чего мне начать?       Чонгук смотрит в потолок, его глаза кажутся слишком тяжелыми, а кости – чрезмерно жидкими. Он погружается в состояние комфорта благодаря удобному матрасу. Рядом с ним Сокджин излучает тепло и легкость, обдавая его натиском безмятежности.       — С начала, думаю.       — У тебя есть на это время?       — Сколько угодно.       После подтверждения того, что Сокджин был верен своему слову и действительно покончил с Волан-де-Мортом младшим, они оба ходили вокруг да около того, кем теперь являлись друг другу. Неужели теперь они по-настоящему вместе? Отличалось ли представление Сокджина о переходе на новую ступень отношений от его? Правда ли они хотели стать парой или просто искали временного утешения, смешивая его с сильными эмоциями? Поначалу Чонгук не хотел ничего знать. У него уже было достаточно ночных кошмаров, и он выпил слишком много красных стаканчиков жгучей печали, когда томительно размышлял об аспектах совместной жизни Сокджина и Юнги. Одной мысли об этом достаточно, чтобы у него закружилась голова, мир превратился в тонущий корабль, а он сам – в пассажира, который не умеет плавать.       Но даже после секса с Сокджином, который оказался болезненным более, чем приятным, который меньше походил на соревнование, кто кого заставит сильнее кончить, и больше — на агрессивный спарринг. Царапаться, рвать и кусать вместо того, чтобы ласкать, гладить и целовать. У Чонгука была своя вендетта, и Сокджин позволил ему это сделать. Если они рано или поздно обо всем не поговорят, у них обоих окажется еще больше царапин на спинах.       — Хорошо, — выдыхает Сокджин. — Он и я были… удобными друг для друга, если так можно сказать. Мы часто виделись между его съемками и моими показами, а потом просто начали это. Честно говоря, я до сих пор не знаю, как это называлось. Мы делали все то же, что и обычные пары в отношениях, поэтому всякий раз, когда нас кто-то видел, они ошибочно принимали нас за влюбленных. В то время он даже мог взять меня за руку, — Чонгук отрывается от потолка, чтобы осторожно взглянуть на профиль Сокджина. Старший все еще смотрит вверх, выглядя напуганным и взволнованным. На его лице легкая нежная улыбка, которая заставляет Чонгука хотеть снова послушать Echo and the Bunnymen. — Но… не знаю, мы ходили друг с другом на все эти модные вечеринки, а потом по-французски сваливали с них в забегаловку на парковке, мы… это было, как в фильме. Тот самый момент, когда, знаешь, главные герои начинают влюбляться друг в друга, делая кучу глупых вещей с You Make My Dreams на фоне, или в этом роде…       Когда голос Сокджина затихает, его глаза становятся немного более грустными, и Чонгук заставляет себя вновь посмотреть на потолок.       — … наверное, это я виноват. Я попросил его переехать ко мне, и он согласился, потому что, помимо всего прочего, он очень бережливый, и любая возможность сэкономить деньги – это то, за что он непременно ухватится. Он платил из своего кармана за какую-то квартиру-студию у черта на куличиках, и мое предложение его сильно спасло. С его стороны это был вопрос финансовой ответственности. А с моей… я доверял ему и хотел жить с человеком, который мне приятен. И все шло своим чередом, пока я не сделал что-то очень, очень глупое.       Сокджин вновь замолкает, и комната снова погружается в тишину. Единственным звуком является тиканье нердовских часов Тэхёна на его стороне комнаты. Молчание затягивается, и Чонгук все еще глядит вверх, когда решает продолжить рассказ за него.       — Ты влюбился в него.       Через некоторое время Сокджин обретает голос, и звучит он, словно предсмертный хрип.       — Да.       — А он не чувствовал к тебе того же.       — Ни капельки… но в его защиту скажу, что мы обсуждали это миллион раз. Мы были друзьями, соседями по квартире, деловыми партнерами и альтернативами бесконечной мастурбации, — Сокджин невесело усмехается. — Мы не были особенными. Не были героями какой-то романтической киноленты. Он ясно дал это понять с самого начала. Но я всегда был сентиментальным, и у меня буквально не было возможности устоять перед ним, когда он делал такие вещи, как, например, замечал, что я оставил дома свою флэшку с презентацией перед защитой проекта и привозил ее мне прежде, чем я понимал, что забыл ее. И вот таких простых поступков оказалось достаточно.       И вправду достаточно.       Чонгук может подтвердить это с почти чрезмерной уверенностью.       Тэхён познакомил его с Сокджином, но тогда земля не ушла из-под его ног. Чонгук подумал, что старший был исключительным в плане внешности, но он не слышал I Saw Her Standing There в своей голове, а ментальные церковные колокола не отзванивали сценарий их будущей свадьбы. Они поздоровались, и на этом все закончилось. И именно внимание к деталям заставило Чонгука так глубоко увязнуть в старшем. Его зацепило то, как однажды Сокджин подловил его на пути с одной из лекций и окликнул со знакомой улыбкой. Как будто они были друзьями всю жизнь. То, как они разговаривали — действительно разговаривали, а не просто пичкали друг друга (не)интересными фактами, — как они вместе сидели за чашкой кофе, как он спрашивал его о том, как у него дела, их теплые улыбки и еще более теплые объятия… все это. Именно эти моменты заставили Чонгука влюбиться в Сокджина сильнее, чем когда-либо.       — А еще более глупым было то, — снова начинает Сокджин, — что я признался ему. Если бы я никогда ему этого не говорил, если бы я просто держал все в себе, все бы не стало таким паршивым, как сейчас. Но я сказал ему, и он… он… — Сокджин снова замолкает, смотрит то на люстру, то туда, где его руки упираются в ребра, а большие пальцы переплетаются друг с другом в нервной манере. — Он спросил, неужели я настолько тупой. Назвал меня слабым, сбитым с толку и каким-то еще, сейчас я уже не могу всего вспомнить. А потом попросил меня уйти и велел возвращаться только тогда, когда я буду… готов.       (На самом деле Юнги сказал ему, чтобы он возвращался, когда перестанет вести себя, как последняя сука, но Сокджин знает, что один из недостатков влюбленности – это то, что ты готов простить все, независимо от того, насколько тебе обидно).       Оставаясь безмолвным и в основном сосредоточенным на потолке, Чонгук протягивает руку и берет ладонь Сокджина в свою, сцепляя вместе так, будто они принадлежат друг другу, и устраивая их на животе старшего.       — Только после этого он начал спать с другими людьми. Наверное, это было его методикой, как вбить мне в голову, что я ничего для него не значу. В каком-то смысле у него получилось, потому что я стал делать то же самое. Но, как только я начал знакомиться с другими парнями, он внезапно стал уделять мне больше внимания. И с тех пор эти качели стали обыденной частью нашей жизни.       Сокджин тяжело вздыхает и поворачивается на бок, крепче держась за руку Чонгука, когда он вглядывается в темные глаза младшего.       — Это напоминает мне об одном рассказе Эдгара По, — бормочет он. — Колодец и маятник. Парень был заперт в комнате, стены которой неминуемо сжимались, а этот маятник продолжал качаться из стороны в сторону. Оттуда не было выхода.       Чонгук тоже поворачивается к нему.       — В итоге он спасся?       Сокджин на мгновение задумывается, его брови хмурятся, когда он обдумывает чужой вопрос. Затем, как только старший начинает говорить, в его голосе слышится удивление. Как будто он сам забыл, чем на самом деле закончилась известная история.       — Да. Да, он выбрался.       Одна мысль набатом бьет в голове Чонгука, вваливается туда так, как обычно вваливаются Тэхён с Чимином в их комнату в общежитии. Он пытается избавиться от нее, но это бесполезно. Ее присутствие задерживается, как запах дурного одеколона. И, когда он спрашивает, его голос едва различается среди шепота:       — Ты спал с ним?       Замешательство, похоже, даже не отражается на лице Сокджина. На долю секунды он кажется напуганным. Пойманным. А потом снова напуганным. Еще немного – и он отворачивается.       — Пожалуйста, не притворяйся, что не понимаешь, о чем я, — снова говорит Чонгук. — После того, как мы с тобой стали встречаться… ты спал с ним?       Сокджин на мгновение опускает глаза. Его нижняя губа начинает слегка дрожать. Затем он оглядывается назад с молчаливой мольбой — эхом, отражающимся в его зрачках. Он открывает рот, но ничего не говорит, и Чонгук все понимает без слов.       — Прости меня, — выдыхает Сокджин дрожащим голосом. Он протягивает руку, но Чонгук не отстраняется, не прячется обратно в свою скорлупу, потому что правда была в том, что он знал это. Догадывался. Юнги буквально рассказывал об этом своей косой полуулыбкой, которая будто кричала о том, что тот никогда не проигрывал.       Чонгук знал.       Но не хотел знать.       Он проглатывает эфемерные гвозди, впивающиеся ему в горло, и коротко смотрит на старшего, надеясь, что в его взгляде больше прощения, чем в рассказанной Сокджином правде.       — Он тебя очень любит, понимаешь? — говорит он спустя какое-то время, ставя эту фразу превыше своих страданий. — Это очевидно для всех, кроме тебя.       Сокджин проводит рукой по его руке — еще одно тихое извинение, еще одна робкая мольба. Мне очень жаль, очень жаль, очень жаль.       — Гук…       — Вот почему он готов разорвать в клочья всех, кто хотя бы посмотрит на тебя, — продолжает он, не обращая внимание на ожоги третьей степени, окутывающие то подобие самоуважения, которое у него осталось. — Поэтому ты не глупый, хён. Он любит тебя.       Сокджин снова думает о том, чтобы извиниться.       Чонгук думает о том, что бы еще сказать.       В итоге они не говорят ни слова.       Это неловко.       Делить комнату с Тэхёном было просто волшебно, когда они жили вдвоем. Когда Чимин практически прописался в его постели, стало душно. А когда Сокджин стал занимать свободное пространство вместо того, чтобы возвращаться к себе домой и сталкиваться там с Юнги, это оказалось совершенно изнурительно.       В первую ночь, когда Тэхён обнаружил Чонгука, зависающего в своем телефоне, с Сокджином, уткнувшегося в его бок и спящего глубоким, практически мертвым сном, он ничего не сказал. Лишь вопросительно поднял бровь, а в остальном ухмыльнулся дерьмовой ухмылкой, после чего Чонгук шепотом попросил его заткнуться прежде, чем он успел что-либо прокомментировать. Во второй раз, когда они вдвоем открыли дверь в комнату, увидели лежащих в обнимку Тэхёна и Чимина и тоже пошли спать, Тэхён, конечно же, снова ничего не сказал. Третий раз, четвертый, пятый. Ничего, ничего, ничего.       Но в конце концов он задает ему вопрос — он делает это в тот короткий промежуток времени, когда они находятся в своей комнате одни.       — С Джин-хёном все хорошо?       