Чёрный крест и серебряный волк

      В ночь перед отъездом Фридриху спалось особенно плохо. Он находился в неясном возбуждении, ужас накатывал приступами, перемежаясь с предвкушением, щёки горели. Фридрих подолгу смотрел на пламя свечи, мерцавшей у его ложа, пока не начинал видеть в нём смутные образы. Он пытался заставить себя заснуть, но стоило ему смежить веки, как все тревоги и волнения отражались в ослепительно-пёстрых и бессмысленных снах, которые не длились долго и оставляли после себя чувство пустоты. Фридрих смотрел на покойно спящего Генриха и чувствовал его пальцы на своей шее. Смотрел на Дитриха — и обжигался о рыжий цвет его волос.       Верёвочный пояс поверх рубахи казался тяжелее вериг, а лёгкая кожаная обувь была подобна колодкам раба. Самое существование казалось Фридриху наказанием и величайшей мукой, и в то же время ему так хотелось жить и действовать!..       Каждый раз, когда он поднимался на молитву, он ясно видел злобные и подозрительные взгляды братьев в его сторону, но лишь отворачивался, победно скалил зубы и провожал их ледяным взглядом исподлобья. Одного только Генриха он несколько раз ощутимо ударил чётками по руке. Конечно, Фридрих не хотел казаться смутьяном и уподобляться задиристому и наглому крестьянскому отродью, так что бить старался не совсем заметно. Фридрих не знал наверняка, получалось у него или нет, так как вместе с подозрительностью он обладал и редкостным неумением различать чужое внимание. Но он всё же искренне верил, что не посрамил свою величайшую рыцарскую и пророческую честь вызывающими поступками. В конце концов, это была всего лишь вполне достойная небесная кара для Генриха за его мелкие грешки: таковых за всю его жизнь могло накопиться немало...       Перед рассветом у Фридриха не было никакого желания сомкнуть глаза хотя бы на миг. Он лежал на спине, как покойник, безучастно рассматривал свои непримечательные бурые чулки и пытался думать. Думать о том, как же он найдёт себе верного последователя... Рассчитывать наперёд не получалось — Фридриху это было не под силу. Единственное, что приходило ему на ум — не стоит сразу, грубо и напористо красть мальчишку из деревни. Такое действие, пожалуй, сильно перепугает ребёнка (ведь дети известны своей трусостью), и он не сможет проникнуться благодатью пророка и полюбить его всем своим сердцем. Такого исхода Фридрих точно не хотел, так как подвергать опасности свою жизнь и гордость лишь для того, чтобы впустую возиться с совершенно безнадёжным дикарским детёнышем было бы глупо. И хотя он нередко совершал отчаянные поступки, предпочитая ревнивое сердце чистому разуму, здесь просчитаться было нельзя.       Фридрих взволнованно коснулся рукояти меча, лежавшего подле него, и сразу почувствовал себя немного спокойнее. Он — воин, он — божество, превосходящее всех людей по своей силе и могуществу. Одного его взгляда будет достаточно, чтобы увести с собой любого, кто годен в последователи. Одной его твёрдой руки достаточно, чтобы укротить всякого, кто посмеет встать на пути. В юности Фридриху не раз приходилось смирять буйных молодых коней и приучать их безоговорочно подчиняться своему всаднику. И кони повиновались, не смея ослушаться молодого пророка. Вряд ли с людьми будет сложнее. Ведь лошадям, этим дивным зверям с шёлковой шерстью и красивыми глазами, нужен свой особенный подход, который — Фридрих знал это наверняка — не всегда и угадаешь. С людьми же всё, насколько он успел понять, намного проще. И если у него получалось безо всяких затруднений управлять роскошным и столь любимым Зоргенлосом, даже когда тот в пылу схватки уподоблялся свирепому медведю, разбуженному посреди зимы, то люди?.. Говорить с ними, выдерживать