«подружка» по переписке

      Чангюн лежит на кровати, бездумно бросая теннисный мячик в стену. Он вернулся из университета несколько часов назад, но так и не умудрился сменить огромный черный свитер на что-то более домашнее и практичное. Гюн потный из-за горячих батарей в комнате, уставший из-за бессонной ночи и совершенно пустой из-за событий трехдневной давности. Губы по-прежнему горят от прикосновения Хосока, и Чангюн не может с эти ничего поделать. Как и со своей подавленностью, к слову. Потому что люди не извиняются за поцелуй, если не жалеют о нем.       Чжухон ненавидит Чангюна в таком состоянии. Они за три дня редко видятся и мало разговаривают, в основном из-за занятости Хони, но он не скрывает, что готов придушить художника в любой момент. Парень все время пытается помочь, обещает промыть Хосоку мозги как следует, а Чангюн, в лучших традициях друга-неудачника, скромно отказывается и просит не совать нос куда не следует. Он, в большей мере, уже смирился со своим статусом отвергнутого, глупого мечтателя. В любом случае, попробовать стоило. Хотя бы для того, чтобы узнать вкус губ Хосока и на всю жизнь запомнить, какие они мягкие. Чангюн не обвиняет никого, даже Сану, которую напрочь выбросил из головы. Он закончит университет, пойдет на работу, может даже уедет в другую страну и обязательно встретит другого человека. Быть может, не такого идеального, как Хосок (нет, Чангюн определенно не утрирует и не выпускает на сцену королеву драмы), но встретит.       Когда дышать в теплом свитере становится уж совсем нереально, Гюн все же поднимается с кровати, сопровождая даже такое незначительное действие жалобным стоном. Он смотрит на кучу испорченных бумажек на столе и думает, что сегодня тоже попробует нарисовать что-то, чтобы отвлечься. Не Хосока, не его чертовы губы и прекрасное тело. Может быть, котиков. Все так или иначе возвращается к Ли, и, может это опоздавший пубертатный период, может просто скверный характер, но Чангюн просто бессилен. Он стягивает свитер и слоняется по комнате в поисках домашней футболки. В дверь стучат негромко, ненастойчиво, и пусть для Чжухона это не свойственно, Гюн кричит «входи, говнюк!», откуда-то из глубины своего шкафа. Хони обычно вваливается в комнату друга, как к себе домой, иногда без стука и хоть какого-то предупреждения. Так что Чангюна настораживает медленно, с характерным скрипом открывающаяся дверь. Он закрывает дверцу шкафа, держа в руке первую попавшуюся футболку, и когда видит удивленное лицо своего гостя, мечтает запрыгнуть обратно в импровизируемое укрытие, однако умудряется лишь прикрыть обнаженный торс футболкой. Хосок смотрит явно ниже глаз Чангюна, на его вытянутую от напряженной позы шею, выпирающие ключицы и часто вздымающуюся грудь. Гюн и вовсе не знает куда себя деть, нервно сглатывая от шока. Наконец глаза Ли сталкиваются с удивленным взглядом Чангюна, и он, может и пытается что-то сказать, но проваливает свою попытку. — Не мог бы ты… отвернуться? — спрашивает художник нерешительно, смотря на Хосока практически с мольбой в глазах. — Оу, — Ли нервно прячет руки в карманы узких брюк и поворачивается, нелепо вертя головой и делая вид, что он рассматривает рисунки на стене.       Чангюн в спешке выбирает более привлекательную футболку, смотрит на широкую спину посреди его комнаты в неверии, будто это призрак, а вовсе не Хосок. У Чангюна внутри целая буря, которая отображается внешне разве что бегающими со стороны в сторону глазами. Он не знает, что думать и чего ожидать. Не знает даже, как себя вести. Но Хосок вновь срабатывает на него, как сладость. Гюну тепло и приятно в присутствии парня, и предчувствия, что может случиться нечто плохое, вовсе нет. Хоть внутренняя королева драмы и подсказывает, что впереди их ждут разборы полетов, как в лучших традициях американских подростковых фильмов, но это ничего. Чангюн переживает свои эмоциональные качели довольно легко, и застывший шок на лице сменяется теплой улыбкой, которую Им, разумеется, довольно быстро прячет. — Я все, — бубнит Гюн, неловко переминаясь с ноги на ногу, и Хосок вновь смотрит на него, уже более спокойно. — Будешь чай с печеньем? — Звучит прекрасно.       