Серый пепел и снег

Радости Вани не было предела, ведь на одного незваного гостя в доме стало меньше. Если бы Россия не потерял память, то обязательно отпраздновал это дело. Избавиться от Америки меньше чем за десять минут — это нечто! Такого даже Брагинскому не удавалось. Эх, жаль, что в дальнейшем, в процессе восстановления памяти столь величественный момент быстро угаснет и, скорее всего, забудется. Отпустив Гилберта, Иван продолжал смотреть на него, как на героя, не решаясь нарушить воцарившуюся тишину. Но когда она стала давящей, Ваня не выдержал и заговорил: — Ты такой смелый, вытолкал такого здоровяка за дверь. Гилберт усмехнулся, похвала начальника, несомненно, была приятной, но осознание того, что у Ивана сейчас не всё в порядке с головой, быстро вернуло Гилберта с небес на землю. Однако, стараясь не упасть в этих сиреневых пылающих от восхищения глазах, Гилберт поправил запылившуюся на голове корону и, задрав нос, проговорил: — Я не просто смелый, я Великий. Тебе следует запомнить это раз и навсегда. Избегая спора, Россия молча улыбнулся в ответ, не мешая нашему павлину хвастаться. Родись Иван красно-девицей, то давно бы уже висел у него на шее и покрывал лицо поцелуями, а так в рамках приличия нужно соблюдать хоть какое-то стеснение. Переведя взгляд на окно, Ваня задумался. Заявившийся наравне с Гилбертом незнакомец показался ему смутно знакомым, но вспомнить, где они могли видеться, у Ивана не получалось. Всего один раз посетив саммит, Россия хорошо запомнил только сидящего справа азиата, лица же остальных участников оставались скрыты в тумане. Если хорошенько подумать, то на саммите присутствовало около четырёх блондинов, но Гилберта среди их числа точно не было. Интересно, Гилберт страна или город? Если да, то какой? И почему он так близко знаком с Россией? Если верить словам президента, то у Брагинского не было друзей. Ох, как же много вопросов и ни одного ответа. Не став доламывать больную голову, Россия наконец-то осмелился расспросить обо всём Байльшмидта. — Гил, а кто это был? И откуда он знает меня? Иван засыпал Гилберта вопросами, пока те не закончились, после чего настала очередь Гилберта давать на них ответы. — Этого козла зовут Альфред, он же Америка, США и всемирно известный выпендрёжник. Скользкий тип, которого я когда-то научил воевать на свою голову. Лучше не связывайся с ним, пока не вернёшь память, а то он быстро приберёт к рукам все твои семнадцать с половиной миллионов квадратных километров, — строго проговорил Байльшмидт, в очередной раз серьёзно задумавшись насчёт Ваниной безопасности. Гилберт не шутил, и Иван понимал это, но до конца довериться незнакомцу, без спроса ворвавшемуся в дом, он не мог. Президент ведь ясно сказал, что никому нельзя верить на слово, особенно другим странам. Ваня бы рад прямо сейчас набрать знакомый номер и всё разузнать у главы государства, который на сегодняшний день являлся единственным доверенным лицом. Однако Владимир Владимирович просил не беспокоить его по пустякам. Можно ли назвать произошедшее пару минут назад пустяком или нет, Россия не знал, поэтому решил повременить с этим. Пока Иван делал заплывы в океан мыслей, Гилберт тем временем ушёл на кухню и взялся за готовку, вытащив из холодильника пачку пельменей. Ну, а что? Быстро, вкусно, сытно. К тому же в холодильнике больше ничего нет кроме мяса, но с ним придётся провозиться как минимум час, а Гилберт, как мы помним, не хотел здесь задерживаться. Он и сейчас не хочет, но и оставить Ваню одного после случившегося совесть не позволяет. — Включим водичку и сбросим пельмешки, — тихо напевал Гилберт, готовя запоздалый обед. Потеряв гостя из поля зрения, Россия, доверившись инстинктам, побежал на кухню. Доносившийся странный солоноватый запах заставил Ваню снова почувствовать голод. Всеми забытый, он с самого утра кроме случайно найденного печенья больше ничего и не ел, и, кажется, ему начинает нравиться этот белобрысый парень. — Гил, — тихо позвал Брагинский, заставив Байльшмидта обернуться. — Я тут всё думаю над тем, что ты сказал. Ваня явно нервничал, не зная, с какой стороны стоит лучше подойти к данному вопросу. Это было заметно по бегающему взгляду Вани, он не прекращая перебирал пальцами воздух и бормотал нечто невнятное. Добавив в кастрюлю лавровый лист, Гилберт закрыл её крышкой и приготовился слушать. Вот только под пристальным взглядом Россия только сильнее растерялся и замялся, уже начав забывать о том, что хотел спросить. — Говори, не бойся, — поторопил его Гилберт. — Великий сегодня добрый. Не сказать, что фраза Гилберта