«подружка» по переписке

      Чангюн сидит за столиком у окна, крайне потерянный и не совсем верящий в происходящее. Он следит взглядом за Хосоком, который настоял на том, чтобы самостоятельно повесить в углу блеклое серое пальто Гюна и свою ярко-красную куртку с объемным, но искусственным мехом на воротнике. Потом Ли идет к стойке, чтобы сделать заказ, оттягивает свой черный свитер мелкой вязки, который издалека просвечивает даже лучше, чем вблизи, и Чангюн рассыпается на миллионы неопознанных объектов. Он достает телефон, прячет его под кружевной скатертью, которой застелен небольшой деревянный столик, и нервно пишет Чжухону. Забудь, что мы когда-либо дружили. И закажи мне похорон на ближайшее время. Бро, просто скажи «спасибо». Ты видел его свитер? Желаю тебе увидеть то, что под ним ;)       Чангюн закатывает глаза и прячет телефон в рюкзак, чтобы не поддаться искушению написать что-то мерзкое и язвительное Чжухону. Кого он обманывает, если все же улыбается, но прячет ту самую улыбку, облокотившись на стол обеими руками. Это кафе такое романтичное, что Гюн начинает чувствовать себя неловко, разглядывая несколько парочек, мило беседующих за чашкой кофе. Эта куча картин с вдохновляющими цитатами, живые цветы на каждом углу и множество элементов декора из белоснежного кружева… Чангюн клянется, он здесь только за кексами. И как только художник об этом вспоминает, ищет взглядом Хосока опять. Тот мило улыбается девушке на кассе, тыкая пальцем в разные позиции из меню. Гюн в который раз понимает, что природное обаяние парня не дает окружающим и шанса невзлюбить его. Это просто очаровательное создание с широчайшей улыбкой, которое время от времени позволяет себе надевать совершенно нескромную одежду. Таково описание Хосока, которого знают сотни людей. Чангюн же… Нет, Сана. Да, именно эта стерва знает намного больше. Хосок ненавидит эгоистов, избегает курящих и становится ужасно раздражительным от алкоголя, при этом позволяя себе выпить каждые выходные. В школе он часто дрался с поганцами и кроме выговоров получал не самые хорошие оценки. Хосок может нагрубить, даже послать при желании, но вызвать такое желание сложнее, чем кажется. Он называет себя «двусторонним», хоть мог бы использовать слово «двуличный», но Чангюн с этим совершенно не согласен. Он смотрит на Хосока и видит ярчайшее солнце, потому что все его недостатки (совершенно незначительные и притянутые за уши, как думает Гюн) блекнут без шанса остаться замеченными. Пусть Им идеализирует, но он имеет на это полное право, черт возьми. — Как ты просил, я заказал два латте, а еще лимонные кексы с малиновой начинкой, — гордо заявляет Хосок, усаживаясь поудобнее напротив Чангюна, — пробовал такие? — Н-нет, — Гюн пытается взять себя в руки, но, вполне очевидно, ему сложно, — еще нет. — Значит, это будет наш первый опыт.       Ох, Чангюн, детка, держись. Художник натягивает улыбку, а сам боится, что его глаз вот-вот начнет дергаться. Он ерзает на стуле, нервно прикусывает губу и пытается отдышаться. Ему не было бы так тяжело, не случись все это дерьмо с Пусаном. Возможно, грудь Хосока, что так некстати просвечивается, тоже влияет на плачевность ситуации. Но сам Ли выглядит вполне счастливым, и Чангюн пытается абстрагироваться от произошедшего, от дуры Саны и быть, наконец, самим собой. Ворчливым, скучным, с дурацким незаинтересованным лицом. Если Хосок сбежит, так уж и быть, Гюн опустит руки. И даже если это решение спонтанное, а его результат художника немного пугает, будь что будет. Им на мгновение прикрывает глаза, выдыхает все свои ненужные мысли и улыбается в ответ на улыбку Хо. — Что ж, пока мы ждем, — Ли протягивает последний слог, склоняя голову набок, и Чангюн уже догадывается, что это может означать, — расскажи немного о себе. — О себе? — Гюн переспрашивает, на самом деле, не нуждаясь, но только чтобы оттянуть момент. — Мне всегда было интересно общаться с творческими людьми. Как ты начал рисовать? — А, рисование, — Чангюн поникает, надеется, что недостаточно очевидно.       Как он мог забыть, что Хосок здесь только из-за комикса. Глупому художнику показалось, что Ли может быть интересна его жизнь. Чангюн как-то неожиданно даже для себя вспоминает музыканта Кихёна, быстренько анализирует в голове полученную информацию, и понимает, что интерес Хосока к творческим людям вполне очевиден. Даже Сана, черт возьми, художница. И что за фетиш такой? — Я всю жизнь рисовал. Сначала мамины обои, потом папины документы. Мне купили альбомы, мольберт и нормальные краски, только когда места на стенах моей комнаты совсем не осталось, — Чангюн улыбается собственной ностальгии и заодно понимает, что расслабляется рядом с Хосоком куда быстрее, чем планировал. — Они не замечали твоей тяги к искусству? — Ли сводит брови к переносице, выглядя искренне обеспокоенным. — Скорее не хотели, чтобы я всерьез им увлекся. — Именно поэтому ты изучаешь коммуникации? — нахмуренное лицо Хосока сменяется сочувствующей улыбкой. — Да, наверное, — Чангюн несмело улыбается тоже, — но я не против. Меня устраивает рисование как хобби. — А мне кажется, что у тебя большое будущее.       