Ли улыбается, как и всегда, обворожительно и доброжелательно. Чангюну даже кажется, что серьезные разговоры и разборы полетов с такой ноты не начинают. Он решает повторить схему, которую использовал в кафе, и позволяет себе расслабиться, быть самим собой и, в конце концов, что ему терять? Хосок либо разобьет его одной фразой, либо попытается загладить вину, чтобы не подпортить свой имидж в глазах Чангюна. Знал бы он, что это совершенно невозможно, ведь Гюн по-прежнему считает его слишком добрым для вообще всего. Художник не идиот, и он прекрасно догадывается, что это Сана виновата в произошедшем, и даже не ее существование, а хосокова вера в него. Благородный рыцарь, чего уж там. Чангюну до такого далековато, и он идет заваривать чай, пригласив Хосока присесть за стол. Спина покалывает из-за чужого пристального взгляда, либо Гюн просто накручивает себя. Он ставит на стол две кружки, несколько упаковок вкуснейшего в мире печенья и садится возле Хосока, неловко ерзая. Чангюн случайно отвлекается на оголенные из-за коротких рукавов футболки руки Ли, когда второй тянется за кружкой, и совершенно забывает, с чего планировал начать разговор. Благо, брюнет опережает его. — Я, на самом деле, не просто так пришел, — он откусывает от печенья всего кусочек, блаженно закрывая глаза от удовольствия. — Боже мой, это невероятно вкусно!       Чангюн смеется, правда хохочет, будто не хотел пробубнеть «Серьезно?» в ответ на первую фразу Хосока. Художник мысленно возвращается в более приятные моменты, чем побег Ли, и это согревает его изнутри не хуже чая. Все же, Хосок в своем очаровании совершенен, и факт этот неоспорим. На него невозможно злиться, и это просто Чангюн такой – слабый, влюбленный и отходчивый. Он задерживает взгляд на пухлых, чуть покрасневших из-за горячего напитка губах, и невольно вспоминает, как необыкновенно ощущать их на своих. Хосок забывает о вкусностях, судя по его темным глазам, что смотрят из-под лба прямо в глаза Гюна чуть дольше, чем следовало бы. — Так что тебя привело сюда? — Чангюн сглатывает ком в горле, переводя взгляд на небрежно разбросанные рисунки, благо, всяких пейзажей.       Хосок молчит какое-то время, а Им ковыряет пальцем стол, чувствуя себя подростком, а может даже ребенком – смущенным и загнанным в угол своими же чувствами. Рука Ли приближается к его ладони бесшумно, практически незаметно. Его мизинец легко, ненастойчиво касается мизинца Гюна, и художник поддается, будто другого варианта вовсе нет. Пододвигает ладонь к Хосоку, позволяя тому переплести их пальцы. Внутри Чангюна взрываются фейерверки, бушует настоящий ураган, и сердце отбивает бешеный ритм. Он поджимает губы, чтобы скрыть рвущуюся наружу счастливую улыбку, ведь Хосок все еще не сказал ни слова. Лишь ощущения, лишь эмоции. Лишь его теплая рука, по размеру так подходящая ладони Има. — Я не жалею, что поцеловал тебя, — Ли улыбается краешком губ, когда Чангюн наконец поднимает взгляд, — это не было минутным порывом, правда. Я хотел поцеловать тебя еще в кафе, когда ты испачкал губы в малиновом джеме и смотрел на меня… вот так, как сейчас. По-особенному, как можешь только ты.       Губы Гюна приоткрываются. Он совершенно не верит в происходящее, а слова Хосока долетают до него только как эхо. Голос Ли хриплый, тихий, и звучит сейчас совсем иначе. Он будто рассказывает свой глубочайший секрет, делится самым сокровенным, что имеет в данный момент. Его рука по-прежнему держит похолодевшую ладонь Чангюна, а второй мечтает, чтобы все теплое тело Ли поскорее прижалось к нему. — Я должен был сделать выбор между иллюзией и реальностью, и это было впервые в моей жизни, клянусь. Поэтому я ушел, и сейчас ужасно жалею, — Хосок прикусывает губу, когда серьезное выражение его лица сменяется долгожданной улыбкой, а в карих глазах загораются искорки. — Но сегодня я… Чангюн, я все еще нравлюсь тебе?       