Ужаленный "Богомол"

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем Цере с Меррин наконец-то решают уйти. Трилла их не слушает — не хочет слышать ни одну, ни вторую. А они как будто специально её испытывают, продолжают нести свой обеспокоенный бред, что-то уточняют и спрашивают у Кестиса, не желая заканчивать разговор. Он в ответ им что-то мягко говорит, и эти умиротворяющие интонации, которые то и дело сменяют суетливые женские реплики — единственное, что заставляет Триллу спокойно сидеть на месте и не взорваться прямо на стуле отборной корусантской бранью. А жаль. Цере бы точно поседела от таких слов. По крайне мере та, что оставила её в пещере наедине с юнлингами. Воспоминание отдаёт холодом, и Трилла спешит от него избавиться. Это уже давно мертво и неважно. Ушло в небытие, как ушла и Республика, и джедаи, и её грубо оборвавшееся детство. Трилла чуть сильнее прижимает к телу имперскую кофту, чувствуя, как греет живот и грудь мягкий материал. Тихое шипение двери резко возвращает её к реальности. Трилла встревожено вскидывает голову, внезапно осознав, что вообще не в курсе, что сейчас происходит в комнате. В Империи подобная ошибка могла бы стоить ей жизни. Но только не здесь. Даже в окружении откровенно недолюбливающих её людей Трилле никто не пытается навредить. Злятся, бесконечно осуждают — как будто бы ей вообще важно их мнение! — но не атакуют. Хотя шансов выстоять против всего экипажа у Триллы нет. Особенно сейчас, без меча и со свежей раной на спине. — Они ушли, — прорезает воздух спокойный голос Кэла Кестиса. — Прекращай дуться. Дуться? Подумать только, Трилла Судури, оказывается, «дуется»! — Прекрасная формулировка, — едко замечает она. — Именно этим я ежедневно в Империи и занимаюсь. — Понятия не имею, чем ты там в Империи занималась, — спокойно парирует Кестис. — Но сейчас ты выглядишь как откровенно обиженная девочка, которой не дали мороженого. В комнате виснет неприятная тишина. Трилла, не мигая, смотрит на Кэла Кестиса, который и не думает отвести взгляд. — Залатаю дырочку на спине, — мягко, практически нежно воркует Трилла. — И убью тебя первым. — Долго собираешься, — невозмутимо продолжает Кестис. — У тебя были шансы. Последний, насколько я помню, прямо в лифте. Голубые глаза Кестиса, кажется, пытаются просканировать её изнутри, и хотя этот взгляд — ничто по сравнению с тем, как на неё совсем недавно смотрели в Империи, ей всё равно становится неуютно. - Почему, Трилла? — внезапно срывается Кэл, и всё напускное спокойствие слетает с него, будто бы ничего и не было. — Зачем ты это сделала? Как это мило — растерянный, беззащитный падаванчик, совершенно искренне не понимающий, как можно быть такой неблагодарной дрянью. — Тебе легко говорить, недоджедай, — холодно отвечает Трилла. — Тебе не приходилось выживать в Империи ситхов по ситхским же правилам. — Это не оправдание! — не сдаётся Кэл. — Нас с тобой учили совершенно другому! И как бы ни был тяжёл этот путь, мы не имеем права… Смех вырывается у неё из глотки — злобный, печальный, издевательский. — Нас? Говори за себя. Твой учитель не сдал тебя Империи, чтобы спасти собственную шкуру. Тебя не увозили в кузницу Инквизиторов, чтобы подвергнуть пыткам и издевательствам. Ты жил на своей помойке, Кэл Кестис, и пусть это далеко не лучшее место в этой Галактике, но там к тебе хотя бы относились, как к человеку, а не как к расходному куску мяса! Сила, Трилла не ожидала, что так быстро заведётся. Что такой простой, невинный вопрос — в самом деле невинный на фоне тех неудобных и страшных вещей, которые у неё так часто спрашивали — сможет мгновенно довести