Чёрный крест и серебряный волк

      — Брат Фридрих! — Петер резко встал из-за стола и веско взглянул на Фридриха, — как ты, рыцарь-монах, объяснишь своё… Избиение мирянина! Простого деревенского бедняка, вынужденного поступить к нам на службу из-за крайнего недостатка в деньгах и пропитании! Значит, вот каково гостеприимство ордена по отношению к кнехтам? К тем, кто идёт на край света воевать среди диких варварских племён лишь ради того, чтобы прокормить жену и несчастных детей! Фридрих, неужели ты не понимаешь, что именно в них — в этих кнехтах — и заключается наша сила? Разумеется, не только в них, но… Знаешь ли ты, дорогой брат, что полагается за такую провинность? Это было прописано ещё в уставе одного из строжайших орденов христианского мира — Ордена бедных рыцарей Иерусалимского храма!       Фридрих измученным взглядом смотрел на Петера. Рыцарь выглядел встревоженным и возбуждённым, в его тусклых серых глазах вспыхивали нездоровые искры безумия, пальцы подрагивали. Он осторожно потянулся рукой к листам пергамента, бережно уложенным на столе Петера. Ах, до чего славно, до чего славно было бы увидеть, как сам фогт своей твёрдой рукой, таким красивым и разборчивым почерком запишет на этих листах имена всех последователей Фридриха, величайшего пророка со времён зарождения христианства… Да что христианства?! Пожалуй, от сотворения мира… Петер! Грамотнее, чем Дитрих, чем Генрих… Он бы постарался ради пророка, которого по своей жестокости и, несомненно, непроходимой глупости утопил в грязи, в осуждающих взглядах братьев по ордену и в обществе невежественных кнехтов! Ах, когда бы он понял, какую ошибку сотворил, он бы сам, коленопреклонённый, молил прощения у пророка, у святейшего божества! Он бы ещё целовал его ноги, ещё клялся бы в верности, в раскаяньи целуя израненные щёки Фридриха! Ах, Петер, Петер! Несчастный, заблудший, безумный отступник! Но такой полезный, такой маняще грамотный, с такой красивой речью, умеющий так ловко убеждать! Пожалуй, такого отступника Фридрих бы не покарал, а назначил себе в проповедники и жизнеописатели… И что же, что же он всё говорит, всё никак не замолчит… Ведь так совершенно неудобно читать мысли! Такой доверчивый, такой простодушный, по-настоящему безумный… Ах, ну как же так можно? Такой жестокий и хитрый, такой коварный и подлый… Но ведь всех можно излечить? Ах, но только не так, как пророка-Фридриха, Петеру будет достаточно меткого удара в висок чем-нибудь увесистым… Пожалуй, подошла бы рукоять кинжала или меча. Хотя, всё же, будет так жаль не рассчитать удара — кому же тогда быть проповедником? Не самому же пророку: позорно косноязычному, шепелявому, неграмотному, ведь так? Ах, Фридрих, великий Фридрих, где же твои уроки латинской грамоты и придворного обхождения?.. Но пророк, пожалуй, сможет сделать всё верно… И тогда… О, как же он заживёт тогда!.. Петер, сбившийся с пути старик, выбранный в фогты такими же доверчивыми, злокозненными, безбожными людьми, как и он сам… Ах, Петер, Петер! Пророк подыщет тебе место достойнее, чем эта деревянная крепость! Ну что же ты никак не поймёшь? Не может быть, чтобы ты не прочитал его мыслей… Всегда так бессердечно разматывал и крал мысли самого божества, а теперь не может прочитать? Не может быть… Но что же тут поделать? Ради такого будущего, ради такой жизни можно и польстить этому хитроумному глупцу намёком…       Мысли Фридриха рассыпались мириадами крохотных звёзд и отвратительно белых точек, на считанные мгновения ослепивших его. Сам того не замечая, Фридрих тянулся пальцами всё ближе к листам пергамента, словно опасаясь, что они рассыплются в прах. Рыцарь легко прикоснулся к одному из листов. Прикосновение отдалось в его руке страшной болью, обожгло пальцы и вспыхнуло новым, ещё более сильным приступом головной боли.       «Какой же пророк без последователей?..»       — Лже… Лжепророк… — выдавил Фридрих, захлёбываясь в страдании и царапая ногтями стол.       Даже когда он потерял палец, когда сломал запястье, его руки не болели так сильно, не было такого жжения, какое было теперь…       «Ты лжепророк».       — Я истинный… К-клянусь жизнью, истинный! — глухо прохрипел Фридрих, срываясь на крик отчаянья.       «Сдохни».       — А надо? Точно надо? Кто может, кто не может, я божество… Хорошо бы однажды проверить… — на удивление спокойно проговорил он, неторопливо вынимая кинжал из ножен. Бессмысленным взглядом вперясь в пространство, рыцарь медленным уверенным движением развернул кинжал лезвием к себе. Свет от свечи, стоящей на столе комтура, сверкнул на стали кинжала. Фридрих невольно присмотрелся к этому весёлому отблеску… И тот вспыхнул багряным цветом, плавя сталь лезвия и разливая её по жилам Фридриха. Его руки онемели, грудь пронзило болью в тысячи раз более сильной, чем от удара ножа. Мир стал молниеносно наполняться адски-красным маревом, сжигающим его дотла, пальцы рыцаря разжались…       — Стой, проклятый!.. — Рявкнул Петер, одним мощным движением вырывая кинжал из рук Фридриха. — Что с тобой?!       Он сидел, всё так же смотря перед собой. Его руки были приподняты и согнуты в локтях, голова чуть запрокинута, пряди растрёпанной чёлки прилипали ко вспотевшему лбу.       — Господи, неужели один неказистый сын столь же неказистого барона — наказание за все грехи в моей долгой несчастной жизни? — возопил Петер, невольно бросаясь к Фридриху в надежде успокоить его.       — Вы моё наказание. — Равнодушно ответил рыцарь. — Нашего такое не возьмёт… А если бы… Тогда один ты, да. Или ты не один?..       — Прости, любезный брат, прости, моё поведение не подобает почтенному немолодому мужу. Ох, как же я нелеп и чувствителен порою! Как мне за это стыдно... — Петер отстранился от Фридриха и как ни в чём не бывало сел за стол. — И, пожалуй, ты совершенно прав…       — Признал?! Я их уже знаю, я давно знаю их всех, я знаю всех… Хороший отец знает всех своих детей… Я их создал своими рук-к-ками, знаю… — зашептал Фридрих, припадая грудью к столу и пронзая Петера нездоровым взглядом серых глаз, маслянисто блестящих в свете свечей.       Тот старался не смотреть Фридриху в глаза, чтобы не видеть этого неясного дикого взора. Вместо этого Петер пододвинул к себе один из пустых листов, покрутил его на столе, словно бы это была карта, и откашлялся.       — Кхм… Я решил не наказывать тебя снова, так как осведомлён, что ты не спал около… Около скольких дней подряд? — осведомился он, не ожидая ответа.       Фридрих нетерпеливо постукивал пальцами по поверхности дощатой скамьи и как будто бы ждал этого вопроса. Он вскинул голову, едва не задев ей одну из свечей, и медленно и тихо прошептал:       — Много… Право, клянусь, хотел посчитать, но забываю, забываю… Иногда самого себя не узнаю… Мне ли надо?.. Меня бы обстричь получше… Они мне и так, и иначе, да, я и в юности знаю, разумный и святой человек, разумный и святой. Из всех пророков мира. Я такой, отдаривают бессонным временем.       — Не вижу в твоей бессоннице дара, брат Фридрих. Вчера ты проспал полдня, — поморщился Петер.       — Не дар это, не дар! Не он это! Кто сказал?! — воскликнул Фридрих, вскакивая с места и отчаянно глядя на собеседника.       Петер вновь вышел из-за стола, но на этот раз уже не грозно возвышался над невысоким рыцарем, а сидел рядом с ним. Фридрих, диким взглядом осматриваясь по сторонам, неуверенно устроился подле Петера.       — Так вот, брат Фридрих. Насколько ты мог понять, я собирался рассказать тебе о том, чем решил заменить твоё наказание за тяжкий проступок. — Снова начал Петер. — И вот моё решение: ты вместе с неким братом из нашего же замка, а также со своим оруженосцем и несколькими кнехтами, поедешь в селение, где обитают новообращённые пруссы и имперские переселенцы. Известно, что они не раз вступали в разборки и разногласия, и мы, как правоверные христиане и обученные бойцы, обязаны проверить их благосостояние и, возможно, даже рассудить. Я понимаю, что судейство — мой долг и моя работа, но это селение не принадлежит к землям, которыми я владею. И ваша цель — не мечом, но словом и добрым делом укрепить души новообращённых и устранить сомнения из разума германцев.       Фридрих несколько раз мотнул головой в совершенном непонимании.       — Подождите, подождите… Германцы, переселенцы… Пустое, пустое! Дайте мне последователя! — неожиданно резко потребовал он и впился ногтями в запястье фогта. Тот, впрочем, быстро высвободил руку и сердито прикрикнул:       — Не будь подобен бесноватому прокажённому у стен монастыря! Быть может, безумно и глупо влюблённому фон Лихтенштейну было и к лицу подобное лицедейство, но не монаху! — Петер немного успокоился и добавил: — Я попросил ясно и просто: поезжай в одно из дальних приморских поселений. Помоги одному из братьев ордена разобраться с тем, что происходит в этом месте. Куда проще?       Фридрих безразлично пожал плечами. Но какую надежду в него вселили слова его доверчивого, простодушного, но всё же не совсем безнадёжного фогта! Всё-таки Петер прочитал мысли пророка, всё-таки понял, чего он так желает! В этой деревне Фридрих уж наверняка присмотрит себе достойного последователя! Желательно — совсем молоденького мальчика, их так легко увести с собой, так легко заговорить и обратить в искреннее русло веры! А хрупкость вечно голодных крестьянских оборвышей? Как Фридрих был счастлив, как счастлив, что от природы наделён крепким сложением и прекрасным здоровьем, что может без малейшего труда показать этим полудиким рабам, чьё слово здесь закон! А как он однажды по совершенной случайности сломал руку одному такому мальчишке? Если бы Фридрих испытывал какие-то чувства, кроме настороженности, страха и им подобных, он бы наверняка счёл этот случай презабавным. Ну кто бы мог подумать, что сам пророк не рассчитает силы и сломает этому сопротивцу руку? Но если подумать иначе, это пошло даже на пользу Фридриху — ведь так от пророка точно не убежать. Хотя тот маленький и до отвратительного опрятно одетый и чисто вымытый сопротивец всё же хотел совершить побег. Но, к счастью, у детёныша дикарей ничего не вышло. Или же он был поляком?.. Великий пророк не задумывался над этим тогда, как не задумывался и теперь. К чему эти пустые рассуждения, когда близость заветной цели уже чувствуется и манит? Ах, лишь бы не отвлёк, не помешал напарник! Лишь бы им был тот горделивый, злобный, но так прелестно жалкий Дитрих! Фридрих не сомневался: Дитрих бы даже помог ему, так как на глазах у пророка отчаянно выслуживался и вёл себя так, будто боялся его. Конечно, сопротивец!.. Впрочем, пророку это решение вскоре показалось излишним и неправильным. Ну кто, как не он сам, должен заняться поиском своих личных верующих? Даже если для этого придётся спешиться и самостоятельно бродить по поселению, в дьявольском страхе ожидая, что кто-нибудь кинет в голову камнем или, чего доброго, нашлёт какое-нибудь безумие. Эти язычники способны на многое! Но — ах, как же легко сломить этих новообращённых. А как