Художник моргает несколько раз, будто пытаясь поскорее переварить всю информацию, что обрушилась на его и без того шокированную голову. Он поворачивается к Хосоку всем телом, смелеет внезапно, как никогда, и берет свободной рукой его вторую ладонь. Внутри зарождается чувство, что Чангюну больше не нужно бояться быть отторгнутым. Он купается в тепле, что излучает Ли, позволяет ему заполнить светом своей улыбки все пространство скучной, блеклой комнатушки. — Нет, не нравишься, — Гюн хмыкает, увидев, что от этих слов брюнет начинает улыбаться только шире, ведь он все прекрасно понимает. — Я влюблен в тебя, Ли Хосок.       Чангюн ждет всего секунду, смотря неотрывно в ярчайшие глаза напротив. Ждет, пока не закрывает глаза от удовольствия вновь почувствовать вкус столь желанных губ. Они касаются более настойчиво, чем впервые. Хосок улыбается в поцелуй, но это не мешает ему свести Гюна с ума, заставить приоткрыть губы. Смешки уходят на второй план, забываются до определенного момента. Потому что Ли углубляет поцелуй, проникает теплым, влажным языком в рот Чангюна, изучая каждый миллиметр, будто у них не будет еще миллиона таких же возможностей. Гюн обхватывает руками лицо Хосока, трогает излюбленные щеки – такие мягкие и гладкие, как и представлял. А ладони Ли совершенно неожиданно ложатся на бедра Чангюна, двигаются выше без очевидного намека, а только потому, что дотянутся до тела художника слишком сложно в дурацкой позе сидя. Гюн вздрагивает, ощущая теплые прикосновения. Ему жарко, непозволительно жарко, и жар этот сосредотачивается лишь в двух местах. Приливает к вмиг покрасневшим щекам, и, что вполне ожидаемо, в пах, где джинсы заметно натягиваются. Чангюн отстраняется для своей же безопасности, жадно прикусив нижнюю губу Хосока напоследок. Смотрит, как Ли лениво открывает глаза и даже не знает, как попросить его убрать поскорее руки от своих бедер. Но кто может осуждать художника, когда прямо перед ним сидит предмет его обожания – красивый, соблазнительный, черт возьми, целующий его. Хосок смотрит потемневшим, даже помутневшим взглядом, и щеки его тоже красные, как у подростка, которого родители застукали за всякими непотребствами. Чангюн даже не собирается опускать взгляд ниже, когда краешком глаза замечает, что шея брюнета тоже покрылась красноватыми пятнами. Им издает хриплый смешок и вновь предлагает чай.       Они разговаривают о Мери – не той, что кошка, а той, что собака Хосока. О ее любовных похождениях и дурацких привычках. Чангюн мечтает с ней познакомиться, потискать ее, даже если она совершенно нелюдима, в чем Ли уверен. Пьют чай, пока он не остывает и смотрят друг на друга вовсе не так, как раньше. Чангюн несомненно улавливает что-то новое в реакции Хосока на него, и пусть это закономерно, после всего сказанного ранее, но художнику с таким еще нужно смириться. Как и с мыслью, что все его фантазии, связанные с Ли, сбываются и будут продолжать сбываться. Осознание этого стучит по голове Гюна, будто молотком по дереву, вызывает мурашки по всему телу и легкий страх вперемешку с предвкушением. Он надеется, что все происходящее – не сон. Извиняется непонятно за что и поднимается, чтобы заварить новый чай и заодно выпить немного холодной воды. — Можно посмотреть рисунки? — спрашивает Хосок украдкой, будто лежащие на столе альбомы – часть государственной тайны. — Конечно, смотри, — не задумываясь о содержимом, отвечает Чангюн. — Ничего… себе. Это что, манхва? — Ли, вероятно, анализирует увиденное, пока Гюн анализирует его слова, и только потом поворачивается к брюнету с глазами, вылезающими из орбит. — Черт возьми, она самая.       