Серый пепел и снег

К дому бывших союзных сил подъехала навороченная иномарка, из которой вышел высокий статный мужчина в чёрных очках с выкрашенными в мятный цвет волосами*. Одет он был на удивление просто: чёрные джинсы и белая футболка, которая прекрасно сочеталась с мятным цветом. Сомнений, к кому и зачем он приехал, не возникало. Прошлой ночью Германия ему телефон оборвал, названивая и заваливая вопросами, Гилберту даже пришлось записать половину из них, чтобы не забыть. Но самым интересным было то, что вчера бессонница мучала сразу двоих. Помимо Людвига Гилберту также поступил звонок от премьер-министра с просьбой приехать. Байльшмидт ещё мог проигнорировать просьбу брата, но только не своего непосредственного начальника. Поэтому пришлось собраться, и ни свет ни заря отправиться в путь-дорогу. Сняв очки, Гилберт огляделся и задрал голову к небу. «Погодка сегодня что надо. Эх, сейчас бы рвануть куда-нибудь в лес на шашлыки с пивасиком». По привычке убрав волосы назад, Гилберт стал размышлять над своими дальнейшими действиями. Старая обида ещё имела место быть, но тыкать в неё носом при каждом удобном случае Гилберт не собирался. По крайней мере, в этот раз. Первым делом он решил нанести визит Ивану, но что ему соврать при встрече, он так и не придумал. Может, сказать правду, мол, мой братец совсем кукушкой тронулся, весь день названивал и просил навестить тебя, неся при этом полнейший бред про странное поведение. А когда оно, блин, у Брагинского-то было нормальным?! Это же, мать твою, Брагинский! От него за километр веет безумием. Достав из кармана ключи, Гилберт стал пытаться открыть дверь. Но что-то не получалось засунуть одного из этих мерзавцев в замочную скважину. — Замки сменил, сука. Видно, сильно обиделся. Убрав ключи обратно в карман, Байльшмидт задумался. Выломать прочную железную дверь он не сможет, а вот окно… Нет, с криминалом он давно завязал, да и с Ванькой не хочется лишний раз ругаться. Значит, остаётся только одно. — Брагинский! Открывай, Великий явился по твою душу. Все его попытки попасть в дом, включая последнюю, оказались тщетными. Похоже, России не было дома. Сейчас середина дня, если он не дома, значит на работе или вышел в магазин. Идей, что делать дальше, у Гилберта больше не было. Припаркованный под окном новенький Мерседес-Бенц так и манил уехать подальше от этого дома, коварно поблёскивая фарами. Но стоило только задуматься о том, что ему устроит Людвиг, если он вернётся с пустыми руками, пятая точка начинала сжиматься от страха. Пока Ивана нет дома, можно уладить свои дела с премьер-министром, а потом снова вернуться сюда. Надев солнцезащитные очки, незаменимое спасение в солнечный день от ультрафиолета, Гилберт подошёл к машине. Похоже, ему всё-таки придётся уехать и повторить свой визит часа через два. Ну, а что ещё ему остаётся делать в подобной ситуации? Иван не открывает, за дверью тишина, исходя из которой, следует сделать очевидный вывод: дома никого нет. Уже садясь в машину, Гилберт услышал в свой (а может, и не в свой. Он сам ничего не понял) адрес истеричный выкрик: — Уходи, чудовище! Иначе я на тебя кадушку со святой водой вылью. Я не шучу! По голосу не скажешь, что Россия был пьян. Значит, он просто так решил пошутить над ним, обозвав чудовищем. Конечно, Байльшмидт слышал множество различной брани в свой адрес, но так его ещё никто не оскорблял. Во всяком случае, в двадцать первом веке. — От чудовища слышу! — поставив машину на сигнализацию, он вновь подошёл к двери. — Если тебе не понравился мятный, мог бы так и сказать! В очередной раз осознав, что дверь ему открывать не собираются, Гилберт воспользовался верным и проверенным методом, то есть взял ключ под ковриком, который по старой русской традиции лежал перед каждой квартирой. Даже странно, что он вспомнил об этом только после того, как услышал голос Ивана. Открыв дверь, Гилберт без каких-либо последующих трудностей вошёл в дом и быстро нашёл Ивана, который, точно маленький ребёнок, забрался на кресло с ногами и баловался с выключателем, дивясь его способностью превращать день в ночь. — И что всё это значит? Сам выдернул меня аж с анклава, а теперь не открываешь. Не прифигел ли ты? Смотря на этого большого ребёнка, Байльшмидт стал подозревать, что Россия сговорился с Германией и решил его разыграть. Правда, суть этого прикола ему пока ещё не до конца понятна. — А? — отвлекшись от своей игрушки, Россия посмотрел на него, как на диковинку. — Ты человек? А с волосами что? Съёжившись под пристальным взглядом, Иван никак не мог понять, что с ним не так. Лицо