Подарочки под ёлочкой

Они смотрят друг на друга, ласковая усмешка в суровую ухмылку, зелёные глаза в карие. Они — самые любимые и любящие на свете. Они — родственные души. *** Их было двое, как Инь и Ян: один из них — в чёрном, другой — в белом; один — суров и горделив, второй — мягок и чуток; и оба — прекрасны, сильны и благородны, как истинные Бессмертные. Люди говорили о них с восхищением. Люди поговаривали, что эти двое — легендарные родственные души, связанные сердцем и умом Люди прозвали их «яркая луна» и «морозный иней» и слагали песни о радуге, которую рождает ночной свет, озаривший прозрачные льды — ведь те, кто носит у сердца Знак Двоих, с детства лишены возможности различать цвета, и только коснувшись своей истинной пары, обретают краски мира. Старые книги гласят, что эта особенность меченых — не проклятье и не болезнь, а благословение Небес, ибо только рядом с родственной душой жизнь расцветает во всём своём великолепии, в мириадах оттенков и полутонов; но обычные люди вынуждены наощупь искать того, кто вдохнёт радугу в их существование, а меченым дано указание самой природой. Старые книги врали. *** — Синчэнь, Синчэнь, очнись, ради всех богов, — Сун Лань тряс друга за плечи, отнимал его руки от лица, гладил по спине; закусывал губу до крови, чтобы заглушить боль от собственного бессилия. С каждым разом приступы становились всё тяжелее. — Синчэнь! Посмотри на меня! Сяо Синчэнь глубоко вдохнул и замер, уставившись лучшему другу в глаза. — Синчэнь, — очень-очень тихо и ласково произнёс Сун Лань, боясь спугнуть наступившее просветление, — это было видение. Я здесь, с тобой. Посмотри на себя. Сяо Синчэнь медленно перевёл взгляд вниз, на широкие, кристально чистые белые рукава — и наконец выдохнул, заходясь одновременно смехом и плачем. Сун Цзычэнь молча обнял его, прижимая к груди. Они никогда не были родственными душами. Сун Лань вообще не имел метки — и в детстве часто грустил из-за этого, завидуя тем, кто может простым прикосновением узнать свою истинную любовь. А потом встретил Сяо Синчэня и забыл все свои глупые сожаления — они были ближе по духу, чем кто бы то ни было на всём белом свете, и им не нужны были никакие метки, чтобы это понять и чтобы ценить друг друга. А потом узнал, что у Синчэня пара есть — и возблагодарил Небеса, что никогда не узнает мук этого проклятья. Сяо Синчэня с детства терзали кошмары: во снах ему являлась чужая жизнь, ужасная жизнь среди грязи, побоев, бродячих собак и мусора. Позже видения окрепли и стали настигать заклинателя при свете дня, сводя его с ума, размывая грань между явью и миражами — и захлёстывая невыносимой жаждой крови. Чтобы выныривать из отвратительного его благородной душе водоворота насилия, Сяо Синчэнь оставлял для себя якоря: Шуанхуа, леденящий кожу в любую жару (его родственная душа ненавидела холод из-за ночёвок на улице посреди зимы), белоснежные одежды, которые заклинатель сам, покрывая ладони трещинами и язвами, отстирывал до идеальной чистоты (чтобы точно быть уверенным, что на его руках нет крови), Сун Лань, с трудом выносящий прикосновения чужаков и так ласково обнимающий друга во время приступов. Но кошмары становились всё тяжелее, и Сяо Синчэнь не знал: это укрепляется связь родственных душ, прогрессирует чужое помешательство — или он сам медленно сходит с ума? — Это было ужасно, — шептал Синчэнь, доверчиво прижимаясь к другу, поглаживая эфес Шуанхуа, — он погубил полсотни человек, Цзычэнь. Практически целый клан заклинателей. — Клан заклинателей? — насторожился Сун Лань. — Ты видел что-то конкретное? Лица? — И лица, — тяжело выдохнул Сяо Синчэнь, — и надпись на воротах имения, и стиль построек в поместье. И мертвецов, которые растерзали