их проклинающие взгляды и терпеть, как они насильно внушают самые безумные и непристойные мысли, намного сложнее, чем управлять. В своём даровании повелителя Фридрих убедился тогда, несколько дней (а, может, и больше недели?..) назад, когда воздал достойную кару непокорному кнехту, который вздумал противиться ему. Противиться Фридриху!.. Пусть этот безымянный крестьянин благодарит Всевышнего за то, что пророк попросту не удушил его этой плетью. А ведь это было в его силах! На счастье кнехта, Фридрих не был ни дураком, ни безумцем, и знал, что за убийством христианина непременно последует нечто очень нехорошее. Впрочем, если сам этот христианин не достоин хотя бы презрительного взгляда пророка, его надлежало бы убить. Но что может сделать Фридрих, простой рыцарь, против могущественного Устава ордена? Его и так до позорного часто принуждали есть на полу и спать в одном месте с безродными нищими слугами. Хотя это было намного большим наказанием для слуг — они не уважали Фридриха, не повиновались каждому его слову и порывались насильно засовывать в его голову какие-то слишком нечестивые мысли, и получали за это кару. Рядом с Фридрихом они не спали... Он не давал им сомкнуть глаз, бродил меж их скудными ложами, отгонял от себя подальше, принуждал бодрствовать всю ночь, выгонял на обход стен и на дозор, или же просто садился рядом и молча, одному за другим, одному за другим внушал в отместку мысли о собственной грешности, о величии Фридриха и просто об различных страшных событиях. Не одному же пророку страдать от этих проклятых чар, от которых потом так болит голова и которые не дают думать свои, хорошие мысли. В итоге кнехты с повинными головами сами приходили к фогту, умоляя его не наказывать Фридриха подобным образом, не устраивать его вместе с ними. Петер был по обыкновению лицемерен, устало кивал кнехтам и в итоге облегчал наказание Фридриха: он только лишался плаща на время и ел отдельно от братьев-рыцарей. Петер лгал, что это из-за того, что ему нужны хорошие рыцари, которых так недостаёт (особенно после битвы у Дурбе, когда орден лишился множества славных бойцов), и что будь у него возможность, он бы наказал Фридриха намного строже. Но Фридрих прекрасно понимал, что пророк Петеру нужен для того, чтобы использовать его силу, чтобы сводить его с ума и нагло издеваться... И в конце концов просто сжить со свету.       Несмотря ни на что, Фридрих не был намерен останавливаться и губить в себе пророческое начало. Но ему так не хватало последователей! Было столько врагов, противников, неверных, но — как жаль! — не одного верующего человека... В минувшие годы Фридриху иногда удавалось увести кого-то с собой. Увы, все «последователи» всё равно предавали его, отворачивались и даже видеть не хотели того, кого некогда считали своим пророком. Но теперь Фридрих не прогадает ни за что. А Генрих, коль встанет у него на пути, обязательно поплатится, пусть и не жизнью...       С этой навязчивой мыслью Фридрих ходил всё утро, не в силах от неё избавиться. Он всё присматривался к Генриху: как он себя ведёт? Строит ли пророку козни? Совещается ли с фогтом, порождая всё новые и новые злые умыслы?       Но вскоре Фридриху пришлось заняться намного более насущными делами, без которых всё же нельзя было отправиться даже на небольшую вылазку. Ещё за несколько дней до поездки Фридрих вместе со своим оруженосцем Виктором начал подготавливать оружие, доспехи и коня, собирал кнехтов, которые отчего-то всё никак не хотели его понимать, упорно упражнялся с оружием... И снова, и снова всё проверял.       В день отъезда оставалось же только дождаться указания фогта, облачиться в доспехи, снарядить коней и отправляться в путь.