прибавила Ване решимости, но небольшой мотивации всё же придала. Поэтому, набрав в грудь побольше воздуха, он на полном серьёзе спросил: — Помнишь, ты сказал, что Америка хочет заполучить часть моих земель? — получив в ответ неуверенный кивок, Россия продолжил: — А что насчёт тебя? Разве тебе не хочется откусить хотя бы маленький кусочек от моего огромного пирога? Пускай Россия и потерял память, но думать не разучился, если он такой деликатес для стервятников, значит, его должны хотеть все без исключения. И Гилберт в том числе. Даже не так! Он должен стоять в первом ряду в очереди на территорию, раз уж сумел подобраться к России ближе других стран. Теперь настала очередь Гилберта впасть в ступор. Он никак не ожидал, что речь пойдёт о нём. Конечно, с точки зрения логики со стороны Брагинского было умно задать подобный вопрос, а вот ждать на него честно ответа — довольно глупо. Обмануть может каждый, даже самый близкий тебе человек. Молчание со стороны Байльшмидта начало затягиваться, он и сам понимал это, но мысли дружно разбежались по углам, как тараканы от света, и никак не хотели собираться в кучу. Начав издавать мычащие звуки, Гилберт тут же был перебит Ваней: — Ты ведь не спроста так добр ко мне? — вопрос явно был с подвохом. Вот только сейчас Ваня не способен на подлости. — Должна же быть причина твоей доброты. Если бы не дрожь в голосе и руках, то Гилберт увидел бы в этом перепуганном мальчишке того самого Россию, способного одним лишь убийственным взглядом превратить его в беспомощную куклу. Это маленькое различие всё портило. Обернись эта история немного иначе, Гилберт уже давно бы отнёс Ваню в кровать и… накормил пельмешками. Вспомнив о еде, Гилберт тут же развернулся к плите и, схватив крышку голыми руками, зашипел от боли. Подойдя к раковине, он принялся промывать ожог под струёй холодной воды, натирая его мылом. Народное средство, говорят, хорошо помогает при ожогах. Боль, точно лёгкий ветерок, освежила Гилберту память, тонко намекнув на то, что пора бы уже дать ответ, иначе Иван, чего доброго, позвонит куда надо, и тогда Гилберт снова получит запрет на выезд из страны. — Знаешь, я бы с превеликим удовольствием забрал себе всё, но это слишком геморно. Когда-нибудь я верну себя, а пока уж лучше ты, чем Америка, — Гилберт понимал, что своим ответом только сильнее запутает Россию, но говорить не перестал. — Короче, я это ты, ты это я, мы единое целое, сечёшь? Я могу и сейчас забрать себе всё, что мне полагается, но ты же помнишь, бывших рыцарей не бывает, не хочу, чтобы победа досталась мне при таких условиях. Гилберт говорил правду и в тоже время лукавил. Да, воспользовавшись ситуацией, он мог попытаться забрать свой обожаемый Кёнигсберг, но, как он сказал ранее, бывших рыцарей не бывает. Поступив столь подло, он прекрасно понимал, что Ваня его не простит и будет ненавидеть как минимум семь веков. Для страны это практически как семь лет для обычного человека, а вот для влюбленной страны — это целая вечность. Проще говоря, Гилберт стоял на перекрёстке, не зная какую дорогу выбрать. Он одинаково сильно хотел вернуть свои земли и остаться с Ваней пускай не любовниками, но хотя бы друзьями. Если бы Россия не подал голос, то предварительно утонувший в бездне раздумья Гилберт отморозил бы себе руку. Но к счастью, всё обошлось, кисть спасена и пельмешки уже почти готовы. — Рыцарь? — на лице Ивана отразилось всемирное удивление. — И это с такими-то манерами? Разве рыцарь не должен быть честен? А ты только что соврал тому парню. — Это была ложь во благо, и нормальные у меня манеры, получше некоторых, — фыркнул Гилберт, явно имея в виду самого Ивана и не понимая претензий с его стороны. Он ведь ради него старался, а в итоге за что боролся, на то и напоролся. Перехватив взятую Гилбертом из холодильника сосиску, Иван быстро сунул её в рот и проглотил меньше, чем за двадцать секунд. До этого момента Ваня даже подумать не мог, что в этой дьявольской машине может лежать что-то настолько вкусное. — Подожди, если ты мой рыцарь, разве тебе не следует обращаться ко мне «да, мой лорд» или хоть чуточку уважительней? — Я не твой, так что ты мне точно не лорд. Мы с тобой столько воевали и ровно столько же спасали друг другу задницу, что давно отбросили все формальности, — недовольно проворчал Байльшмидт, не понимая, зачем Ваня съел испорченную сосиску, которую он хотел отдать коту. Видать, Ванюшка проголодался намного сильнее, чем он думал. — Выходит, — задумчиво произнес Иван, прислонив палец к подбородку, — ты мне кто-то вроде младшего брата? Раз уж ты