несчастных. И слышал их крики, и голос… этого демона. И как он произносил название клана. Полное название. Вместе с местностью, в которой клан располагался. — Отправляемся? — понимающе склонил голову Сун Лань. — На рассвете, — кивнул Синчэнь, — мы едем в Юэян. Я слишком долго тянул — и опоздал. Пора уже с этим покончить. Никому и никогда, кроме родного друга, Сяо Синчэнь не рассказывал, что на самом деле спустился с горы, чтобы убить свою «родственную душу». Чтобы освободиться от страданий. *** Кровь. Осквернённое святилище храма. Растерзанные, изуродованные тела. Вырванные глаза. Отрезанные языки. Лучше бы Сюэ Ян отрезал Сун Ланю язык, лишив его возможности говорить и оставив шанс увидеть скорбь на лице Сяо Синчэня. Но Сюэ Ян хорошо знал, как уничтожать чужие жизни. Сяо Синчэнь в ужасе хватался за меч, за свои белые рукава — Шуанхуа по-прежнему щипал пальцы январским морозцем, одежды слепили своей белизной — но кошмар всё равно обратился явью. Сун Лань кричал, срывая голос, не помня себя от ярости и горя — а Сяо Синчэнь внимательно слушал. Он никогда не верил в родство душ — как может он, совершенный заклинатель, быть в родстве с демоном во плоти? — но сейчас потерял последние крохи надежды. Если бы кто-то объяснял ему в детстве, что в гневе и отчаянии люди могут наговорить того, во что сами не верят; если бы кто-то рассказывал ему, как работают эмоции и как тяжело их проявлять; если бы кто-то учил его снисхождению к своим и чужим ошибкам — ах, это прекрасное «если бы». Но воспитательница Сяо Синчэня держала учеников в строгости и не позволяла им забивать головы мирской чепухой, которая не понадобится на горе Бессмертных. Синчэнь сложил пальцы в печать — и Сун Лань, дрожащий от истерики, плашмя рухнул на пол храма. — Прости меня, — тихий голос отразился эхом от голых стен навеки опустевшего храма, — это всё моя вина. Я снова всё испортил. Я снова опоздал. Я должен был убить Сюэ Яна своей рукой, но от омерзения не смог даже прикоснуться к нему. Ещё и прикрывался справедливостью и требованием суда. Я не могу вернуть жизни твоей семье, но твои глаза… Прости, вместо твоих глаз тебе придётся жить с уродливыми недоделками, которые не знают, чем отличаются позолоченные крыши от обыкновенной глины и почему люди считают праздничными свадебные одежды. Но это самое большее, что я могу тебе дать — и то если Учительница не откажет мне в последней просьбе. И Сяо Синчэнь подхватил на руки бывшего друга, чтобы отнести его в свой бывший дом, к своей бывшей наставнице — и забыть эту прошлую жизнь навсегда. *** Сяо Синчэнь не обратил внимания, как прожгло огнём метку около сердца, когда он нашарил пульс несчастного в придорожных кустах. Не заметил, как успокоилась душа — будто лопнула натянутая нить, годами терзавшая его измученный страданиями разум. Списал на волнение и жар другого человека странное воодушевление, наполнившее его тело. А-Цин ворчала, что нечего тащить в дом каждого оборванца, и вообще, может, не зря его так отходили, может, он за дело огрёб, а ты, даочжан, рвёшься на помощь, не разбирая дороги, не зная, что да как… И она была права: Сяо Синчэнь рвался, всю жизнь рвался спасать любого, кто попросит о помощи — чтобы хоть каплей добра и справедливости восполнить все те беды, что причиняла миру его «родственная душа». Но только сейчас, держа на руках еле дышащего человека, он чувствовал, что делает всё правильно, и не зря спустился с горы, и не зря все эти годы бился с монстрами и мертвецами. А кошмары и видения перестали мучить его после утраты глаз — и Сяо Синчэнь решил, что нашёл способ разорвать свою красную от крови нить судьбы. Но за тысячу ли от него Сун Лань, на мгновение прикрывший глаза, чтобы успокоить разум, распахнул