Глаза Хосока вновь прищуриваются, не скрывая искорок, и Гюн тает в этом, как мороженое на только что принесенных официантом кексах. Чангюн теряется в догадках: остается ли Хо в границах своей доброжелательности, говоря такие вещи, или же нечто… большее? Им и думать о таком боится, хоть, по правде, думает, приглушая своих бабочек и мысленно обещая себе держаться молодцом и дальше. Хосок хвалит кекс, поедая его с преувеличенным наслаждением и благодарит Чангюна за то, что художник показал ему такое замечательное кафе. Гюн вежливо улыбается и ест свой кекс тоже, который сегодня вкуснее, чем когда-либо, то ли от малиновой начинки, то ли от человека напротив.       Все становится безгранично комфортным и привычным, когда им приносят дополнительную порцию выпечки, а прямо на руки Чангюна запрыгивает милейшая кошка. Она мягкая, толстая, смотрит на художника огромными глазами голубоватого оттенка и недовольно мяукает, когда художник просто разводит руками, понятия не имея, что делать с обнаглевшим животным. — Какая прелесть, — Хосок улюлюкает, наклоняясь над столом, чтобы аккуратно почесать кошку за ушком, — как ее зовут?       Чангюн тянется к небольшой подвеске в форме цветка на розовом ошейнике и совершенно не случайно, но все же неожиданно касается пальцев Ли. Для второго это, быть может, осталось незамеченным, но у Гюна внутри пожар и приятное чувство. Это нормально, иметь такую нежную кожу даже на пальцах? Чангюн набирает воздуха побольше. Так, кошка. — Мери…ее зовут Мери, — говорит Им, а затем с удовольствием запускает пальцы в приятную шерсть и счастливо улыбается, чувствуя вибрации от мурлыканья. — Нашу чихуахуа тоже зовут Мери, — Хосок отпивает немного горячего латте, — мама ее просто обожает. Видел бы ты, как я объездил весь Сеул, чтобы найти белоснежного, мускулистого ухажера с хорошим запахом изо рта. — Для мамы? — Нет, для Мери.       Хосок говорит это так обыденно, не отвлекаясь от поедания кекса, а Чангюн буквально прыскает со смеху, что для него максимально нетипично. Парень просто представляет Ли, у которого куча дел, множество заданий, требующих максимальной ответственности, а он ездит по городу, устраивая кастинг на лучшую партию для своей собаки. Это глупо и мило, и влюбленность Чангюна не позволяет ему отреагировать иначе. Хосок, видимо, удивлен услышать искренний смех художника. Его глаза едва заметно расширяются, и парень выпрямляет спину, смотря на Има чуть иначе. — Чуть не забыл, — Хосок снова склоняет голову набок, и черт знает, хороший ли это знак, — тебе очень идет новый цвет волос. — Правда? — спрашивает Чангюн, и тянется свободной от тисканья Мери рукой к волосам, даже не задумываясь, — Спасибо. — Поэтому ты и мне в комиксе решил волосы красными сделать? — Ли хмыкает, прищуриваясь от хитрой улыбки, — Признаться, я к таким экспериментам не готов. Думаю, я потеряю свой имидж важной шишки. Но в комиксе смотрится потрясно. — Для тебя так важен имидж?       Чангюн и сам не знает, почему ухватился за эту фразу. Но даже Сана не знает таких подробностей из жизни Хосока, а Иму правда интересно, откроется ли ему парень. Может быть, просто отшутится и переведет тему. Однако, становится более интересно, когда разговор с довольно поверхностного превращается в более серьезный. У Чангюна появляется чувство, будто они правда на первом свидании, узнают друг друга, присматриваются. И пусть хоть эта мысль греет его и так горящую душу. — Я думаю… да? Да, важен, — Хосок кивает, опуская взгляд на свой кекс, — не столько имидж, как желание оправдать надежды людей, окружающих меня. И это устраивает меня. Я люблю быть полезным, делиться идеями, помогать другим. — Цвет волос изменит многое? — Кто знает, Чангюн, кто знает.       Хосок улыбается, и в его улыбке нет ничего плохого вроде желания заткнуть Има с его попытками изменить чьи-то взгляды то ли на волосы, то ли на жизнь. Гюну просто хорошо от того, как Ли произносит его имя. И художнику комфортно в той обстановке, что окружает его прямо сейчас. Так почему бы не расслабиться окончательно?