***

      Два рыцаря в сопровождении небольшой свиты из услужающих братьев и кнехтов выехали из ворот замка Эдельшмидт. На улице стоял полдень, и солнце, вошедшее в свои права, горело на небе белым пятном. Несмотря на это, дул лёгкий прохладный ветер. Он, словно разыгравшийся кот, трепал белые плащи рыцарей и конские гривы и заставлял молодые листья на деревьях тонко шелестеть и дрожать. В шероховатой глади луж тускло отражалось небо болезненно-голубого цвета, затянутое полупрозрачными белёсыми облаками. Иногда ветер усиливался, и листья начинали тревожно шуметь, а ветви деревьев — поскрипывать. Тогда выносливые ездовые кони рыцарей и услужающих братьев недовольно поводили чуткими ушами и лениво косились в сторону звука.       Рыцари ехали в полнейшем молчании, не произнося ни слова. Их примеру следовали и их слуги, также соблюдавшие совершенную тишину. Лишь скрип сёдел и поводьев, редкое бряцанье оружия или доспехов и цокот копыт могли выдать, что по дороге едут два вооружённых «копья».       Генрих задумчиво рассматривал Фридриха, что ехал слева от него и смотрел в пустоту. Он недоумевал: как такой неприметный и скромный на вид человек может обладать столь кощунственной гордыней?       И действительно, внешность Фридриха была самой заурядной. По нему, если не считать гордой дворянской осанки, было трудно сказать, что он принадлежит к рыцарскому сословию. Длинный нос, рассечённый шрамом, небольшие глаза, не выражающие ровным счётом ничего, сами по себе грубые черты лица... Генрих, хотя и усердно боролся с грехом себялюбия, не мог перестать сравнивать Фридриха с самим собой: потомственным дворянином, в прошлом — владельцем обширных земель, не особо любимым женщинами, но, тем не менее, весьма красивым...       Фридрих же, насколько Генриху было ведомо, не успел даже унаследовать земель своего отца и хотя бы ненадолго стать бароном: в орден он вступил в весьма юном возрасте. Когда именно — Генрих не знал и знать совершенно не хотел. Ему, как человеку, что вынужден был постоянно находиться рядом с Фридрихом, было любопытно узнать другое: отчего Фридрих ведёт себя подобно самому последнему безумцу, почему он ещё в ордене и как оставаться спокойным, пока он предаётся сумасшествию?..       — Ой, и хлебнём мы с ним горюшка... — донёсся до Генриха приглушённый голос одного из кнехтов.       Он обернулся и увидел Ойгена — кажется, его звали так, — который торопливо повествовал о чём-то своему товарищу, склонившись к его уху. Ойген напоминал Генриху некоего «вечного подростка». И касалось это не столько его ума, который, по мнению Генриха, был весьма острым для простолюдина, а внешнего вида. Узкое лицо и столь же узкие ладони, длинные руки, широкая грудь и высокий рост. Всё это вызвало некую жалость к этому крестьянину, а вместе с жалостью — высокомерное, господское презрение.       Ойген, похоже, ощутил на себе пристальный взгляд рыцаря, так как тут же замолчал и виновато посмотрел на Генриха. Он заметил, что всё лицо несчастного кнехта исполосовано взбухшими красными царапинами, от которых он выглядел ещё более страдальчески. Он удивлённо моргал глазами и украдкой рассматривал Генриха. Казалось, что Ойген недоумевал, как рыцарь его услышал.       Ответ был прост. Генрих был без шлема, а кольчужный капюшон покоился на его плечах до часа опасности. Фридрих же был во всеоружии — по-видимому, из своей подозрительности. Разве что кольчуги ему не хватало, в остальном же он выехал будто на бой. Сверкающий в лучах солнца шлем, белый плащ за спиной, тёмный кожаный поддоспешник... Всё это настолько оттеняло в общем неприглядную внешность рыцаря, что едва ли кто-то решился бы на него напасть. За исключением, наверное прусских повстанцев, некогда шедших под знамёнами покойного Гланде — он руководил отрядами восставших в Самбии. Они бы не устрашились напасть и на самого Александра Македонского, восстань этот полководец из вечного сна!       