этого парня было таким знакомым, что, кажется, с языка вот-вот сорвётся его имя, и тогда Ваня сможет вспомнить всё, что между ними было и не было. — Ты принадлежишь мне, а это значит, должен меня слушаться, — уверенно заявил Иван, после чего у него заболела голова. Эта машинально вырвавшаяся фраза дала ему возможность вернуть малую часть воспоминаний, связанных с этим человеком. — Нихрена! — возразил Гилберт, любуясь собой в зеркале. — И чем тебе не угодил мятный? Нормальный цвет, — переведя взгляд на Ивана, он добавил. — Ладно, в следующий раз выкрашусь в красный. Подойдя к Ивану, Гилберт вспомнил слова брата и тут же поймал себя на мысли, что сегодня Россия и правда какой-то не такой. Он ведёт себя непривычно странно. Начнём с того, что он трезвый и разговаривает, как пятилетняя девочка. А может, Гилберт просто накручивает себе? Это же Брагинский, поживёшь с ним, и не такое увидишь. — Какой-то ты… А, пофиг! Давай говори, что хотел, и я сваливаю. Терпеть не могу эту страну, — проворчал он, наблюдая за тем, как Россия играется с выключателем. В голову Гилберта начало закрадываться подозрение о психическом расстройстве. Но пока что рано делать какие-либо выводы, нужно понаблюдать за ним. А может, сразу сдать в психушку? А это вариант, но оставим его для Австрии, у которого от шуточек Гилберта кукушка скоро даст дёру. За этими разговорами Гилберт и не подозревал, что все его попытки докричаться до Брагинского были потрачены в пустую. Иван сумел разобрать от силы полтора слова, сказанные Гилбертом на русском с немецким акцентом. Так что, выслушивая его выкрики, Россия не мог ничего ответить. Встав с кресла и подойдя к гостю, Иван взял его за плечи и чуть наклонил в свою сторону, принюхиваясь к волосам, а после провёл по ним языком. — Фу! — с криком Россия отшатнулся от него. — Выглядит вкусно, а на деле гадость! — Ты какого творишь?! — не выдержав, рявкнул он, пока Иван продолжал отплёвываться. — Ну всё, Россия-мать, походу, ты совсем того, — покрутив пальцем у виска, буркнул Гилберт. В его языке перестал ощущаться акцент. Похоже, не зря он столько лет жил в СССР. Вернувшись в кресло, Иван взял в руки печеньку и принялся её грызть, не есть, а именно грызть. Как хомячок. — Встал тут и стоит, отвлекает меня от важного дела, — бурчал Иван, не отрываясь от трапезы. Байльшмидт был просто в шоке от происходящего. — Это ты меня вчера от важного дела отвлёк. Я только хотел затащить того паренька в койку, а ты как всегда всё обломал. Так что давай колись, что случилось? Иначе позову Колю с Олегом, и пускай уже они с тобой разбираются. Гилберт смутно припоминал телефонный звонок, на который он, пребывая в пьяном угаре, ответил и больше минуты потратил на разговор. Проснувшись утром и заглянув в телефонную книжку, он понял по номеру, что звонил Россия, и, судя по холодной пустой кровати, этот пьяница спугнул своим звонком его добычу на грядущую ночь. — И это мне говорит тот, которого пару десятков лет назад порвали, как Тузик грелку, разделив территории между Советским Союзом и Польшей. Печенька выпала из рук, Иван сам не понял, что он только что сказал, у него просто вырвалось. Растерянно смотря то на стол, то на упавшее и раскрошенное печенье, Россия прикрыл рот ладонью. Голова снова заболела, а перед глазами встала сцена, кажется, это был суд, на котором решалась судьба двух человек, представляющих собой единую страну. — Если ты позвал меня сюда для этого, то катись куда подальше! — ядовито выплюнул он и направился к выходу. Гилберт терпеть не мог, когда Иван упоминал тот роковой для Третьего Рейха суд, до сих пор чувствуя боль в сердце, глядя на руины Кёнигсберга. Пересекая порог, Гилберт понял лишь одну вещь: этой ночью он вновь не сможет спать спокойно. Кошмары не позволят. Смотря через открытое окно на уходящего гостя и прокручивая в голове новую чреду воспоминаний, Иван не заметил, как совсем случайно уронил цветочный горшок, который весьма удачно приземлился прямо на чью-то навороченную тачку. — Ой! — донеслось в качестве извинения из открытого окна, которое тут же закрылось и задёрнулось шторами. — Я ничего не делал, оно само упало, — успокаивал себя Иван, пятой точкой чуя, что сейчас его будут ругать. Отключив сигнализацию, Гилберт точно в замедленной съёмке проследил за тем, как кусок пластика, наполненный землёй, летел со второго этажа и приземлился прямо на его новенький Мерседес-Бенц, оставляя на блестящей чёрной поверхности вмятину и несколько царапин. Внутри всё вскипело, и Гилберт понял, что перед уходом просто обязан набить эту наглую славянскую рожу.