их — и вскрикнул от буйства красок цветущего сада — и похолодел от ужаса, осознав, с кем встретился истинный обладатель глаз. И твёрдо решил, что даже если Синчэнь ненавидит бывшего друга всем сердцем, даже если Синчэнь счастлив со своей родственной душой и не нуждается в спасении — Сун Лань всё равно отыщет его, удостоверится, что всё в порядке, и больше не посмеет беспокоить. Потому что на самом деле Сун Лань боялся лишь одного — узнать, что ему больше не за кого беспокоиться и некого спасать. *** Сюэ Ян не понимал, что с ним случилось, полдня. Жжение и боль метки он списал на близость смерти, лёгкость и тепло в теле — на лекарства и пилюли Сяо Синчэня, а что до зрения… Одежды заклинателя были белыми (идеально белыми — по старой привычке), волосы — чёрными, в комнатке с кроватью — темно настолько, что и обычный человек перестал бы различать цвета. И только выйдя на солнечный свет, Сюэ Ян осознал, что с ним случилось. Понял значение тех смутных снов, содержания которых он не мог вспомнить наутро, как ни пытался, из-за которых он каждый раз просыпался в слезах. Понял, откуда он все эти годы черпал жизненную ци, которая позволила ему так быстро стать искусным заклинателем. Понял, как Сяо Синчэнь отыскал его, как раздобыл улики и доказательства вины. Понял, что он один понимает, какой дар получил от шутницы-судьбы. Что он вполне может позволить себе выдохнуть, накопить сил, не скованный путами, не ограниченный проклятьем меченых. Что он может продолжать высасывать силы из Сяо Синчэня — а тот даже не будет подозревать ни о чём. Потому что глупый Сяо Синчэнь отдал свои глаза. И теперь никто и ничто не спасёт его от жестокой и изощрённой мести. *** — С тобой так легко и спокойно, — прошептал Сяо Синчэнь, кладя голову на колени своего друга, — когда ты говоришь со мной, я чувствую, что всё в мире преодолимо, и мне есть ради чего жить. Будто ты моя родственная душа. Знаешь, у меня в жизни… а, ладно, расскажу тебе завтра. Если захочешь слушать мои жуткие сказки. Сяо Синчэнь хотел поведать своему самому близкому и родному человеку, имени которого не знал, как Небеса посмеялись над ним, определив ему в родственные души демона в людском обличии, самое мерзкое существо на свете. И как, вопреки злодейке-судьбе, Сяо Синчэнь уже дважды отыскивал родственную душу без всяких связей без всяких меток: сначала Цзычэня, а теперь — его. Хотел рассказать, как любит своего друга, как ценит его искренность и способность доверить самые ужасные истории из детства, как восхищён его весёлым нравом и каменной стойкостью. Сюэ Ян услышал только два слова: «родственная душа» — и в голове у него забилась раненой птицей отчаянная мысль, что рано или поздно Сяо Синчэнь узнает. Поймёт, догадается, раскусит обманщика — ведь невозможно, чтобы с кем-то ещё было так же хорошо, как с предназаченным? В этом же смысл этих чёртовых меток, этого проклятья с поломанным зрением? Ведь Сяо Синчэнь знал, знал наверняка, кто на самом деле его судьба. А значит, нечего больше тянуть. В этот же день А-Цин встретила на улице Сун Ланя. *** Сяо Синчэнь потерял всё. Абсолютно всё. Он потерял своего лучшего друга, свою любовь, свою родственную душу — дважды: когда не спас его и его дом от беды и когда убил собственным клинком. Он потерял своё ремесло и цель в жизни — дважды: когда удалился от мира заклинателей и обрёк себя на скитания по захолустьям и когда узнал, что клинок его долгое время пронзал сердца живых и невинных. Он потерял свою семью — дважды: когда ушёл от Учительницы, одержимый жаждой убийства, и когда его самый близкий друг предал его, оказавшись злейшим врагом и безжалостным монстром. Сяо Синчэнь размазывал по лицу кровь, заменившую ему слёзы, которой