***

      На улице уже темнеет, когда Чангюн буквально встать не может от количества съеденного, а его щеки болят от непрерывного смеха, что чередуется лишь с широкой улыбкой. Они обсудили, кажется, все на свете, начиная от любимых фильмов и заканчивая неловкими историями из детства. Чангюн правда в какой-то момент забывает, что они вовсе не на свидании, и, скорее всего, не контролирует свои глаза-сердечки, когда Хосок рассказывает, как в десятилетнем возрасте сломал руку, упав с дерева при попытке спасти белку, которая, по его мнению, могла свалиться в любой момент.       Чангюн забывает о Сане до того момента, когда они уже идут многолюдной улицей в самом центре города, и наступает молчание, которое сложно назвать неловким. Парни останавливаются посмотреть на ребят, танцующих посреди площади под популярные песни, а Гюн смотрит на Хосока. Он, наверное, мазохист, но все же хочет вывести Ли на тему, вероятно, неприятную для обоих. Чжухон сказал бы, что Им начинает действовать, применять план по охмурению и другим неприличным вещам, но Чангюн, на самом деле, лишь решительно настроен разобраться, есть ли у Хосока чувства к дуре-Сане, или эту ситуацию еще можно спасти. Совесть, кажется, возвращается, но, желая сохранить свою жизнь и их приятное, только завязавшееся общение, Гюн заходит уж слишком издалека. — Хен… — Ты зовешь меня хеном? — Ли неожиданно перебивает и кивает головой в сторону, чтобы они отошли от шумной толпы, — С чего бы это? Мы же сокурсники.       Хосок улыбается, подталкивая Чангюна локтем, а второй забывает, о чем говорил, потому что Ли, не давая тому и шанса опомниться, настаивает, чтобы провести художника до самого общежития. Все становится еще больше похоже на свидание, что заставляет Има улыбаться буквально все время, и его зубы правда пересохли за весь день. Хосок сделал буквально нереальное, превратив отмороженного Гюна в довольную всем на свете жижу. Художник тараторит, что он в любом случае младше почти на год, и ему, по идее, нравится называть Ли хеном, так что второй соглашается и говорит, что он совсем не против. Они говорят о традициях и их роли в жизни общества, и Чангюн задвигает такие умные мысли, что у Хосока глаза буквально из орбит вылезают, но в самом хорошем смысле. Он просит несколько уроков по убеждению, а на необдуманный, глупый вопрос Гюна «приватных?» отвечает лишь заливистым смехом.       Не дурак поставил возле общежития взрослые качели. Чангюн может поспорить, что они созданы именно для людей, которым нужно многое обсудить в десять вечера, и может поэтому предлагает посидеть там еще немного. А может потому, что врожденный пессимизм подсказывает, что завтра все может вернуться в прежнее русло, и Хосок разве что начнет регулярно здороваться с Имом. Они сначала качаются, смеясь, а потом еще немного обсуждают свое детство и вкус песка из площадок в садике. К Чангюну мысль, мучащая его уже который день, возвращается гулом в голове и ноющей болью в желудке. Желания портить момент вовсе нет, но это его врожденный талант, значит шанса отступить нет. Они останавливаются, и, последовав примеру Гюна, улыбка Хосока становится менее широкой и счастливой. Он вновь склоняет голову набок, пока не опирается ею на холодные цепи качели. — Хен, — повторяет Чангюн, достаточно серьезно и мрачно, чтобы уже этим словом испортить обстановку, — почему ты не пришел в субботу? — Я… думаю, мне следует еще раз извиниться за это, — Хосок откровенно мямлит, обдумывая свои слова тысячу раз, что прекрасно читается в его взгляде. — Нет, не извиняйся, — Гюн перебивает, набираясь храбрости и понимая, что возможности сдать назад он уже не имеет, — просто скажи, почему. — Не думаю, что я хочу говорить об этом, Чангюн.       