хорошо, если они не знают немецкого!.. Такие занимали особенное место в личном списке величайшего о хороших последователях (хорошо бы однажды подрядить кого-то из грамотных братьев воплотить этот список в действительность… Ах, Петер, ну почему же ты не откроешь своего сердца для чистой и правильной веры божества-Фридриха?). Ведь так приятно, когда они понимают каждое слово пророка, как бы косноязычен и безграмотен он ни был, но при этом не говорят под руку и не гневят понапрасну глупой болтовнёй. Недавно обращённый в христианство, едва лепечущий по-немецки и совсем молоденький… Лет шестнадцати — Фридрих хорошо помнил этот возраст. Ведь именно в этом возрасте он потерял свою горячо нелюбимую невесту. Воспоминания об этом вызывали на душе пророка странное чувство, но он никогда не задумывался о нём. А теперь… Зачем, когда уже перед глазами рисовался новый последователь — такой маленький, такой запуганный и тем самым радующий душу пророка, знающий лишь родной язык… Фридрих хорошо воспитает его. Хотя он и не имел опыта общения с детьми, да и вообще питал к ним глубочайшее презрение, он бы непременно вырастил из зверёныша достойного человека! Пророк ничего не может сделать плохо, ведь так?..       Ах да, вот бы он был ниже Фридриха — кто же виноват, что величайший из величайших был так хорош телом, но так невысок ростом?       — Никуда не проще. — Хмыкнул Фридрих, давая понять, что согласен на поездку. — А кто второй будет? Я есть, а он кто?       — Хм… Ты не будешь против, если с тобой отправится Дитрих?       «Он лицемерный чернокнижник».       — Знаю, он и есть… А куда его ещё? Жаль, не видел его без меня.       «А сейчас?»       — А после него и себя не увижу…       От воспоминаний о Дитрихе голова вновь начала болеть, появился назойливый шум в ушах, а перед глазами снова замелькали противные белые точки.       — Ты в порядке? Ты… С кем ты говоришь? — обеспокоенно спросил Петер.       — Откуда я знаю, с кем! Всё знаю, этого не знаю! Клянусь своей пророческой сущностью! — Фридрих зачем-то сорвал с шеи грубо сделанную деревянную подвеску и сунул её под нос Петеру. — Дитрих заставит всё! Отправите пророка с ним — потеряете его навсегда… Это значит, до конца времён. Долго…       Пожилой воин отодвинул от своего лица руку Фридриха и погрузился в размышления. Синие глаза Петера задумчиво смотрели в потолок, выражая всю его сосредоточенность и напряжение.       — Я мог бы отправить с тобой Альберта… — проговорил он.       — Альберта? — оживился Фридрих. — Это… Кто же… А, вспомнил! Это тот, незаконнорожденный?       — Не всё так плохо — всего лишь младший сын в своей семье.       — Одно и то же…       — Кхм… Я мог бы отправить его с тобой, брат Фридрих, но, боюсь, вы двое не уживётесь — он с тобой не справится. Прочим рыцарям, как бы знатны и умудрены летами они ни были, я также не столь доверяю. А вот Генрих… Я на него безмерно полагаюсь и уверен в том, что он не подведёт. Так что поедете вы двое, ваши оруженосцы, а также пару десятков кнехтов. На этом я тебя отпускаю, — подвёл черту Петер и легко похлопал Фридриха по спине, приглашая того подняться и покинуть его рабочее место.       Он молча встал на ноги, торопливо тряхнул головой в знак прощания и широким быстрым шагом, насколько позволяла хромота, пошёл прочь к двери.       