Хосок срывается с места, когда видит Чангюна, стремительно подбегающего к нему. Он заваливается на кровать, заводя руку с альбомом над головой, чтобы иметь возможность рассмотреть рисунки. У Гюна от страха и стыда сердце едва не выпрыгивает. Он понимает, какие вещи может увидеть, а скорее всего, уже увидел Ли, и это явно не то впечатление, которое нужно производить сразу после признания в любви. Чангюн взбирается на Хосока, не контролируя ни одного своего действия, седлает его бедра и тянется за альбомом, чтобы поскорее отобрать его. Даже не улавливает тот момент, когда Ли смотрит уже не на откровенные изображения двух мужчин, а прямо на Чангюна. На его покрасневшее лицо, перепуганный взгляд. На открытые губы, что жадно глотают воздух. Рука Хосока расслабляется, позволяя альбому с манхвой упасть на пол. Длинными пальцами он заправляет выбившуюся из аккуратной укладки Чангюна прядь за ухо, пока свободная рука, осмелев, вновь ложится на бедро художника. Гюн понимает, что Ли увидел достаточно, и переводит смущенный взгляд на его хитрую улыбку. — У тебя получается довольно… естественно изображать такие вещи, — тихо говорит Хосок, перебирая пальцами короткие волоски на затылке Има, — опыт? С такой внешностью и телом, неудивительно, Чангюни.       Ли улыбается, только теперь по-другому, по-новому для Гюна. Нахально, с явным намеком. Им ерзает, и только после этого безобидного действия понимает, что все еще сидит верхом на Хосоке. Прямо на его крепких бедрах, обтянутых тонкой тканью брюк. Он ощущает того, чего совсем не ожидал. Возбуждение Хосока упирается прямо в пах Чангюна, и это не то, что легко игнорировать. Художнику вновь становится жарко там, внизу, и он поджимает губы, не зная точно, скрыть свою реакцию, или поддаться Ли окончательно. — И как ты успел рассмотреть мое тело? Мне показалось, что я вовремя прикрылся, — шепчет Гюн, не сдержав желания наклониться ближе, прямо к уху Хосока. — Ты сам сказал отвернуться прямо к зеркалу, так что не думай меня обвинять, художник.       Ли царапает зубами кожу на шее Чангюна, и второй тихо стонет, не ожидая подобного действия. Он и вовсе в ступоре от слов Хосока, от его комплиментов по поводу внешности и тела, которые Гюн всегда считал своими не самыми сильными сторонами. И пусть в последнее время он начал лучше ухаживать за собой, например, уделяя время укладке волос, как учили в салоне, понравиться Ли Хосоку — нечто за пределами понимания Има. Однако, не похоже, что брюнет ему льстит, судя по блуждающим по выгнутой спине Чангюна рукам. Хосок припадает к губам художника требовательным поцелуем, углубляя его сразу же. Пробует его на вкус, а затем приоткрывает губы и позволяет языку Гюна осмелеть, проникнув в чужой рот. Им чувствует себя, как никогда раньше, чувствует власть над Хосоком – большим, сильным, что распластался на его кровати. Лежит под телом Чангюна расслабленно, позволяя ему ерзать на своих бедрах, прижиматься к подтянутому торсу и стонать в свои губы низко и несдержанно. Ли и сам мычит, усиливая хватку рук, что вновь перемещаются на напряженные бедра Има, когда тот надавливает на возбуждение сильнее, с напором и без особого терпения. Чангюн воспринимает это, как зеленый свет, и ему срывает тормоза напрочь. Все предрассудки по поводу спешки, «не того времени и места» улетучиваются, оставляя вместо себя лишь давящее на виски желание. Желание быть ближе, целовать требовательнее, стать... любовниками.       