То, как Тэхён смотрит на него, напоминает Чонгуку взгляд велоцираптора из Парка Юрского периода. Он хочет, чтобы у этого сравнения был смысл, но решает не думать об этом, сваливая все на страх, наполняющий его внутренности. Страх, трясущийся, как зеленое желе.       — Он в норме. А что?       — Я не уверен, но… кажется, мое любопытство вызвано его недельной ночевкой у нас, и, похоже, он собирается спать тут и дальше.       — Разве я жалуюсь на то, что Чимин тут постоянно ошивается?       Тэхён надувает губы — сразу ясно, что он недоволен. Чонгук отмечает в своем мысленном планере долбануться об стену за то, что он запомнил эту идиотскую деталь о своем соседе.       — Я не говорю, что это плохо, я просто…       — Не жалуюсь, — отвечает на собственный вопрос Чонгук и встречается с другом взглядом. — Никогда не жаловался.       На пару мгновений легкость в глазах старшего затуманивается, покрываясь просторным флером из беспокойства. Как и Чонгук, Тэхён хорошо умеет скрывать свои эмоции, если приходится. Голос у него тихий.       — Что с тобой происходит? Я знаю, что раздражаю тебя с тех самых пор, как начал встречаться с Чимином, и мне очень жаль. Прости, если поздновато извиняюсь. Но ты в порядке?       Чонгук усмехается.       — Ты меня бесишь вне зависимости от того, держишь ли ты Чимина под мышкой или нет. Это твоя черта характера, и я просто принимаю ее.       Тэхён кладет руку ему на грудь.       — Гук… я серьезно. Ты никогда раньше не слушал New World Order. Но сейчас в твоем плейлисте уже больше половины песен оттуда, и я – самый отстойный на свете друг, что не обратил на это внимание сразу же.       Может быть, так оно и есть.       Это неточно.       Чонгук определенно должен испытывать благодарность. Он должен чувствовать тепло, любовь и улыбаться, потому что, даже если у него ничего не клеится с романтической любовью, у него все еще остается платоническая любовь его лучшего друга, ведь так? Но эта признательность перерастает в разочарование. Потому что Тэхён – его лучший друг, потому что лучшие друзья должны заботиться друг о друге. Потому что все — все — знали о Сокджине и Юнги. И, хотя Тэхён каким-то образом умудрялся оставаться в неведении относительно Чимина, человека, которого никогда не встречал, он точно не мог не знать о Юнги и Сокджине — двух людях, с которыми он контактировал практически ежедневно.       — Да тут и знать особо нечего, — бормочет он. — Он захотел быть со мной, и мы начали встречаться. Он захотел тройничок с Юнги, а со мной не обсудил. Он трахался с ним во время того, когда мы должны были быть вместе. А теперь он говорит, что они порвали, и, полагаю, мы с Сокджином снова встречаемся. Ничего интересного, в целом.       Чонгук с трудом понимает, что чувствует в этой гробовой тишине. Отчасти она успокаивает, потому что всегда приятно, когда Тэхён закрывает рот. Но больше всего она напрягает, потому что он знает, что будет дальше.       — Охуеть, — он слышит, как Тэхён спустя некоторое время вздыхает, как будто это ему пришлось пережить весь выше названный пиздец. — Ебаный Дарт Мол…       — Сейчас не очень подходящее время для твоих отсылок к Звездным войнам.       — Почему ты мне не рассказывал?       — Если бы ты хотел знать, то мог бы спросить раньше. В любом случае, это не так уж и важно.       — Прошло всего около трех недель с того дня, как ты начал встречаться с ним, и с тобой уже приключилось столько дерьма?       Чонгук задумчиво цокает языком.       — Чуть больше трех недель… где-то четыре с половиной.       — Три недели, — продолжает Тэхён с таким видом, словно только что пережил сильнейший шок в своей жизни. — В тот день мы с Чимином как раз спорили по поводу того, что мы будем слушать во время секса – Arctic Monkeys или Лану Дель Рей. Я утверждал, что Лана иногда чересчур угнетающая для траха, но, черт возьми, почему ты не рассказал мне?       — А почему ты не спрашивал?!       — Я не знал, что мне надо было настроить групповухи на своем радаре вещей, о которых стоит переживать, уж прости меня!       Тэхён вздыхает.       — И все же, ты не ответил. Как ты?       — Нормально.       — Нормально в смысле нормально или, типа, ненормально, но нормально, потому что ты хочешь притворяться, что тебе не ненормально?       — У меня от тебя болит мозг.       — Отвечай на вопрос.       — Почему ты не рассказал мне? — голос Чонгука ломается сильнее, чем ему хотелось бы. Он срывается так, как это впервые произошло в двенадцать лет. Один взгляд на Тэхёна – и он знает, что сосед понимает, что он имеет в виду. — Я, блять, понятия не имел, во что ввязываюсь, а ты позволил мне это сделать. Все знали, даже ебаные профессора знали, а я – нет. Я прямо спросил у тебя, не думаешь ли ты, что между ними что-то есть, и ты ответил, что нет. Ты солгал мне в лицо. Почему ты не…       Тэхён смотрит в пол, прежде чем снова поднимает глаза. Глаза, в которых жалости больше, чем в глазках пинаемого щеночка.       — Прости меня…       — Мне не нужны твои извинения, я просто просил тебя сказать правду. В этом нет ничего сложного. Я так устал от того, что все вокруг смешивают меня с дерьмом, пожалуйста, просто скажи мне правду.       — Я не хотел тебя расстраивать, — его голос становится слишком мягким для того, чтобы Чонгук мог его слушать. Вся его речь очень похожа на кристально-чистую жалость. — Ты был так влюблен в него, а я просто очень чувствительный и хотел, чтобы у тебя все было хорошо. Чтобы ничего не встало на пути к твоему счастью, понимаешь?       — Но моя жизнь – не гребаная книжонка Николаса Спаркса, это реальная, мать его, жизнь. Не диснеевская сказка; тут реальные чувства, а ты просто позволил мне вырыть себе могилу.       — Я…       — Я рассказал тебе про Чимина, — продолжает Чонгук. — Говори, что хочешь, но я был хорошим другом и предупредил тебя о том, во что ты влезаешь. Не какие-то слухи, а факт, что он шлюха. Не лучше, чем продажная проститутка или... хотя знаешь, что? Даже проститутка лучше него, потому что, по крайней мере, она…       — Ты злишься на меня, — дрожащим голосом прерывает его Тэхён, и дрожь эта больше от гнева, чем от отчаяния. — Я понял, все в порядке. Я заслуживаю всего, что ты говоришь мне, но не впутывай сюда его.       — Ты сам принял это решение. Сам выбрал встречаться с блядью. А я не выбирал этого. И если бы ты был таким же хорошим другом, как я, ты бы помог мне еще до того, как все это началось.       — И как бы я это сделал? Не делай вид, будто не понимал всего сам. Я был неправ, что не рассказал тебе о них, и я признаю это. Мне не следовало врать. Я думал, что защищаю тебя, но это оказалось не так. Однако, тебе не следует притворяться, что ты не догадывался. В глубине души ты всегда это знал. Если бы нет, ты бы не уточнял у меня это так много чертовых раз. Мне жаль, что я обманул тебя, но, пожалуйста, сделай нам обоим одолжение и перестань разыгрывать сцену того, что это застало тебя врасплох… тебе стоило рассказать мне обо всем раньше, Гук.       — Разве я мог? Думаешь, мне хотелось стать затмением твоего медового месяца? Совершенно нет.       Тэхён вздыхает и снова опускается на кровать, наклоняясь вперед и прижимая локти к коленям.       — То, что я встречаюсь с Чимином, вовсе не означает, что я перестал дружить с тобой. Ты должен это знать.       — Конечно, не означает. Но зато это значит то, что теперь все по-другому. Когда смотришь на мир через розовые очки, довольно трудно понять, насколько все отвратительно в действительности.       На этих словах Тэхён вылупляет глаза.       — Ты думаешь…? Ты намекаешь на то, что мои отношения с Чимином идеальные?       — Очевидно, они идеальные, — бормочет Чонгук. — Думаю, это самый большой плевок в рожу всем тем, кто говорил тебе держаться от него подальше, разве не так? Предельно ясно, насколько счастливым он тебя делает.       — Он правда делает меня счастливым, — усмехается Тэхён. — Он заставляет меня чувствовать себя так, словно я непобедим. Но мы не идеальны.       Чонгук щурится.       — Только вот этого не надо.       — Чего?       — Не придумывай ебливые фразочки, чтобы посочувствовать мне. Я терпеть этого не могу.       — Они не ебливые!       — Да что ты?       — Я абсолютно искренен! Черт, мы правда не идеальны. Легко делать такие выводы, основываясь только на каких-то кусках наших отношений, но у нас бывают и трудности, тоже. Мы иногда ссоримся. И даже не в шутку. То есть… иногда я задумываюсь над этим, когда какой-то мудак подходит к нам и заявляет, что узнал в Чимине парня, которого выебал на какой-то вечеринке два года назад. Или когда девушка, с которой я раньше встречался, здоровается со мной, и по лицу Чимина сразу пробегают мысли о том, сколько мы еще продержимся вместе… Типа, иногда мы оба думаем, что недостаточно хороши друг для друга. Он говорит, что мне нужен кто-то получше, кто-то, кто сможет ответить на мои чувства, а я говорю, что ему не нужен кто-то столь слабый, как я. Но в конце концов, Гук, я хочу только его. Несмотря ни на что.       — И что?       — Что… не знаю. Действительно ли это то, чего ты желаешь? Неужели ты любишь его так сильно, что готов смириться с этой мутью? Потому что, если нет, то вся эта боль того не стоит. Даже если да, иногда это... тоже того не стоит. Стоит, конечно, но не всегда.       Спустя несколько секунд Чонгук качает головой.       — Ты правда так сильно его любишь?       — Абсомненно, несолютно*.       — Заебал, — нервно прикусывает губу Чонгук. — Значит, хочешь сказать, что согласился бы на секс втроем, если бы он тебя попросил?       Нижняя губа Тэхёна трясется, и он изо всех сил пытается не расхохотаться. В итоге он терпит поражение и впадает в какой-то напряженный, сотрясающий тело смех, стуча ногами, как одна из тех гиен в Короле Льве.       — Ответ прост, — хитро бросает он. — Если.       Это требует долгой рефлексии и раздумий, похожих на то, как протагонисты подростковых сериалов про школу смотрят на озеро и анализируют свою смонтированную жизнь. Но в итоге Чонгук принимает решение, которое он никогда не ожидал от себя и о котором он либо однажды ужасно пожалеет, либо… моментально пожалеет. Но, когда дело доходит до сути, он понимает, что больше всего, даже больше его желания быть с парнем его мечты, он хочет видеть Сокджина счастливым. Какой смысл встречаться с кем-то, если ты не делаешь его счастливым? И какой смысл не позволять тому быть счастливым, если ты точно знаешь, что для этого нужно?       Требуются пара таблеток ибупрофена, один косяк и несколько глотков дешевого красного вина, которое Югем спрятал под кроватью, наивно полагая, что его никто не найдет — оно было чем-то вроде жидкого мужества.       — Я придурок, — бухтит он в свои ладони, прижимая их к лицу. — Какой же я идиот. Тупица. Болван. Полный лузер.       