младше, то приготовь чего-нибудь. Иначе история с Ледовым побоищем повторится, — с улыбкой заявил он, с нетерпением дожидаясь обеда. Гилберт потер виски, уже начав уставать от этого утомительного разговора. Конечно, ему в некотором роде нравилось просвещать Ваньку, но в тоже время ему было больно вспоминать всё то, что давно следовало бы забыть. — Вообще-то я старше, и моих младших братьев мне более чем хватает, — Гилберт нахмурился, видать, невольно пришлось вспомнить не самый приятный момент совместной семейной жизни. — И не угрожай мне тут, гость из прошлого. — И сколько же у тебя братьев? — неверяще уточнил Брагинский, смутно припоминая только блондинистого Германию. И когда он только вторым братом успел обзавестись? Выдумывает пади. — Двое: Германия и Австрия, — коротко пояснил Байльшмидт, не отрываясь от дела. Судя по улыбке, Иван был рад узнать даже такую мелочь о парне, хозяйничающем на его кухне. Подумав и решив, что пельменей может не хватить (их, в конце концов, двое, а пачка одна) Гилберт достал завалявшуюся упаковку сосисок. Распределив их по сковороде и дав прожариться, Гилберт сразу же залил их яйцом, решив сделать яичницу. — И как ты только современной техники не испугался? — пробормотал Байльшмидт, заметив, каким голодным взглядом Брагинский таращится на холодильник. — Все эти штуки выглядят очень необычно, но не пугающе. А вон тот зверь на меня постоянно рычит, — Россия указал на холодильник. Издаваемые им жужжащие звуки с трудом можно было спутать со звериным рычанием. В этот момент Ванька выглядел насколько мило, жалуясь на раритетный холодильник, что губы Гилберта сами собой расползлись в улыбке. — Это холодильник, — пояснил он, внимательно следя за реакцией Ивана, — и он настолько старый, что Советский Союз помнит. Услышав целых два новых слова, Россия удивлённо заморгал, а сердце как-то странно заныло, точно рана, на которую попали соленые брызги. Прислонив ладони к груди, Ваня снова ушёл в раздумья. В голову лезли странные едва связные между собой мысли. Красное зарево, красное знамя, алая кровь… много крови, и люди хором кричат одно единственное слово «победа». Да что же за чертовщина здесь творится?! Пельмени сварены, сосиски пожарены. Гилберт принялся накрывать на стол, краем глаза поглядывая на Россию, который, судя по выражению лица, снова хотел о чём-то спросить. Похоже, Гилберту всё же придётся задержаться здесь. Нельзя оставлять Брагинского одного в таком состоянии. — Знаешь, это прозвучит странно, но… У тебя ведь никогда никого не было, верно? — дождавшись, когда Байльшмидт обратит на него внимание, Ваня продолжил. — Значит, ты девственник, а я в какой-то книге читал, что девственная кровь может помочь при амнезии. Смысл сказанных слов дошёл до Гилберт с запозданием, должно быть, усталость сказывалась. Не веря собственным ушам, Гилберт резко покраснел то ли от смущения, то ли от злости. Он, конечно, подозревал, что Иван позабыл всю их Санта-Барбару вместе с романами, но что, блин, за чушь с девственной кровью?! Ещё бы Деда Мороза сюда приплёл. Кажется, Гилберт стал задыхаться от возмущения, но это не помешало ему ответить: — Сколько мне по-твоему лет? Я уже давно не девственник, так что ищи другого, вампирёныш. Поставив на стол тарелки с едой, Гилберт сел за стол, дожидаясь этого надоеду. — Но ты же всегда был окружён мужчинами, — на этом моменте Ваня серьёзно задумался. — Выходит, твой первый опыт был… О боже! Больно было? — сев за стол, Иван устремил на него всё своё внимание, дожидаясь ответа. — А вот это тебя касаться не должно. Но да, было больновато, особенно, если учитывать то, что это происходило, мягко говоря, без моего желания, — сказал Гилберт, поморщив нос от неприятных воспоминаний. После стольких лет жизни тяжело запомнить имена всех тех мужчин, с которыми ты спал, а вот ощущения… Их при всём желании забыть невозможно. Даже если мозг даст сбой, то тело хорошо запомнит все болевые ощущения и передаст эту информацию в мозг, отзываясь чувством тревоги и страха. Сидя за столом, Ваня с недоверием смотрел на еду, приготовленную Гилбертом. Всё же опасения имели место быть, но аппетитный запах жареных сосисок сумел взять верх, поэтому Россия первым делом накинулся на них. Господи, как же давно он не ел домашней еды, наверное, с самого Нового года, ведь именно тогда он и потерял память. За едой и разговорами они и сами не заметили, как сблизились. Это мог бы получиться самый обычный, ничем не примечательный приём пищи, если бы у Гилберта не зазвонил телефон, от дребезжания которого Ваня трусливо залез под стол.