так боялся раньше, что до кровавых мозолей стирал пальцы при стирке. Сяо Синчэнь ощущал, как тепло, морской волной разливавшееся по телу от близости родственной души, калёным железом выжигало его нутро. Сяо Синчэнь кричал и рыдал, не в силах больше вынести эту боль. И занёс клинок. Но лишь в те последние мгновения, когда Шуанхуа летел к его горлу, когда пронзал нежную белую кожу, когда кровь хлестала фонтаном из тонкой изящной раны, понял, почему боль так отчаянно невыносима. Потому что напротив него стоял человек, у которого была лишь одна семья, лишь один настоящий друг, лишь одна родственная душа, которая готова была ему, брошенному подыхать в канаве, протянуть руку помощи и понять — и всего этого человек лишился разом, по своей вине, не в силах исправить содеянное. Потому что заливавшееся адским хохотом чудовище, повелевающее мертвецами и уничтожающее невинных, никогда не было демоном в людском обличии. Но Сяо Синчэнь слишком поздно это осознал — и от невыносимой вины за столько загубленных от его слепоты жизней душа его разлетелась на тысячу тысяч осколков. *** — Надо было умереть, — произносит Сяо Синчэнь, нежно касаясь древесной листвы, — чтобы увидеть, как этот мир прекрасен. Сун Лань с трудом улыбается в ответ — мёртвые мышцы лица слушаются плохо — и ведёт своего друга по тропинке вдоль берега горной реки. Осторожно держит за руку — призрак из Сяо Синчэня вышел слабый, хрупкий, почти прозрачный. И только глаза его ярко-ярко горят зелёным. Сун Лань отводит рукой ветви ивы — и перед их взорами открывается маленький крепкий дом с палисадником и сараем. — Я должен был раньше догадаться, что ты зрячая, — бурчит Сюэ Ян, путаясь в нитях на ткацком станке — и то, что левая рука у него соткана из тёмной ци, совершенно его не спасает, — этим же невозможно вслепую заниматься! — Ты с непривычки, — фыркает А-Цин, острым и тяжёлым ножом вытачивая колья для забора — её призрак ни силой, ни ловкостью обделён не был, — я с закрытыми глазами и ткать могу, и плести, и нити прясть. Тренируйся, не отлынивай! — Кто здесь отлынивает! — возмущается Сюэ Ян, и замирает, когда призрачная девичья рука мягко касается его лица, поправляя чёрную повязку. Вместо глаз на его лице — два бездонных чёрных провала. Просто иначе не выходило вернуть Сяо Синчэня в этот мир. Острого ума и яркого таланта Сюэ Яна хватило, чтобы нечаянно создать разумного и сознательного Сун Ланя, чтобы в первозданном, зрячем и говорящем, виде воссоздать призрак А-Цин — но даже сами Небеса не вернули бы к жизни того, кто твёрдо поверил, что приносит своим родственным душам одни несчастья. И тогда Чэнмэй расплатился зрением — красками всего мира, прямым доказательством истинности их связи, самым ценным, кроме осколков души, что у него осталось —за крошечную вероятность хоть на миг встретить снова свою надежду и своё спасение. За возможность успеть прошептать ему, как он ценит и дорожит их связью, хоть сам её и разрушил. За шанс для Сун Ланя сказать, что Синчэнь ни в чём не виноват — и никогда не был виноват. Сюэ Ян был уверен, что его жертва может обеспечить им лишь краткое мгновение, прежде чем восстановленная за счёт их связи душа покинет их для перерождения. Но Сяо Синчэнь решил остаться. — Не ругайтесь, дети, — смеётся он, вплывая во двор, и А-Цин с А-Яном радостно спешат к нему, побросав дела, и Сяо Синчэнь гладит девочку по голове, нежно целует мальчишку в лоб, украдкой поглядывая на Цзычэня, чьи окаменевшие черты тоже разглаживаются и смягчаются. Зелёные глаза смотрят в карие, белые и чёрные. Они — самые любимые и любящие на свете. Их четверо, и они — родственные души, и они больше не расстанутся никогда. Потому что настоящая связь судьбы сильнее даже смерти.