её до такого состояния. Кестис продолжает на неё смотреть — спокойно, оценивающе, снова от неё отдаляясь — а затем на удивление мягко говорит: — Я знаю, Трилла. Я это видел. И чувствовал — пусть даже на мгновение, а не на протяжении всех этих дней и часов. И мне жаль, что тебе пришлось через всё это пройти. Надо же, ему «жаль»! Цере тоже, наверное, «очень жаль», что всё так вышло! — Но я всё равно не могу понять, зачем ты обезоружила меня в лифте. Я не для того затащил тебя в кабину, чтобы издеваться или самому причинять боль. Так зачем? Вот ведь приставучий гадёныш! — Ты и правда думаешь, что меня спас? — вкрадчиво произносит Трилла. — Видел, кто за нами шёл? Смею тебя заверить, Кэл Кестис, — она молчит, пытаясь привести в порядок скачущие мысли. — Любое наше спасение — временно. — И что с того? — Какой же непрошибаемый идиот! — Предлагаешь покорно лечь на пол и ждать неминуемой расплаты? Поэтому ты подумывала убить меня в лифте — чтобы не мучился? — Я испугалась! — огрызается она, и откровенно будто бы прорывает какую-то невидимую дамбу. — Мы привели Его в бешенство, Кестис! Он был в ярости! И я подумала, что если я… если ты… — Если ты приведёшь меня к нему и отдашь голокрон, то он тебя помилует и разрешит остаться, — медленно и безжалостно произносит Кэл, продолжая в упор на неё смотреть. И всё станет как прежде, а, возможно, даже лучше. Трилла переводит мрачный взгляд в угол комнаты — туда, где на крючках висит какая-то старая одежда — и молчит. Кестис тоже не спешит продолжать. — У меня остался последний вопрос, — наконец, произносит он. — Почему же ты в итоге передумала? Трилла заставляет себя на него посмотреть, хотя это простое движение даётся ей с большим трудом. Чего же она, в самом-то деле? Приходилось совершать поступки и похуже. Вот только почему-то в устах Кэла Кестиса это не кажется чем-то нормальным, чем-то обыденным, а вызывает неприятные ощущения где-то глубоко внутри. Просто солги ему, как ты давно уже умеешь. Скажи то, что он хочет — надеется — услышать. Голубые глаза так пристально, так решительно на неё смотрят, что Трилла всё-таки не решается солгать. Да не очень-то и хочется, на самом деле. Уж что-что, а неудобные вопросы она всегда поднимала мастерски, хоть в Республике, хоть в Империи. Пора, наконец, начинать давать и неприятные ответы. — Потому что однажды приняв какое-то решение, Он уже никогда его не меняет, — голос с трудом подчиняется, но Трилла заставляет себя продолжать, глядя в слегка сощуренные голубые глаза. — И я бы не смогла заставить Его передумать. Никак. Стоило остановиться, перестать против самой себя свидетельствовать, но Трилла уже не могла. Или это Кэл так на неё влиял? — Я могла принести ему голокрон. Привести тебя. Даже Цере. Но это бы меня уже не спасло, — она сделала небольшую паузу, прежде чем продолжить. — И раз уж всё равно предстояло умирать, то я решила хотя бы посмотреть на развязку. — Ты бы могла мне помочь, — кажется, что даже глаза бледнеют, покрываясь корочкой льда. — А не стоять и просто на всё это смотреть. Раз уж всё равно никакой разницы не было. — Нет, Кэл Кестис, — тихо говорит Трилла. — Разница была. Лорды ситхов крайне… крайне искусны в умении убивать. Они могут сделать это быстро — так, как намеревались поступить со мной — или же растягивать этот процесс на недели. Я знаю, о чём говорю. Я это уже наблюдала. Всё, сказала. Разорвала, похоже, единственный дружественный — сравнительно дружественный — контакт, который у неё был на этом корабле. А что тут возмущаться, сама во всём виновата. Позволила страху, животному ужасу собой управлять, попыталась начать