Чангюн подхватывает полы футболки Хосока, тянет ее вверх и жалобно хныкает, когда ему приходится отпустить желанные губы из хватки острых зубов. Ли хрипло смеется, приподнимаясь, позволяя Гюну наконец избавить себя от совершенно лишней вещи. Чангюн смотрит завороженно, забывая напрочь, зачем они здесь собрались. Он видел фото Хосока без футболки, да что там, разглядывал их часами, но совершенно не ожидал, что его тело будет ощущаться… вот так. Горячие ладони Гюна ложатся на не менее теплую грудь Ли, изучают каждый сантиметр гладкой кожи. Хосок не такой твердый наощупь, как ожидал Чангюн, и это вызывает у него глупую, совершенно неуместную улыбку. — Хватит смотреть на меня так, — бормочет Ли, не без намека подхватывая футболку Гюна, чтобы избавиться и от нее, — я не железный, Им Чангюн.       У художника вновь обрывается внутри то, что удерживало здравый смысл на плаву. Он поднимает руки, позволяет Хосоку избавить себя от футболки и совершенно не чувствует стеснения, которого, казалось, было не избежать. Чангюн открывается перед брюнетом, позволяет ему огладить настойчивыми прикосновениями подтянутый живот, часто вздымающуюся грудь, из которой буквально выпрыгивает сердце. Добраться до шеи, покрытой красными пятнами волнения и возбуждения. Хосок обхватывает ее руками, смотрит с обожанием, а затем притягивает Гюна к себе, чтобы вновь поцеловать желанные губы. Они стонут в поцелуй – несдержанно и сладко, когда от нетерпения трение между их телами усиливается. Чангюн понимает, что сам в этом виноват, ведь это он, очевидно, правит балом. И он же решает набраться смелости, чтобы дать тягучей пытке ожидаемое продолжение.       Губы Чангюна невесомыми прикосновениями спускаются ниже, очерчивают грудь Хосока, поддевают темную горошину возбужденного соска. Брюнет мычит откуда-то сверху, поджимая губы, а затем откидывает голову на твердую, практически плоскую подушку. Его пальцы путаются в волосах Има, перебирают их, будто в бреду. Чангюн очерчивает кончиком языка рельефный живот Хосока, каждый кубик. Влажно целует выпирающую тазобедренную косточку, пока его руки ловко справляются с пряжкой ремня. Ли поднимает голову время от времени, чтобы встретить непривычно похотливых взгляд Гюна из-под лба, который выглядит чересчур довольным собой из-за реакции брюнета на незамысловатые действия.       Чангюн, по правде, давно не занимался подобным. После длительных отношений, которые закончились еще в последний месяц выпускного класса, он не был слишком заинтересован в любовных похождениях, а после того, как увидел Хосока – не понимал, как может возбудиться от вида менее сексуального человека. Так что его единственным партнером почти на три года стала рука, которая всегда рядом, и которая совершенно точно не человек, доводящий до состояния, в котором Чангюн разбивается на кусочки и заново себя собирает. Именно такой сейчас Им – разбитый, уничтоженный видом, о котором мечтал годами. Перед ним Хосок – открытый, стонущий что-то неразборчивое вперемешку с именем художника. Хосок, который тоже хочет Чангюна. — Не затягивай, прошу, — стонет Ли, когда Гюн подвисает, копаясь в собственных мыслях.       Чангюн возвращается в реальность, и она оказывается весьма неплохой, ведь он стягивает брюки Хосока вместе с боксерами, не отрывая взгляда от покрасневшего, влажного от возбуждения члена. У Гюна буквально крышу срывает от желания, которое он контролировать не в силах, и остатки одежды брюнета летят под кровать. Чангюн влажными поцелуями покрывает внутреннюю сторону бедра Хосока, двигается губами выше, не отрывая взгляда от напряженного торса Ли, от шеи с проступившими венками и запрокинутой в наслаждении головы. Им обхватывает возбужденный член рукой, медленно проводит ею от основания до самого кончика, облизываясь. Он правда надеется, что не облажается, доставит Хосоку удовольствие и услышит его громкие, несдержанные стоны. Так и случается, только брюнет стонет более хрипло, смешивает имя Гюна с протянутым «черт возьми» и сжимает мягкое одеяло в руках до хруста костяшек. Потому что Чангюн облизывает головку, совершенно по-блядски, с протяжным мычанием, не ожидая даже от себя такого старания. Облизывает, а затем обхватывает опухшими губами, прижимает язык к уздечке, надавливая. Закрывает глаза от удовольствия и ласкает слух своим же именем из уст Хосока. Таким особенным, непривычным. В ушах начинает звенеть, и в голове совершенно пусто, потому что Ли стонет под ним и просит не останавливаться. А Чангюн продолжает с еще большим наслаждением, насаживается ртом на член Хосока так глубоко, как только может. Берет его страстно и отчаянно, вкладывая в каждое действие все желания, накопившиеся за столь долгое время.       