Наконец Чонгук поднимается на ноги, слегка пошатываясь. Он ловко выпивает еще один бокальчик для храбрости и надеется, что не упадет на лицо. Каждый его шаг в направлении фотостудии становится тяжелее, чем предыдущий; ноги в конце концов волочатся, а не отрываются от земли. Он совершает огромную ошибку.       Но если это сделает Сокджина счастливым, то разве его это волнует?       Студия пуста: свет выключен, камеры убраны, и лишь тусклая лампочка освещает пространство. Но, помимо своей колючести, Мин Юнги также был известен тем, что является ужасным трудоголиком. Красный свет над закрытой дверью на противоположной стороне площадки подтверждает это. Чонгук пересекает порог, делает глубокий вдох и двигается внутрь.       Юнги стонет, когда узнает его в темноте, и делает это так, словно его тело насильно тащат по битому стеклу.       — Чего надо?       Кислый привкус начинает подниматься вверх по горлу Чонгука; его рот истекает слюной, готовясь к тошноте. В животе у него все переворачивается вверх дном. Он делает глубокий вдох:       — Я думаю, что тебе нужно вернуться к Сокджину.       Юнги делает паузу. А потом улыбается.       — Что, уже сдался?       — Нет.       — Значит, потерял интерес? Да, понимаю, он выглядит мило, но он также очень требовательный, а еще бестолковый, как черт. Не каждый выдержит.       — Снова мимо.       — А что тогда? — когда младший не отвечает, Юнги отрывает взгляд от стоп-ванны и пялится на него. — Ну же, выкладывай.       Еще одно мгновение, чтобы остановить время и поразмыслить. Последний шанс развернуться, уйти и навсегда забыть обо всем. Шанс вернуться к нормальной и относительно приемлемой социальной жизни.       — К черту все, — выдыхает он. — Я считаю, что мы оба должны вернуться к Сокджину.       — … боже, он что, забрался к тебе в голову?       — Нет… Просто… Ты такой гребаный идиот, знаешь?       — Мне послышалось?       — Он любит тебя. И не в том поверхностном смысле, в котором о ваших отношениях говорят другие. Я имею в виду ту самую любовь, которую воспевают в композиции Stop The World And Melt With You…       — Тэхён упоминал твою одержимость восьмидесятыми, но господи иисусе.       — … и ты принимаешь его чувства, как должное. Он смотрит на тебя, словно на солнце, хотя на самом деле ты – дымящаяся кучка собачьего дерьма. Он потрясающий, и он хочет тебя, а ты относишься к нему так, будто его не существует. Но при этом ты тоже его любишь. Вот чего я абсолютно не понимаю. Если тебе не все равно и ему тоже, то какого хуя ты вообще творишь?       — Я понимаю, что ты усиленно пытаешься залезть к нему в штаны, — Юнги отходит от стоп-ванны, чтобы промыть фотографию перед тем, как повесить сушиться. — Но напомни, пожалуйста, с каких пор это стало иметь к тебе отношение?       — В отличие от тебя, мне на него не плевать, — Юнги пронзает его ледяным взглядом, вызывающим такие эмоции, которые Чонгук никогда не собирался почувствовать. — Я беспокоюсь о нем. И, как бы я тебя ни ненавидел, ты для него важен. А он важен для меня, поэтому… похуй.       — Видимо, наряду с подонком, я также выгляжу как практикующий полигамист для тебя.       — Все совсем не так.       Чонгук думал над этим.       Снова и снова и, мать его, снова. Ставил эти мысли на повтор, как это делал Тэхён с тем альбомом Arctic Monkeys, когда он только вышел. Он прокручивал все возможные сценарии в голове, прислушивался к каждому гребаному исходу событий, пока не почувствовал неодолимую тошноту. А затем он обдумал все это еще раз. Их отношения не были бы такими, как их назвал Юнги. Они бы не трахались втроем в гостиной и не спорили о том, кто первым отправится в душ. Они никогда не стали бы комедийным ситкомом. Чонгук это отчетливо понимает.       Предательства прошлого ранили их троих слишком глубоко, и свежие шрамы не смогут зажить так быстро. Лучшее, что они могут сделать — что может сделать любой из них, — это попробовать нечто открытое и свободное, как фестиваль Вудсток. Он не мог принуждать Сокджина к серьезным отношениям. Не потому, что он этого не хотел, даже не потому, что Сокджин был влюблен в Юнги. Просто Сокджин к такому привык.       — Как бы долго вы ни занимались этой хуйней, он наверняка очень ко всему привязался, не думаешь? Хочешь ты это признавать или нет, но у вас были настоящие отношения. Они были свободными, вы, очевидно, трахались и баловались со всеми подряд, но это были отношения… я не могу просить его просто забыть об этом и ожидать, что это будет легко.       Юнги невнятно хмыкает.       — Раз ты все настолько тщательно обдумал, значит, ты понимаешь, что он хочет, чтобы наши с ним отношения перестали быть свободными и неофициальными.       Когда Чонгук не отвечает, Юнги издает невеселый смешок и продолжает, подходя ближе.       — Он настоящий романтик. Я имею в виду, он воспринимает фильмы Николаса Спаркса без какой-либо иронии, и он, возможно, единственный человек на Земле, который считает союз между твоим соседом по комнате и локальной шлюхой действительно трогательным. Господи, он же не просто хочет быть сначала со мной, а потом с тобой. Он хочет нас обоих и хочет, чтобы мы хотели друг друга, потому что в его картине мира все так или иначе получается. Понимаешь? Ему глубоко похер на секс, черт бы его побрал. Он заботится о мелочах. О таких, как, например, совместная готовка завтрака, или поход в кафе, или обниматься дома, когда надо сделать кучу ебаной работы. Но в таком случае она никого не волнует, ведь жизнь шальна и прекрасна. Вот чего он хочет.       — Ну так что?       — Что? Ты уверен, что осилишь такое? Потому что я в этом очень сомневаюсь.       Все то время, пока он говорит, Юнги делает осторожные шаги, приближаясь к нему так спокойно, как это может лишь он один. И прежде, чем Чонгук успевает возразить, Юнги крепко хватает его за волосы и притягивает к себе, так сильно впиваясь в его губы, что это больше походит на удар, чем на поцелуй. Он кончается через секунду, когда Чонгук яростно толкает другого в грудь, заставляя их обоих оторваться друг от друга.       — Что за нахуй?       — Да, ты еще не готов.       Чонгук сплевывает и агрессивно трет свой рот.       — Боже…       — В таком случае, выбор за тобой. Ты явно недостаточно взрослый, чтобы сделать это для него. И как же тогда быть?       Это не совсем обоснованный вопрос.       Не тот, который задается ради благополучия Сокджина.       Это вызов, метод психологического доминирования, тонкое предложение сдаться. Затем, неожиданно, все внутри Чонгука содрогается, пока он не начинает медленно взрываться. Годы многострадальной влюбленности, вечный пинг-понг пустыми обещаниями, целая колыбель упокоенных им разбитых сердец. На него обрушиваются бесцветные и расплывчатые образы своей жизни: Чимин, улыбающийся ему в муках экстаза; Чимин, грязно облизывающийся на четвереньках; Сокджин, обещающий галактики и уют; Сокджин, слюнявый и задыхающийся, с закрытыми глазами и мокрым ртом. И Юнги стоит в центре всего этого, возвышающийся над ним, будто угрожая вдавить его в асфальт.       Он терпел все это не просто так. И будь он проклят, если снова позволит кому-то вытереть об себя ноги так, как это сделал Чимин.       Смелость и злость толкают его вперед — он делает два быстрых шага в сторону Юнги, хватает его затылок и зажимает собой. На этот раз он заставляет себя стоять смирно, разжимая губы и не отпираясь, когда Юнги открывает рот и позволяет своему языку скользнуть внутрь.       Он целуется иначе, чем Сокджин, и это проявляется во многом.       Помимо того, что поцелуи Сокджина исходили из искреннего желания, из огненных ловушек и сладкой похоти, покрытой глазурью, а поцелуи Юнги — из соперничества, из единственного желания избавиться от него, доставить отвращение, а не удовольствие — несмотря на это все, целовались они по-разному. Агрессия Сокджина была скромной и легко поддавалась чужому влиянию независимо от жажды или интереса. Под воздействием ощущений и трепета прикосновений Сокджина Чонгук становился податливым, какими бы ни были поцелуи — мягкими или жесткими, медленными или весьма торопливыми. Но под губами Юнги Чонгук чувствует себя непреклонным и очень, очень упрямым. Ему хочется сопротивляться, брыкаться и кричать, вырывать его волосы с корнями и кусаться до самой крови.       Сокджин был проблеском спасения. Юнги был сущей опасностью. А у Чонгука не было ничего, кроме простого желания жить.       Язык Юнги становится грубым, когда он мажет по его небу. Но это не так грубо по сравнению с тем, как крепко старший кусает его губы и отстраняется, когда из них фонтаном начинает струиться алая кровь. Младший шипит. Он хочет выругаться, может, заорать, может быть, даже обхватить обеими руками горло Юнги и сжимать его до тех пор, пока не свернет ему шею. Но Юнги смотрит на него с выражением, отдаленно напоминающим впечатление.       Он несколько раз кивает головой, глядя в пол и вытирая большим пальцем нижюю губу.       — Ты уверен, что хочешь этого?       — Я – нет. Он хочет.       — Конечно, — облизывает губы Юнги. — Но я честно предупреждаю тебя: это будешь не ты.       — И что это значит?       — Мы уже играли в эту игру раньше. А ты – нет. Я знаю, как все закончится, и этот конец точно не будет счастливым для тебя. Беги, пока можешь.       — Ни за что.       — Спасибо тебе еще раз, — говорит Сокджин Чонгуку, глядя на него через отражение в зеркале – он сидит позади на кровати Сокджина, подбрасывая вверх и вниз одну из его плюшевых игрушек. Чонгук смотрит на него и пожимает плечами. — Ты не обязан был приходить.       — Я хотел этого, — улыбается Чонгук, и по ощущениям его улыбка напоминает рождественское утро.       Сокджин снова опускает взгляд на комод, на открытые настежь ящики и представляет их пустыми, думая о том, какой была бы жизнь, если бы он и Юнги, наконец, осмелились разойтись. Он еще не рассматривал возможность переезда всерьез, но уже приметил несколько доступных апартаментов в хороших районах, размышляя о том, каково это – перейти от постоянного присутствия кого-то к жизни в одиночестве. Он думал о том, какой пустой будет его будущая квартира, как сильно он будет скучать по тому, как Юнги забирался в его постель поздней ночью и обворачивал руки Сокджина вокруг своего хрупкого тела, чтобы быть маленькой ложкой; бормоча что-то о том, чтобы тот снова засыпал.       Он настолько погружается в свои собственные размышления, что не замечает, как сзади к нему подходит Чонгук, обхватывая сильными руками его широкие плечи. Младший утыкается носом в шею Сокджина сзади и глубоко вдыхает. От этого по спине Сокджина пробегает холодок, и его тело бессознательно выпрямляется, чтобы крепче прижаться к чонгуковой груди.       — Ты такой тихий в последнее время, — шепчет Чонгук таким голосом, что кажется, будто дует ветер. Сокджин поднимает руку, кладя ладонь на шею Чонгука, и удовлетворенно вздыхает.       — Много думаю.       — Слишком много думаешь.       Чонгук медленно, чересчур медленно открывает рот и впивается горячим, влажным поцелуем в кожу Сокджина. Имея достаточно опыта, чтобы, возможно, квалифицировать себя в качестве сексуального консультанта, Сокджин удивляется, как такой минимальный жест почти заставляет его выпустить жалобный стон. Это напоминает ему о том, как порой после секса Юнги проводил пальцами по его позвоночнику вверх и вниз, едва касаясь и заставляя дрожь рассеиваться по всему организму.       А потом, сильнее, чем удовольствие, он чувствует свою вину. Потому что последнее, о чем он должен думать, — это Юнги.       Чонгук выдыхает, прижимаясь ближе к нему.       — Прости, что все так вышло.       — Не надо, тебе не за что извиняться, ты же знаешь.       — Но я чувствую, как знатно я потрепал тебе нервы, — еще один поцелуй с открытым ртом. И еще одна волна мурашек по коже. — Я хотел бы исправиться, если позволишь.       Сокджин почти раздумывает над тем, чтобы подразнить младшего; притвориться, что он ничего не понимает, может, даже на мгновение уклониться от его губ, но рот Чонгука такой теплый и отвлекающий, что он не может не задаться вопросом, как он будет ощущаться где-нибудь еще. Их первый раз был не совсем правильным. Он был суматошным, неловким и даже немного злостным. Ни у одного из них не было времени что-либо узнать друг о друге: Сокджин не получал удовольствия от жесткого давления груди Чонгука или от того, как все его тело сжималось под ним. Тот секс был эмоционально размытым. А ему хочется по-настоящему.       Чонгук мягко поднимает его со стула; мускулистая рука прижимает его к себе так ласково, что Сокджин почти чувствует, что может летать. Их взгляды встречаются лишь на несколько секунд, но этого мгновения достаточно, чтобы поддаться порыву — обжигающему холоду, что охватывает его от горящих чонгуковых глаз. Когда младший опускает голову вниз, чтобы лизнуть полоску на шее Сокджина, он начинает слегка покусывать ее: и это достаточно сильно, чтобы потом оставить след, но достаточно мягко, чтобы практически замурлыкать. Сокджин ненавидит и любит то, как Чонгук заставляет его себя чувствовать. Из-за его возраста иногда Сокджин ощущает себя виноватым. Чонгук так молод, так впечатлителен и так невинен, иногда даже слишком невинен. Это заставляет Сокджина чувствовать себя так, словно он в самом деле ворует младенцев из люлек. Но иногда ему это нравится. Нравится думать о ком-то младше себя, ком-то, кто зовет его хёном и смотрит на него так, словно он – определение рая, одновременно с этим беря над ним полный контроль. Это слегка развратно, но в Сокджине нет ничего, что не было бы развратным.       Язык у него горячий, рот вроде и слишком влажный, но вроде и в меру. Он чувствует, как по подбородку стекает слюна, и знает, что какая-то здравомыслящая часть его тела должна испытывать отвращение, но он не может. Сокджин чувствует, как рука Чонгука скользит по его рукаву, ногти едва царапают белую кожу. Он тянет за ткань и на мгновение отрывается, чтобы стянуть свитер Сокджина и отбросить его в сторону. Сокджин едва успевает пожаловаться на отсутствие телесного контакта, потому что рот Чонгука снова возвращается к нему, спускаясь вниз, пока тот слегка нагибается. Язык скользит по его ключице, зубы кусают в районе груди, а красные губы игриво обхватывают возбужденный сосок.       Чонгук обвивает рукой его обнаженную талию, тянет вперед и усаживает на кровать. Он опускается на колени меж его ног и продолжает свое нежное наступление, двигаясь слишком медленно, вырывая молитвы из сокджиновых губ. Старший не слышит ни щелчка двери в его комнату, ни ровного ритма знакомых шагов. Но он слышит дыхание, грубое и частично мягкое, плоское и тяжелое — дыхание, которое он знает лучше своего собственного. Когда он открывает глаза и видит приближающегося к ним Юнги, он почти ожидает, что сейчас начнется драка. Что, возможно, они разозлятся и покромсают друг друга на куски. Его рот открывается для голоса, который не вырывается наружу, приглушенный ударом губ Юнги о его собственные.       Такого родного ощущения почти достаточно, чтобы заставить его ни о чем не думать. Но, зная, что он находится у него в долгу, он отпихивает его и хлопает ртом, открывая и закрывая его, словно рыба. Он не знает, почему ему потребовалось так много времени, чтобы понять, что Чонгук даже не отвлекся – младший прекрасно осведомлен о присутствии Юнги. Но, когда до него доходит, осознание шарахает ему в спину. Чонгук поднимается на ноги, Юнги не сводит с Сокджина глаз, когда приближается к младшему. Они сверлят его взглядами и ясно дают понять. Это все для него.       Затем они целуются, рот Юнги широко открывается, а Чонгука – сжимается, но ведет себя настолько покорно, насколько он вообще может себя уговорить. Толстый узел застревает у Сокджина в горле, и он пытается проглотить его, пытается так же, как пытается не захлебнуться обильной слюной, но все его попытки оказываются тщетными. В его штанах становится очень узко, и он хочет сорвать их с себя, но не двигается. Перспектива того, что один из них, что они оба сделают это за него, слишком привлекательна. Ему приходится издать звук нетерпения или недовольства, потому что они отрываются друг от друга, струйка слюны истончается между ними, и они оба настигают его с двух разных сторон.       