контролировать ситуацию — снова этот ситхский контроль! — даже как следует её не обдумав, уничтожила хрупкое доверие бывшего врага, который единственный рискнул протянуть ей руку помощи в то самое мгновение, когда её уже готовы были прикончить. И ради чего? И зачем? Трилла смотрит в эти самые глаза уже целую вечность и не может понять, почему в них не появляется злость. Ярость, обида, сожаление. Почему Кестис продолжает так открыто на неё пялиться и всё равно молчит? — Трилла, — он всегда странно произносит её имя: на выдохе, как что-то обречённое и мрачное. — Я знаю, что долгое время был дураком. Ты и сейчас дурак, Кэл Кестис, но осознание — это первый шаг к исправлению ошибок. — Когда Цере мне рассказала правду, я бесконечно её осуждал. Я считал себя вправе это делать, так как я, в отличие от вас обеих, так и не пал на Тёмную Сторону Силы. Я был глуп. Упрям. Высокомерен. Мне казалось, что то, что вы обе сделали — недопустимо. К чему весь этот пассаж? Теперь-то ты на сторону Цере перешёл, что ли? — Но потом я увидел твои воспоминания. И тюрьму. И отголоски Силы, наполненные болью. Мне страшно представить, что творилось в застенках имперских темниц, как ломали тебя, и Цере, и остальных несчастных, которым, в отличие от меня, так и не удалось спрятаться, и мне очень, бесконечно жаль, что это со всеми вами случилось. Кестис внезапно оказывается к ней очень близко — намного ближе, чем Трилла обычно держала от себя всех, сжимая в руке меч. — То, что ты говоришь и рассказываешь — чудовищно. Но я не вправе тебя осуждать, не вправе на тебя злиться, потому что я сам никогда через всё это не проходил. И, надеюсь, не доведётся. Его рука оказывается в опасной от неё близости, и Трилла непроизвольно отклоняется. Кестис это видит и чуть отступает назад. — Не знаю, насколько бы сильно пошатнулось моё мировоззрение, стань я Инквизитором, как и ты. Что считал бы для себя приемлемым, а что нет, — мягко продолжает он. — Поэтому я отказываюсь оценивать твои поступки в лифте и всё то, что случилось потом. Я просто философски буду радоваться тому факту, что мы все выбрались и живы, и голокрон всё ещё у нас. Трилла не двигается с места. Она не знает, как на это реагировать. Что думать, что считать. Это что — попытка быть великодушным? Типа, я выше всего этого, поэтому я тебя прощаю? Или же за этими словами стоит что-то другое, что-то ценное, чью суть она никак не может уловить? — У нас у всех выдался тяжёлый день. Успокойся. Приди в себя. Я знаю, что ты лучше всего этого, Трилла. Дай самой себе шанс. — Я адекватно себя оцениваю, — слова звучат злее, чем ей этого хотелось. — Рад это слышать, — Кэл разворачивается, собираясь уходить, и Трилле не хочется, чтобы эти слова стали последними в их разговоре. — А ты куда? — ляпает она первое, что приходит в голову. — В гостиную. Убирать устроенный тобой беспорядок, — дверь открывается, и Кэл бросает в её сторону прощальный взгляд. — Постарайся больше так не делать, ладно? У нас и так хватает проблем. — Я не буду обещать тебе того, в чём не уверена, — мгновенно реагирует Трилла. — Я привыкла нести ответственность за свои слова. К её удивлению, уголок его рта слегка ползёт наверх. — Что ж, по крайне мере честно. Он выходит, дверь мягко за ним закрывается, и Трилла наконец-то остаётся одна. Наедине со своими мыслями и страхами. Ох, нет, здесь она предаваться им не станет. Слишком холодно, слишком неуютно. Надо найти другое место — такое, чтобы было похоже на её привычное рабочее место. Да и одеться не помешало бы. Трилла неохотно отстраняет от себя смятую кофту и начинает неловко натягивать её на