Хосок останавливает его, оттягивая пальцами отросшие волосы, чтобы притянуть Чангюна к себе. Он смотрит на художника с восхищением, своими сверкающими, полуприкрытыми в плохом освещении глазами. И Гюн не может отвести взгляд, утопает и гибнет окончательно в шоколадной глубине, когда Хосок высовывает язык, чтобы слизать капельку собственной смазки, стекающую вниз по подбородку Чангюна. Все случается как-то внезапно, как и другие события в их сумбурных отношениях. Им оказывается вжатым в матрас, вдыхая запах Хосока с собственной подушки. Он поворачивает голову, чтобы искоса увидеть лицо Ли – покрасневшее, сосредоточенное, влажное от пота. Брюнет с напором, практически до боли проводит ладонями вдоль спины Чангюна, давит на поясницу, вынуждая прогнуться сильнее. Проворные руки забираются под бедра, чтобы приподнять их, расстегивают ширинку слишком тесных в паху джинсов и тянут их вниз по стройным ногам, не церемонясь. Гюн мычит что-то неразборчивое, ерзая в нетерпении, пока его изнывающий от недостатка внимания член соприкасается с прохладной простыней. Он улавливает ступор Хосока, его легкое замешательство и бегающий по комнате взгляд. — В-в нижнем ящике в, блять, столе, — хрипит Чангюн, жалобно хныкая от ожидания.       Ли подрывается с кровати, быстро находит бутылочку смазки и презерватив в ужасной розовой упаковке. Он что-то бормочет, смеется, и даже не подозревает, как тяжело Гюну – трогающему себя так развратно, с явным желанием, чтобы Хосок увидел это. Брюнет ухмыляется слегка кривовато, поворачиваясь к Чангюну, позволяет насладиться видом своего тела, пока возвращается к кровати. Опускает большую ладонь на оттопыренную попу Има, сжимает одну половинку до красного, четкого следа и шепчет, склонившись практически до самого уха: — Поаккуратнее с языком, малыш.       Чангюн готов кончить только от этой фразы. Он закрывает глаза, прикусывает губу, будто смакуя слова Хосока на кончике языка, и едва не пропускает тот момент, когда тщательно смазанные два пальца Ли надавливают на тугую дырочку. Он проникает внутрь сначала одним, и Чангюн принимает его, не поморщившись даже. Может художник и не брезгует самоудовлетворением, но разве это преступление? Он лишь поддается назад, виляя попой совершенно необдуманно, понятия не имея, к чему это приведет. А Хосок все воспринимает по-своему, и губы его, вероятно, тоже не могут долго бездельничать. Горячий язык очерчивает глубокие ямочки внизу поясницы Чангюна, а затем двигается ниже, оставляя влажный след и стадо мурашек. — Нет-нет-нет, — бормочет Гюн, будто в бреду, утыкаясь лицом в подушку и прикусывая белоснежную наволочку, — я не выдержу. — Привыкай, Чангюн-и.       Хосок говорит это с садистским удовольствием вперемешку с непонятным детским задором. Его язык продолжает свое весьма приятное занятие, щекочет расселину и двигается ниже, не оставляя пути к отступлению. Чангюн закричал бы, если бы спасательная подушка не заглушила его особенно громкий, утробный стон. Он хватается вспотевшими ладонями за бортик кровати, изгибается до хруста позвонков, когда горячий язык Хосока следует уже за двумя его проворными пальцами. Растягивает, увлажняет, вылизывает с особым наслаждением. Чангюн дрожит всем телом, готовый к разрядке, с помутневшим рассудком и абсолютной неспособностью думать. И Ли понимает это вовремя, чтобы сжать член Има тугим кольцом из пальцев свободной руки у основания, оттягивая момент. Хосок отстраняется, оставив последний короткий поцелуй на одной из половинок, где красным пятном отпечаталась его ладонь. Чангюн поворачивает голову вновь, смотря своими влажными, покрасневшими от напряжения глазами и одними лишь губами произносит: — Возьми меня уже, Хосок.       