Юнги опускается на колени рядом с ним, кладет руку на линию челюсти и немного грубовато притягивает его в поцелуй. Сокджин даже начинает чувствовать, что скоро на его лице появятся синяки. Это грубо, но это он, и это, бесспорно, они. Слева от него Чонгук атакует его шею, покусывая кожу очень бережно и чревато.       Он отдается Юнги с равной страстью и пылом, запутываясь пальцами в его волосах и оттягивая их назад. Прошло совсем немного времени, но каждая, буквально каждая часть Сокджина скулит от воссоединения с ним, от знакомого чувства того, как невесомо Юнги прижимается к нему, как грубы его действия в сравнении с его мраморной кожей, как одни его поцелуи приводят его к гибели снова и снова.       Он трется ни о что, бедра толкаются в воздух, едва получая желаемое трение от молнии своих джинсов. Но Юнги даже не шевелится, чтобы что-то сделать. Он хихикает в его рот и целует жарче, рукой поглаживая его у пупка. К счастью Сокджина, Чонгук не ярый любитель дразниться. Когда Юнги оттесняется, оставляя на шее багровые засосы, Чонгук возвращается в исходное положение, падая на колени меж сокджиновых ног. В одно мгновение рот Чонгука оказывается на нем, дыхание обжигает его через жесткую ткань одежды. Он водит по нему губами, разборчиво массирует очертания чужой эрекции. Одновременно с этим рука Юнги скользит по его груди и рисует круги возле сосков.       Зазубрины ширинки расцепляются одна за другой, и яростное дыхание Сокджина замирает в предвкушении. Но все это ускользает от него, когда вторая рука Чонгука обвивается вокруг члена и вытаскивает его наружу. Писк, который вырывается из его горла, когда Чонгук проводит по стволу лишь единожды — это первый сигнал зова помощи, взмывший в небо сквозь всепоглощающую нереальность происходящего.       После своего стона Сокджин ловит добрую улыбку Чонгука, и Юнги смеется, аккуратно щипая его за плечо.       — Тебе нравится такое внимание, не так ли?       Сокджин не отвечает — у него просто нет возможности ответить, потому что его обволакивает пожар, влажное тепло поглощает его целиком и скоропостижно отправляет на тот свет. Звуки, которые он издает в ответ, слишком громкие, но он не может их сдерживать, особенно когда его член ударяется о глотку Чонгука и когда его глаза закатываются от блаженства.       Проклятие слетает с его губ, и вскоре после этого он зовет Чонгука по имени, вызывая еще больший энтузиазм у младшего: его ногти впиваются в бедра Сокджина, когда он начинает быстрее двигать головой. Ему кажется, что он слышит, как Юнги недовольно мычит — знакомое раздраженное ворчание где-то между гармонией стонов Чонгука и Сокджина.       — Подвинься.       Это адресовано не ему, но тон голоса заставляет его вздрогнуть, потому что приятное тепло вдруг исчезает. Чонгук отступает назад и вытирает рот, когда Сокджин открывает глаза, и его тело сгибается по воле Юнги. Он подталкивает его к центру матраса, шепчет, чтобы тот спокойно сидел на коленях. Юнги подползает под него со спины, давая Чонгуку знак возвращаться на свое место спереди. Столько внимания ошеломляет, поджигая его в огне, и это даже до того, как он чувствует, что каждый его нерв воспламеняется, когда Чонгук и Юнги начинают отсасывать ему одновременно. Юнги достается длинная область от дырочки до яиц, а Чонгук берет на себя головку его члена. Он почти кричит, когда они оба набирают скорость, глаза вздуваются, а зрение становится расфокусированным и ускользает далеко за пределы его понимания.       Тело Сокджина начинает трясти, бедра содрогаются, а кости вот-вот раскрошатся в пыль. Он начинает так судорожно колебаться, что Чонгук вцепляется в его ляжки, чтобы удержать его, а Юнги делает то же самое с бедрами. Его разум пустеет на несколько слишком долгих мгновений, перебирая недостающие части текущего паззла. Он думает о том, что все это значит. Это просто секс или отношения? Когда они успели это обсудить? С каких пор они оба стали ненасытными и жадными настолько, что нос Чонгука то и дело задевает его лобок, а язык Юнги работает практически бешено? Его стоны начинают плескаться неровными волнами, голос дрожит, пока не обрывается совсем, давая мифическому наслаждению оглушать его в тишине. Волны становятся все гуще и гуще, а затем обрушиваются единовременно в одном последнем душераздирающем крике; на этот раз — ругательство вместо имени; один последний толчок в рот Чонгука, и младший увлеченно проглатывает все целиком, принимая его так хорошо, что Сокджин почти жалеет о том, что Юнги не может это сфотографировать.       Юнги размашисто лижет еще один раз, прежде чем нежно похлопать его по заднице жестом, напоминающим сладкое «умничка». Чонгук тяжело вздыхает, садится и втягивает его в глубокий, грязный поцелуй, позволяя Сокджину впитать свой собственный вкус. Когда он отстраняется от него, они прижимаются лбами друг к другу и улыбаются. Юнги обхватывает его руками за талию и утыкается лицом в поясницу.       Сокджин тяжело вздыхает и закрывает глаза.       — Знаете, как понять, какой из медбратьев главный?       — Заткнись, — отвечает ему Юнги.       Даже Чонгук качает головой.       — Не заканчивай эту шутку, пожалуйста.       Сокджин смеется, прикрывая рот рукой. Он позволяет тишине немного успокоить их троих, прежде чем добавляет:       — Тот, у кого стерты колени.       — Господи…