себя, слегка морщась от боли в спине. Пустячок, на самом деле. Не идёт ни в какое сравнение с теми ощущениями, что она испытала, когда раздевалась. Знакомый материал мягко скользит по коже, и впервые за долгое время ей неприятен комфорт этой одежды. Стоила она в своё время целое состояние. Трилла заставляет себя подняться со стула, неловко идёт к выходу и аккуратно выглядывает наружу. Пусто. В коридоре никого. Из гостиной доносятся голоса Кэла и Цере, и ей не хочется к ним присоединяться. Она идёт в другую сторону — прочь от джедайского совета, от своего прошлого, от своей боли. Но скрыться от всего всё равно не выходит. Трилла делает очередной шаг и чуть не врезается в ведьму — датомирскую на этот раз, невозмутимо несущую в сторону гостиной какой-то ящик. — Ой, — произносит она, перехватывая свою ношу поудобнее. — Привет. — Здравствуй, — холодно цедит Трилла сквозь зубы. — Ты не туда идёшь. Сейчас все в гостиной. — Ошибаешься. Именно сюда мне и нужно. — Ладно, — Триллу раздражает невозмутимость этой стервы. — Сильно только в свой страх не погружайся, ладно? — О чём это ты? — Вот только ещё одного сеанса психотерапии ей сейчас не хватало! — Я вижу тебя насквозь, — спокойно говорит Меррин. — Вижу то, что тебя окружает. В тебе много боли. Злобы. Они снедают тебя изнутри. И страх. В тебе слишком много страха. Избавься от него. Секундная тишина. — Я тоже вижу тебя насквозь, Меррин, — наконец, произносит Трилла. И замирает — выжидательно, злобно, предвкушая тот миг, когда ведьма попадётся в расставленную ловушку. И она попадается. — Правда? И что же ты видишь? — беззаботно вопрошает та. — Да так, ничего интересного, — фыркает Трилла. — Внутренности одни, — она торопливо обходит недоумевающую Меррин и уходит прочь, мелочно радуясь своей маленькой победе. Вот и поговорили. За поворотом она наконец-то находит то, что искала — длинный узкий стол, вмонтированный в стену, удобный стул, стоящий прямо перед ним. Эдакий самодельный кабинет, который тут, похоже, никому не нужен — ни одного планшета, ни одной надписи на стене-доске. Идеально. Трилла устало падает на единственный стул и закрывает руками лицо, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Разговор с ведьмой взволновал её намного больше, чем она сама готова это признать, и ей хочется выбросить слова этой Меррин из головы. Но не получается — хлёсткий комментарий слишком сильно успел въесться ей в мозг, едва ли не красными буквами проявляясь перед глазами. В тебе слишком много страха. Избавься от него. Будто бы можно избавиться от того, что уже стало неотъемлемой частью твоей жизни! Твоего дыхания. Тебя самой. Страх… Он разрушал и созидал её, ломая в тюрьме, возвращая затем к жизни. Он был главным катализатором всей её деятельности с тех самых пор, как эти проклятые удерживающие её в пыточном кресле браслеты распахнулись, незримой удавкой стянувшись вместо этого вокруг её горла не хуже, чем застёжка от плаща в лифте. Кэл торопливо освобождает её из западни, почти что разрывая ткань на куски…. Зубы сжимаются сами собой, и Трилла непроизвольно дёргает головой — словно желая стряхнуть с себя непрошеное видение, как случайно упавший на неё осенний лист. Да, страх вёл её все эти годы, заставляя становиться лучше, сильнее, хитрее, безупречнее. Обойти всех конкурентов, всех Братьев и Сестёр, взобраться на самую вершину Инквизитория, который она за годы работы успела полюбить и возненавидеть, обставить их всех. И знать, каждую секунду чувствовать, что любая оплошность, любая ошибка может стать последней в её жалкой и никому не нужной жизни. Сколько раз она боялась? Сколько раз