Этого достаточно, чтобы Ли перестал затягивать. Чтобы вытащил пальцы с характерным влажным звуком, раскатал презерватив по всей длине члена быстро, не задумываясь. Чангюн расслабляется, позволяя сладкой неге наполнить каждую вену, просочиться в кровь и довести его до исступления. Их тела – идеально дополняющие друг друга паззлы, сливаются воедино так естественно, что о дискомфорте и боли думать не приходится. Хосок утробно стонет, заполняя Чангюна полностью, прижимаясь тазом к мягкой, определенно лучшей в его жизни попе. И лишь когда Им просит продолжить, не скрывая страстного желания, Ли начинает медленно двигаться. Его руки сжимают бока Гюна до заметных следов, чтобы растянуть удовольствие, продержаться чуть дольше даже в таком состоянии. Комнату Чангюна наполняют громкие стоны, прерываемые лишь еще более звонкими шлепками влажных тел. Хосок ускоряется, проникая особенно глубоко, задевая простату, что заставляет Гюна метаться по узкой кровати в ожидании оргазма. — Черт возьми, — шепчет Хо, задерживаясь в узком плене дольше обычного, — хочу поцеловать тебя сейчас же.       И если остатками сознания Чангюн думает, что его сейчас опрокинут на спину, как тряпичную куклу, то по ощущениям понимает, что у Хосока план слегка отличается. Он подхватывает Има под локтями, тянет к себе, не покидая горячего тела, а проникая лишь сильнее и глубже под новым углом. Чангюн откидывает голову на плечо Ли, выдавливая из себя лишь удивленное «ох», когда пухлые губы, не церемонясь, впиваются в чужие, целуя грязно и не аккуратно. Это неудобно, но чертовски горячо, и когда Хосок возобновляет толчки, надавливая на простату Гюна с новой силой, художник понимает, где его конец. Он прямо сейчас, в этой позе, с языком Ли, ласкающим его небо. Чангюн изливается на собственное одеяло обильно, пачкая белоснежную ткань густыми каплями. Стонет в рот Хосока утробно, низко, позволяя брюнету с каждым новым толчком выбивать из себя остатки разума, если такие присутствуют. Но Ли не в силах продержаться намного дольше. От вида Чангюна – выпитого им до дна, обессиленного и позволяющего творить со своим телом все, что угодно, парень стонет особенно громко, отрываясь наконец от истерзанных поцелуями губ. Он отпускает Гюна, позволяет ему обессилено упасть на кровать, а потом находит в себе энергию дойти до мусорного ведра, чтобы избавиться от использованного презерватива.       Чангюн лежит на животе, улыбаясь глупо и счастливо. В его рассудке разливается сладкая нега, не уступая места лишним мыслям. Он лишь освобождает Хосоку немного места, позволяя лечь рядом хотя бы боком, чтобы не свалиться на холодный пол. Ли так и делает, и, наверное, так и планировал, чтобы иметь возможность лениво выводить незамысловатые узоры на спине Чангюна кончиком пальца. Он чешет затылок художника, хрипло смеясь над его забавным урчанием. — Я мечтал об этом с первого курса, — Гюн наконец подает голос, хоть получается хрипло и сдавлено, зато с удовлетворенной улыбкой на губах. — Чжухон тоже так сказал, — Хосок смеется, подпирая голову свободной от тисканья художника рукой. — Я убью этого гада, — Им закатывает глаза, не найдя в себе сил для более красочного проявления негодования. — Он сделал это во имя дружбы, я уверен, — Ли хмыкает, надавливая сильнее на шейные позвонки, делая такой любимый художником массаж. — К слову, Чангюн-и, тебе не нужно было притворяться девушкой, чтобы влюбить меня в себя.