Но в том был и свой недостаток: из-за шлема, кольчужного капюшона и подшлемника на голове было совсем плохо слышно, что же происходит вокруг. И если Генрих расслышал разговоры пеших воинов, то Фридрих, о котором, видно, они и говорили втихаря за спиной, сделать этого не мог. Генрих был даже рад этому, так как был совершенно согласен с Ойгеном и хотел послушать, чем же ещё Фридрих досадил своим подопечным кнехтам. Но тут случилось неожиданное: Фридрих встрепенулся, как охотничья собака, заслышавшая лису, пальцы его дрогнули, и он быстро обернулся в сторону Ойгена, смотря прямо на него из-под шлема.       — Как чуял, пёс! — шепнул Ойген и указал глазами на Фридриха. Его собеседник понимающе кивнул и ответил хриплым, надтреснутым голосом:       — Скажешь тоже, пёс! Слыхал его прозвище-то?       — Ну, — согласно кивнул Ойген и поёжился.       — Не пёс он никакой, а волк! А коня своего слыхал, как назвал? Нечистью бесовскою! Коняжку бедного злыднем из... Этой... Геенны огненной, прозвал! — продолжал пугать Ойгена его приятель. Ойген втянул голову в плечи, надвинул на лицо железную шляпу, словно желая спастись от взгляда Фридриха, и задумчиво пробормотал:       — Это ж кого? Зверюгу его, аки медведь бурого и свирепого настолько же? Так это... Безобидное имя же, Зоргенлос-то... Хотя конь — норовистый, чертеняка! — Ойген трижды сплюнул через левое плечо, опасливо озираясь. — Я, помнится, его обихаживал, шерсть вычёсывал — ну, как оно коню и полагается, так тот меня ка-а-ак лягнул в брюхо копытом подкованным! Я уж думал, всё, в сырую землю и на вечный покой... Только Викко одного и признаёт! Ну — оно и верно... И хозяина своего, будь он... Здоров и счастлив...       — Растрещался, что сорока! — Сердито одёрнул Ойгена, оказавшегося на удивление болтливым, его товарищ. — Да и с какой стати ты сорока! Она птица умная, хоть и тараторит, как баба на торгу. А ты дурень! Разве Зоргенлоса, у которого и впрямь из всех забот разве что пальцы отгрызть да в брюхо лягнуть, зовут как нечисть? Головой подумай, ежели в ней мозги, как у всякой живой твари, а не стружка с опилками! Я про вот этого, сивого, что лунь. Хотя лунь — он птаха хищная, а вот этот конёк — спокойный. Да только всё одно: Вервольфом его величать! Вот как... — Собеседник Ойгена, столь же суеверный, как и он сам, бегло осенил себя крестным знамением.       Вервольф прянул ушами, услышав своё имя. Фридрих небрежно потрепал коня по голове и отвернулся от Ойгена, напоследок смерив того ненавидящим взглядом.       Над дорогой, по которой ехал отряд, кружили птицы и пели свои весенние песни, восхваляя расцвет природы. В воздухе стоял солоноватый запах моря, доносящийся издалека и вместе с лёгким ветром летящий в хвойные леса и непролазные чащобы.       Тусклое солнце висело высоко в небе молочно-белым бельмом, застилаемое тонкими грязными облаками. Оно медленно, как колесо старой телеги, начинало катиться к западу... Невзирая на то, что стоял апрель, грело солнце слабо и будто бы недоверчиво. И ветер словно осознавал эту несмелость и налетал всё более и более решительными порывами, расплёскивая лужи, развевая пышные гривы коней и заставляя воинов покрепче кутаться в дорожные плащи.       Внезапно Виктор, ехавший по левую руку от своего господина, осторожно и почти невесомо коснулся его плеча. Фридрих встрепенулся, рассеянно осмотрелся по сторонам и увидел своего оруженосца. Он слабо кивнул ему в готовности выслушать и снял шлем, после чего передал его в руки Виктора.       Тот осознавал, что даже так Фридриху будет сложно его услышать, а оттого всё больше указывал куда-то рукой и взглядом, чем говорил и объяснял. И вот, рыцарь, по видимому, всё понял. Он брезгливо отмахнулся от Виктора и небрежно дёрнул Генриха за край плаща.       — Что такое? — железным голосом отозвался Генрих и посмотрел в глаза Фридриха долгим вопрошающим взглядом.       — Виктор, мой Виктор, говорит, что подъезжаем... Готовься, сопротивец... Если веришь ему... — лениво проговорил Фридрих, пряча взгляд и крутя в пальцах кнут. Генрих давно заметил, что у Фридриха был непонятный обычай занимать чем-нибудь руки, что неизменно раздражало его.       — Предпочту поверить ему, чем... — Генрих осёкся и прикрыл глаза рукой. — Забудь.       Фридрих не расслышал его слов, а потому отвернулся. Тут он словно что-то вспомнил и резко, довольно громко приказал Виктору ехать вперёд и предупредить людей о скором прибытии рыцарей.       И действительно: за деревьями, растущими по бокам дороги, виднелся лёгкий дымок, поднимающийся из труб, слышался шум человеческих голосов. Скрипели колёса крестьянских повозок, в отдалении негромко ржали лошади, слышалось даже мычание коров...       Виктор согласно кивнул Фридриху и пустил коня метью, в считанные мгновения скрывшись за поворотом.       Вскоре оруженосец возвратился, гордо поправил плащ, приложил руку к груди и ответствовал:       — Я сообщил старейшине села о нашем приезде, господа рыцари...       — Не торопись так, Виктор, — мягко укорил его Генрих, видно, желая показать, что он намного более ответственный и снисходительный человек, чем Фридрих. Он боднул коня шпорами и поехал вперёд, по обыкновению не желая задерживаться и тратить время. Генрих славился своей исполнительностью и любовью к порядку, за эти качества его и полюбил Петер.       Вскоре рыцари прибыли в селение. Их с распростёртыми объятиями встретил старейшина села, зажиточный крестьянин. Это был розовощёкий мужчина полноватого телосложения с бритым, как у священника, лицом и гостеприимной белозубой улыбкой. Его одежда напоминала больше одежду горожан, чем крестьян, а сильнее всего бросался в глаза красный капюшон, лежавший на его плечах. Мужчина был наряден и едва ли не сиял: было видно, как тщательно он приготовился к приезду рыцарей, прознав о нём заранее.       Приветствовать посетителей прибежала и большая пятнистая собака старейшины. Она со звонким лаем крутилась у ног рыцарей и их кнехтов, виляла пышным хвостом и вообще проявляла всё своё собачье гостеприимство. Похоже, что ей по душе была не охрана овец или сторожение дома своего хозяина, а встреча гостей.       Генрих заметил, что все жители этой деревни, будь то немцы или, судя по внешности, пруссы, были одеты по-европейски. Нигде не виднелось ни прусских одеяний, ни нарядных подвесок-колт на головах у девушек. Кто-то был одет в простые, но красивые жилетки, у кого-то на головах были плетёные шляпы от солнца, придававшие особенно задорный вид своим обладателям, иные носили даже короткие плащики...       Рыцари и братья-служители собирались спешиваться, и двое мужчин с готовностью подступили к лошадям, видимо, желая отвести их под навес, чтобы животным не пришлось мокнуть в случае дождя.       Из двора весьма небольшого дома быстрым шагом вышел опрятно одетый юноша.Он подбежал к коню и принял шлем из рук Фридриха. Тот оживился, приосанился и стал внимательно рассматривать очертания невысокого юноши лет шестнадцати, опасливо косившегося на Вервольфа. Конь чувствовал страх человека, находящегося рядом с ним, и оттого беспокойно прядал ушами и переступал копытами.       Фридрих, не обращая на это никакого внимания, всё так же молча смотрел на юношу, который удерживал шлем в благоговейно дрожащих руках. Фридрих даже не сразу заметил Виктора, который стоял рядом и терпеливо придерживал стремя, ожидая, когда рыцарь сойдёт с коня.       — Дай Виктору, — негромко приказал Фридрих юноше и кивнул на своего оруженосца. Тот поспешил отдать шлем в руки приветливо усмехающегося услужающего брата.       — Сын твой? — резковато спросил Фридрих, когда спешился, у высокой сухощавой женщины, стоящей рядом, и махнул рукой в сторону юноши. Женщина смотрела на обоих рыцарей недоверчиво, даже враждебно. Несмотря на этот недружелюбный взгляд, обращённый к тевтонцам, на её шее тускло поблёскивал нательный крестик, а одета она была так же, как и многие жители деревни — на немецкий лад. Женщина была христианкой.       — Он мой сын, это так, господин... — вежливо поклонилась женщина, пряча взгляд. Говорила она чисто и хорошо, но в её словах слышен был едва заметный пришёптывающий говор. Некоторые звуки она чуть растягивала, будто пела; вся речь её была певучей и плавной.       Фридрих безразлично пожал плечами и исподлобья посмотрел куда-то в сторону, стараясь не поднимать на женщину глаз. Она же, напротив, была вынуждена чуть согнуться и наклонить голову, чтобы не выглядеть выше рыцаря.       — А звать как тебя, женщ-щина? — Всё так же резко и презрительно спросил Фридрих. — Отойди, не дыши мне в лицо, бесовская дочь.       Женщина повинно отвесила земной поклон и отступила на шаг от Фридриха.       — Я-то, господин?.. Я Варвара... — пробормотала она и спешно заправила волосы под платок.       — В честь святой покровительницы ордена? — хмыкнул Фридрих.       — Ну да, в честь святой... — уже совсем тихо произнесла Варвара.       — Хорошее имя... Хорошее. — Сквозь зубы процедил Фридрих. — Да...       Подняв глаза на сутуловатую и угрюмую женщину, родом, видимо, из пруссов, Фридрих вновь почувствовал страшную головную боль. Он поспешно отвернулся, схватил за руку Виктора и оттащил его в сторону.       — Слушай, слушай меня! Я знаю, ты умеешь. Способный из способных, один из немногих... Таких, как ты, найти трудно... — Фридрих на мгновение забылся, но вскоре протёр глаза и неожиданно продолжил: — Как у этой язычницы, полуверки, мог выродиться такой... Богоугодный сын?       — Но сударь, она христианка и носит крест, — возразил Виктор, посмотрев на женщину. Та уже отошла во двор своего скромного дома.       — Ах-х, все они!.. — Фридрих не договорил, махнул рукой и долгим взглядом посмотрел на сына Варвары. Так он простоял ещё некоторое время, задумчиво покусывая нижнюю губу, из которой уже сочились крохотные капельки крови. — Забудь... Слушай, Виктор... Ты хорошо знаешь, я пророк всех людей. Я рассказывал тебе, так?.. Мне нужен верный последователь... Вернее, много их, последователей, надо... А и всё же нужно давать начала. И я нашёл его. Ты его видел сам. Сынок этой дикой... Распутницы. — Фридрих, казалось, недовольно поморщился (или же это беглый луч света так осветил его мрачное лицо). — Однажды я всё же добуду его. Мне хватит сил, я выносливый. Не смей сомневаться. И тогда о пророке узнают многие...       Фридрих снова прервался и поднял глаза в небо, стараясь что-то вспомнить. Мысль всё не шла к нему, оттого он выжидательно переминался с ноги на ногу и мычал себе под нос что-то неразборчивое.       — Да... Дай мне клятву, Виктор! — Фридрих резко обернулся к оруженосцу, и полы его плаща взметнулись в воздух, словно орлиные крылья. — Я приказываю тебе. Как твой глава. Не смей никому об том сказать. Иначе... Я велю содрать с тебя шкуру. Живьём. — Он перевёл хладнокровный взгляд на Виктора, который невольно вздрогнул, услышав угрозу. Сам Фридрих был спокоен, словно говорил о чём-то обыденном. — Вот, клянись на кресте.       Фридрих вытащил меч из ножен и, держа его у основания клинка, резко выдвинул руку в сторону оруженосца. Меч, перевёрнутый лезвием вниз, оказался у самого его лица.       — Клянусь именем святого Георгия Победоносца, что не смею никому передать ваших слов и раскрыть вашу тайну, — Виктор покорно коснулся лбом меча.       Клятва была значимой и страшной, и преступить её Виктор отныне не имел никакого права. Благородный, рыцарственный дух оруженосца, происходившего всего лишь из богатых горожан, не мог позволить ему совершить такого греха.       — Смотри... Если проговоришься — будешь повинен перед Богом через меня и прямо... — угрожающе проговорил Фридрих.