тряслась и просыпалась среди ночи, чувствуя, что безудержно колотится в груди её сердце? Боялась в темнице, боялась в Инквизитории, боялась во время исполнения своих поручений. Тёмная Сторона Силы была к ней милостива, позволяя превращать этот бесконечный источник боли во что-то полезное, что-то нужное, не ослабляя Вторую Сестру, но делая её сильнее. Могущественнее. Сменяя приступы страха самодовольной уверенностью от того, что её статус в Империи лишь повышался, в то время как в пугающую пропасть для неудачников продолжали сбрасывать других. Трилла уже и не помнила, когда душащий, разрушающий её изнутри страх внезапно перекинулся на остальных. Когда на неё с опаской сначала начали смотреть мирные жители и повстанцы, а затем — имперские офицеры и штурмовики. Когда опасения сменились нескрываемым ужасом. Но ей было уже всё равно. Трилла давно уже вселяла страх сама, опутывая его ядовитыми щупальцами сознания других, обрушивала его на других несокрушимым водопадом Тёмной стороны Силы. Наивно полагала, что уж теперь-то он её точно не коснётся. Какая же она тогда была идиотка. Страх вернулся, когда в один пугающий, ужасный, полный особенно злобного торжества Тёмной стороны Силы день Трилле внезапно пришла в голову кощунственная мысль — взять и сбежать. И в тот самый момент, когда одна только эта идея мягко коснулась её сознания, тело пронзил такой нескрываемый ужас, что она поняла — от этого чувства не избавится уже никогда. Она не подчинила себе страх — просто страх стал частью её жизни, таким же извечным спутником Триллы Судури, как и сама Сила. Он жил в ней, пропитал собой каждую клеточку её тела и стал для неё в итоге таким же естественным, как и сама возможность дышать. Она давно уже не ощущала его — запрещала себе ощущать — но иногда он нет-нет и находил путь наружу, прорывался в те редкие мгновения отчаяния, когда она сходила с ума настолько, чтобы задуматься о побеге. Ведь никто не задерживался в Инквизитории надолго — она видела, как легко менялись в калейдоскопе лица, давно уже потеряла счёт всем этим бесконечным порядковым номерам Братьев и Сестёр, и понимала, что рано или поздно этот вопрос коснётся и её. Говорила от лица Империи и страшилась её, огромной, нерушимой, преследовавшей всех и всюду. Наблюдала за чудовищной судьбой тех, кто всё же отважился бросить Империи вызов, и тихо радовалась тому, что её собственное испытание кончилось много дней назад в чудовищных застенках тюрьмы. И всё же… Всё же иногда трусливая — или же храбрая? — мысль о побеге просачивалась сквозь безупречный фасад, давала о себе знать, когда Трилла в очередной раз брала безотчётный чемодан с кредитами, который легко можно было присвоить, или знакомилась с контрабандистами во Внешнем Кольце, которые могли её куда-нибудь увезти. Это было несложно, при её-то текущем статусе: накопить некоторое количество неучтённых денег, не вызывав лишних подозрений, начать планировать пути отхода, договариваться с людьми, которые могли помочь её спрятать. Только бы решиться… И всякий раз, глядя в зеркало, Трилла Судури понимала, что никогда не осмелится на это. Ей казалось, что за ней следили везде: её подручные, подчинённые, офицеры, лечащие врачи. Она не могла им довериться, постоянно ловила на себе их внимательные взгляды. И пока Вторая Сестра пристально выискивала врагов Империи, следуя за ними по пятам по всей Галактике, сама Империя пристально смотрела на неё, ища врага в ней самой. Много лет назад какая-то неизвестная женщина по имени Джанда Цере говорила Трилле, что если провести в неблагоприятных условиях достаточно много времени, то рано или