Привыкшие к оружию и дракам руки Фридриха сами собой сжались в кулаки, как только он переступил порог покоев, где Петер занимался бумажной работой. Фридрих от злости впился ногтями в кожу и раздосадованно сплюнул. Он не хотел иметь ничего общего со с виду услужливым и вежливым, но на деле жестоким, бессердечным и надменным Генрихом. Каждый раз, когда он видел его в тёмных проходах замка или во дворе, он намеренно избегал его и прятал взгляд. Одно только имя Генриха, звук его шагов и его голоса вселяли в душу Фридриха отвращение, презрение и животный страх. Может, Генрих был не таким коварным и рассудительным, как фогт, но он был его верным псом, который поддерживал своего хозяина во всех его гнусных деяниях. Число таких деяний было невелико. Пожалуй, Фридрих даже мог бы сосчитать их, если бы кто-то из капелланов замка, где он жил, однажды озаботился обучением будущего тевтонца. Но и на словах вся сущность Петера становилась предельно ясной: изощрённо убить пророка, настроить всех против него, отравить жизнь и унизить, втоптать в грязь и отправить куда подальше возиться с безмозглыми смердами, не понимающими даже самых простых указаний. Фридрих нахмурил брови и направился в часовню. Хотя он знал, что вновь встретит там ненавистного Петера и Генриха, пропускать молитвы было нельзя. А уж потом придётся начинать готовиться к отъезду — конская сбруя, доспехи, оружие… Что-то там с кольчугой Фридриха? Починили ли, или намеренно медлят, желая смерти пророка? Конечно медлят, а как иначе? Если господа-рыцари относились ко Фридриху до боли отвратительно, но хотя бы были равны ему, то крестьяне, эти грязные дети полей… Их презрение вызывало у Фридриха настоящую ярость и обиду, которых он обычно не выражал. А если и выражал… События вчерашнего дня были живы в памяти рыцаря, хотя и порядком стёрлись и слились в какое-то дикое смешение цвета, звука и гнева. За праведный гнев его хотели наказать, поставить на колени! За праведный гнев его поили какой-то травяной отравой! Половину (хотя Фридрих толком не знал, сколько это) его славной жизни он усердно учился ненависти к смердам, такой правильной и праведной ненависти. Его отродясь не приучали к работе руками (уход за садом, конечно же, не в счёт — это же достояние Бойменберга!), так как это ли дело пусть отнюдь не самого красивого, но всё же благородного человека? А теперь его учат, учат уважению к ним же! К мирянам, над которыми монахи, как известно, всегда брали верх! О, как же Фридрих ненавидел Ойгена! Он жалел, что не разбил в кровь его узкое женоподобное лицо и не выбил ему парочку зубов. Хотя и это едва ли было бы достойной платой за неуважение к пророку. Но что же, раз почему-то нельзя убить Ойгена, можно обойтись и ма́лым…       Мысли Фридриха вернулись к Генриху. Вот, кто не будет гнушаться убийством ради исполнения своих коварных замыслов! Тем более, что в случае чего его непременно покроет Петер. А Фридрих? Едва ли его тело достойно захоронят! Его труп обглодают волки, совсем такие же, как на гербе рода Вольфсгерцей, а доспехи и оружие достанутся прусским разбойникам. Меча и кольчуги особенно жаль — добротное вооружение. Будет так досадно, если оно попадёт в лапы безбожников!       Впрочем, никто не знает наверняка, что после смерти Фридрих не вознесётся. А ведь это вполне возможно, если припомнить всю святость и благочестивые дела этого человека. Хотя нет, всё же божества. Ему не раз выдавалась возможность проверить это, и всякий раз он был не в силах нанести самому себе смертоносный удар. Фридрих знал, что это объясняется лишь одним: его цель пребывания среди людей не выполнена и будет длиться ещё много-много славных лет, за которые он ещё успеет выискать себе достойных подвижников… Ах, но найти бы для начала хотя бы одного… Как хорошо, что Петер всё же поручил пророку выехать из замка! Фридрих будет готовиться, хорошо готовиться к поиску последователя. И уж если он его найдёт, то ни за что не упустит, даже если для этого придётся немного повоевать…