***

      Он убрал меч в ножны, отряхнул руки и отвернулся от Виктора, давая понять, что их разговор окончен. Он выследил своим торопливым взглядом Генриха и направился к нему. Фридрих помнил, что им обоим предстоит что-то делать, но что именно — мало его волновало. Кажется, усмирить местных жителей?Что же, усмирить их можно единственно мечом, с чем Генрих мог бы справиться и сам...       — Где вы оба пропадаете? — Раздался издалека гневный оклик. — Фриц! Немедленно возьмись за дело... Пожалуйста.       Фридрих нехотя обернулся на оклик и увидел Генриха, пронзавшего его ледяным взглядом синих глаз. Хотя Фридрих опасался смотреть в лицо приспешнику Петера, а цвета его глаз он не помнил и помнить не хотел, этот немилосердный взгляд он ощущал явственно. Фридрих чувствовал, как всё его тело пронзают тысячи ледяных игл, когда Генрих вновь и вновь обращает к нему свой грозный взор.       — Я такой же рыцарь, как и ты... Только пророк, не как ты. И не прислуга. Не смей звать Фрицем самого его, — на самом деле, Фридриха ничуть не задело обращение Генриха. Даже если бы он оскорблял его последними ругательствами, Фридриху было бы совершенно безразлично. Он всего лишь по своей гордой рыцарской природе, по привычке и по научению требовал от Генриха называть его полным именем. И, вероятно, такое обращение могло говорить о презрении... А презрения Фридрих не любил, как и полагалось. Фрицем его не называли уже очень давно, и Фридрих был этому рад. Хотя как он хотел бы, чтобы все пусть и позабыли его имя, но называли пророком...       Он медленно брёл подле Генриха, за ним в ногу шагал Виктор, но Фридрих обо всех этих людях не думал и не желал... От попадавшихся на пути местных жителей он брезгливо отмахивался, как от назойливых пчёл, а старосту поселения он приветствовал лишь слабым наклоном головы. Много будет чести! Едва ли пророк, так занятой и так страшно вымотанный, будет вдаваться в пустословие... Он монах, и много говорить ему никогда не полагалось.       Фридрих сейчас думал только об одном: о своём последователе, которого он нашёл тут же, и который узнал его.       Невысокий и поджарый, как щенок охотничьей собаки, мальчишка, с таким искренним уважением и страхом оказавший помощь пророку... Видать, его родители-безбожники дали ему доброе христианское воспитание. Или же не родители, а сам Всевышний? Фридриху хотелось думать, что это так, ведь родители этого дикого детёныша были преградой на его пророческом пути. Впрочем, едва ли избавление от них было бы таким большим делом... Послать к ним парочку кнехтов, — их не жалко — а там уж как рассудят. Фридриху до этого дела нет. Конечно, поскольку это были кнехты его отрядов, Петер мог бы о чём-то догадаться, но предугадать этого Фридрих не мог и вообще не брал в расчёт: не умел.       Его несобранные мысли вновь вернулись к последователю. Опрятная одежда — видать, вырядился к приезду рыцарей, шелковистые длинные волосы, круглое дикарское лицо, тонкие ноги...       Мальчишка выглядел так, как если бы некоему человеку пришло в голову кощунственно скрестить роскошного арабского жеребца с каштановой гладкой шерстью и низкорослую прусскую лошадку-швейке, годную лишь для быстрых набегов и, пожалуй, работы в поле. Фридрих в его годы был крепче, но и ел он получше, да и боевых упражнений не пропускал. Но он был сыном барона, юношей из знатной семьи... Хотя это едва ли было поводом для гордости и ни капли не меняло высокомерного отношения сверстников к Фридриху, у знатности всё же были и свои преимущества. Фридрих был обучен нелёгкому боевому искусству, умел охотиться, ездить верхом... Ах да, и достойно обходиться с другими дворянами. Пророк никогда не видел в этом особого смысла и с великой радостью променял бы эти уроки придворного обхождения на, к примеру, лишние несколько уроков стрельбы из лука... Сейчас Фридриху, разумеется, было не так много дела до этого: он поднаторел в стрельбе из лука в последнее время, хотя это имело для него мало пользы. Рыцари редко пользовались луками или самострелами, да и руки у Фридриха отчего-то стали дрожать: это мешало прицеливаться.       