поздно это превратится в норму. Жара перестанет считаться жарой, холод — холодом. Войдя в зловонный барак, в первую секунду ты задохнёшься от вони, но быстро привыкнешь и перестанешь её замечать. Но если затем в какой-то момент остановишься и резко об этом вспомнишь — то с новым вдохом особенно остро ощутишь этот запах. Даже забавно, что сейчас Трилла об этом вспоминает. Нашла что вспоминать — уроки человека, который тебя предал. Скинул в бездну, а сам устоял на самом краю, отказавшись спрыгнуть вниз. Но от того, что Цере с ней сотворила, её слова не стали от этого менее верными. Нравится Трилле это или нет, но страх из её жизни так никуда не ушёл — скрывался во мраке комнаты, впитался в поры кожи, неотступно следовал за нею всюду, куда бы ни направлялась Вторая Сестра. Присмирел, затаился где-то на самом краю сознании — но никогда не дремал, ждал своего часа, своего мгновения, чтобы однажды вновь вырваться на свободу. И он его дождался. Трилла медленно отводит руки от лица, глядя в пустую стену прямо перед собой, делает глубокий вздох. И чувствует, как всё это время запертый внутри ужас — такой привычный, такой обыденный — медленно растекается по телу, заполняя собой всё. Это конец, начало обратного отсчёта. Трилла это знает. Она знает, кто такие Лорды ситхов, кто такие Инквизиторы, и не хочет думать о том, что они теперь все вместе с нею сделают. Сколько у неё теперь осталось времени — месяц, два? Сколько времени потребуется Империи, чтобы её выследить, как совсем недавно выслеживала она сама? Как много вопросов, как мало ответов и ещё меньше — времени. Трилла упирается руками в стол, низко склоняя голову и пытаясь обдумать все имеющиеся у неё варианты. М-да. Негусто выходит. В имперские миры ей путь теперь заказан, здесь нет никаких сомнений. А за их пределами её возможности крайне малы. Друзей среди пиратов, контрабандистов и представителей криминальных диаспор у неё нет — она так и не решилась превратить свои деловые контакты в более дружеские, несмотря на явные симпатии отдельных личностей. Без таких связей вчерашние союзники сдадут её Империи в два счёта, только увидев размер награды — ибо там, где нет личных привязанностей, всё будет решать деловой расчёт. «В Империю тебе путь заказан! Куда ты пойдёшь?» Выхода нет. Придётся остаться с командой «Жалящего Богомола» — точнее, со всей этой пёстрой публикой, которая себя таковой считает. А компания подобралась колоритная: рыжий дурачок-падаван, бледная странноватая девица, Цере — особенно Цере, вот только её для полного счастья и не хватало! — и невнятный комок особо ценного меха с огромной пастью, делящей его голову на две ровные половинки. Сказочная команда, этого не отнять. Достойный противник имперским карательным отрядам. Эх, Гранд-Инквизитора бы сюда, пускай выскажется. Хотя нет, лучше не стоит. Боковым зрением Трилла ловит какое-то движение и слегка поворачивает голову, чтобы понять, что это такое. Ах да. Она совсем забыла про дроида Кэла. Такой мелкий, а проблем умудряется создать больше, чем боевые машины Империи. Где только Кестис его откопал? Дроид, между тем, прыгает к ней всё ближе и ближе, стремительно сокращая разделяющее их расстояние. Подходит совсем близко и вопросительно склоняет голову на бок, словно какая-то любопытная птичка. Прыжок, ещё один, ещё… — А ты что уставился? — рявкает на него Трилла, поворачивая к нему голову. Дроид обиженно пищит и стремительно убегает в сторону гостиной — наверняка жаловаться Кэлу Кестису на то, как жестоко с ним обошлась Вторая Сестра. Трилла разворачивается к стене, закрывает глаза и делает очередной глубокий вздох.