В его фразе нет злости или раздраженности. Лишь глаза становятся более грустными, а взгляд намного тяжелее. Хосок поднимается, оттягивая свою куртку, и смотрит на Гюна с благодарностью. Художник понимает, что прямо сейчас Ли просто сбежит, оставив его без ответа, и поднимается следом, заикаясь на полуслове. — Правда, Чангюн, не стоит, — Хо натягивает вежливую улыбку, опуская взгляд на их ноги, — честно, я жалею, что не пришел. Думаю, я многое упустил. — Зная твою любовь к... — Им делает неуместную паузу, и одергивает себя сразу же, поймав наконец взгляд Хосока, — творчеству, да, было бы весело.       Ли поджимает губы, глядя с сожалением. Их молчание становится неловким, а Чангюн понимает, что… ему больше нечего сказать. Внезапный страх все разрушить сковывает что-то в груди, превращает слова в большой ком в горле, и, собственно, все. Они попрощаются и будут отнюдь лишь знакомыми, которые любят лимонные кексы, остывший латте и наглую кошку Мери. Хосок, очевидно, решается разрушить все первым. И художник этому, в какой-то мере, рад. — Спасибо за день, Чангюн, — он вновь улыбается, только теперь без той лучезарной яркости, что может ослепить Има даже ночью, — мне было весело и интересно познакомиться с тобой ближе. — И тебе спасибо, Хосок. Мне было хорошо, — Гюн делает акцент на последнем слове, не задумываясь особо о смысле, который может туда вложить, но все же осознанно добавляет: — с тобой.       Взгляд Хосока становится другим снова. Чангюн не может прочесть в нем буквально ничего. Он чувствует только, как сердце безжалостно выпрыгивает из груди, повторяя свои кульбиты. Как сбивается дыхание, и появляется огромное желание сбежать прямо сейчас. Художник чувствует себя максимально некомфортно под тяжелым взглядом, но все же ловит темные глаза Хосока своими. Видит, как медленно его взгляд перемещается ниже по лицу Гюна, а потом только… чувствует. Как холодные, дрожащие ладони обхватывают покрасневшие от заморозка щеки, а руки художника в свою очередь хватаются за предплечья Ли то ли от неожиданности, то ли с желанием не упасть, не утонуть, не улететь, неважно. Потому что пухлые, безумно яркие и притягательные губы влажным, ненавязчивым поцелуем касаются сжатых губ Чангюна. Лишь касаются, задерживаясь так на несколько секунд, что для художника превращаются в целую вечность, которую он несомненно будет проживать в своей голове еще миллионы раз. Разумеется, если не внушит себе, что это было лишь его жалкой фантазией. Это прикосновение отпечатывается на обратной стороне души Чангюна, откуда его уже не смыть, и он сам не знает, радоваться или волноваться. Внутри переворачивается все, даже та самая душа, и бабочки, кажется, вот-вот разорвут… только Хосок отстраняется так же внезапно, как сделал шаг навстречу. Чангюн инстинктивно касается пальцами своих губ, смотрит на Ли с удивлением и абсолютно без веры в происходящее, а натыкается на внимательный взгляд. Хо внезапно сводит брови к переносице и нервно делает еще один шаг назад. Все это происходит за считанные секунды, а сразу после Ли одной фразой разбивает Има, как хрустальную вазу — на сотни частей, склеить которые абсолютно нереально. — Прости, Чангюн.       Хосок уходит, даже убегает. А Гюн садится на качели, трогательно проводя пальцами по губам снова.