На мгновение он задался вопросом: умеет ли его последователь обращаться с оружием? Может быть, это могло бы принести пророку пользу. Потому как сам он не намерен защищать своего последователя, в случае опасности ему придётся обороняться в одиночестве. Будет жаль, если юноша не справится... могло бы принести пророку пользу. Потому как сам он не намерен защищать своего последователя, в случае опасности ему придётся обороняться в одиночестве. Будет жаль, если юноша не справится... Едва ли Фридрих ещё раз найдёт такого последователя! Но с другой стороны, тогда он может сильно попортить Фридриху настроение, когда он попытается забрать его с собой... Пророк не сомневался, что он мощнее и проворнее юноши, но всё же лишних сил ему тратить не хотелось: порой он чувствовал, что их было так мало из-за извечного недостатка сна... Даже сейчас Фридрих был готов лечь на землю, укрыться своим плащом и достойно выспаться... Хотя бы раз, как то было после странного снадобья Адольфа. Кажется, Петер говорил что-то про это, но Фридрих едва ли мог вспомнить его слова. Зато он помнил, что впервые за долгое время почувствовал прилив сил после хорошего долгого сна. Ах, и отчего он мучится головной болью и бессонницей?..       Фридрих уже начинал дремать на ходу, когда услышал, что его снова окликает Генрих. Фридрих нехотя посмотрел на него ленивым взглядом.       — Брат Фридрих, нам нужно возвращаться! — Рявкнул Генрих и крайне неуважительно встряхнул своего спутника за плечи. — Я так и не дождался от тебя никакой помощи: ни словом, ни делом, ты даже не следил за своими кнехтами! Ты... С тобой просто невозможно куда-то отправляться!       Фридрих не сразу опомнился. Он тупым, безразличным взглядом смотрел сквозь Генриха и почти его не слушал. До него долетали лишь обрывки его слов, но Фридриху было совершенно всё равно. Даже к поиску последователя он в один миг как-то охладел.       — Уж-же?.. Виктор... Мой Виктор... Этот сопротивец... Генрих... Он не лжёт мне? — почти умоляющим голосом позвал Фридрих оруженосца.       — Никак нет, сударь! Благочестивый брат Генрих говорит чистую правду, и нам пора уезжать... — ответил Виктор, грустно улыбаясь и заглядывая в лицо Фридриху.       — А-а... — Многозначительно протянул Фридрих, оборачиваясь. Тут он словно что-то вспомнил, вздрогнул и хлопнул Виктора по спине:       — Иди, приведи этого... С располосованной рожей... Ойген? Так? — Фридрих не отличался хорошей памятью на имена, и обычно вообще их не запоминал. Даже собственное красивое имя порою казалось ему чужим. — Ну! Пошёл! — грубо наказал он оруженосцу.       Тот повиновался, и вскоре привёл Ойгена. Тот шёл мелкими шажками, смотрел на Фридриха как на злейшего врага и, казалось, даже тихо рычал.       Фридрих подошёл к кнехту почти вплотную. Он без каких-либо проявлений внимания рассмотрел его лицо, рассечённое ударами его же, Фридриха, хлыста.       — И каково тебе? — Равнодушно спросил Фридрих скорее из обычая, чем из искреннего сочувствия. — Ты меня помнишь?       Ойген вздрогнул от набежавшего ужаса, но вскоре нашёлся с ответом.       — Как не помнить, господине, как не помнить! Вы же наш милостивый глава, господин Фридрих Вольфсгерц фон Бойменберг, и вас не помнить — что грех на душу брать! — преодолевая несильную, но противную боль в лице, Ойген натянуто улыбнулся и даже поклонился Фридриху.       — А... Тебя выдал Виктор... Он хороший оруженосец, Виктор хороший слуга... Хороший человек... Тогда его душу попутал не человек... Дьявол тебя вытащил... — Фридрих говорил спокойно, но дышал тяжело и гневно. — Если мне теперь не поможешь, то я казню тебя. Фогт не даст верха казни... Ты гордец... Себялюбивая псина...       С этим словами Фридрих схватил Ойгена за волосы (на свою беду, несчастный кнехт был с непокрытой головой) силой притянул к себе и странно, но мощно ударил его по щеке. Ойген шумно выдохнул, подавляя крик боли и испуга, и прижал ладонь к щеке. Когда он отнял её, то стали видны три новые, свежие царапины, глубоко рассёкшие кожу. Намеренно ли или волей случая, рука Фридриха после сильного удара скользнула вниз, и на лице Ойгена остались следы от его острых ногтей.       — Волчье отродье... — тихо прошипел кнехт не то в ужасе, не то в гневе, и тут же опасливо обернулся на Фридриха. Но тот уже совершенно успокоился и даже не обращал внимания на своего оруженосца, который смотрел на него с нескрываемым укором. Генрих же уже был готов отъезжать, но, завидев происходящее, придержал коня и, едва не рыча, прикрикнул:       — Собирайся! Собирайся, иначе я тут же поеду к почтенному фогту, чтобы он велел навеки оставить тебя здесь наедине с... С твоей неведомой душевной болезнью!       Фридрих печально вздохнул и вскочил на коня, отдавая приказ и кнехтам с братьями-служителями делать то же самое.       «Остаться здесь... Остаться, где мой последователь... К чёрту его! Ядовитая жизнь у мирян...» — подумал Фридрих напоследок над словами Генриха и дал шпор Вервольфу.