Девяносто два

***

Наступило утро. Малфой, измученный бессонной ночью, решил раз и навсегда покончить с терзающими его чувствами. Он направился к слизеринскому столу, размышляя о том, что же он мог сделать. Но ему казалось, что против ее безразличных карих глаз он бессилен. Она же, окруженная друзьями, даже не удостоила его взглядом. Вероятно, синяки под ее глазами были следствием бессонной ночи. Проведенной с этим рыжим ничтожеством. Что он мог? Против ее безразличия. Как убить то, чего в ней нет? Что в нем вот-вот взорвется? И маленький лучик надежды трепетал, что тем вечером ему не показалось. Она отвечала на его поцелуй также жарко, как на гребанных занятиях Флитвика. Она сама к нему потянулась, и ей не все равно. Что она тоже этого хотела, и он снился ей каждую ночь, а в груди все трепетало при его виде. Что Блейз ему солгал. Он хотел в это верить. Но она не смотрела, и каждый шаг отдавал эхом в его испепеленной груди. Решения не было. Он и в правду ничего не мог. Блейз улыбнулся своему другу. Малфой сел напротив него, кладя руку на плечо Пэнси, отчего та вздрогнула. Решения не было. И он тонул в этом болоте и никто не мог кинуть ему палку, он захлёбывался в этой пучине один. Беспомощный и жалкий. И в секунду он почувствовал отчаянье. Его рука сжалась на плече Пэнси, а она посмотрела на него встревоженно. Решения нет, и не будет. И он вдруг, сам от себя не ожидая, потянулся к Пэнси, ее глаза округлились, она попыталась отпрянуть, но губы Малфоя уже коснулись её губ. Легко и непринужденно, будто так было принято всегда. Легко и невинно, будто они делают так каждый день. Отчаянно просто, будто это какой-то пустяк. Затем отстранился и начал есть. Молча. И будто весь Хогвартс замолчал, ожидая от него объяснений, которых у него не было. Внутри больше не жгло, какое-то странное облегчение охватило его лёгкие. Внутри образовалась пустота. Странная и всепоглощающая. А в голове один вопрос.

«Зачем я это сделал…»

Это было настолько импульсивно и необдумано, что ни одной разумной причины, оправданного объяснения не было. Он поднял глаза на Блейза, ища в нем поддержку, но парень ковырял в тарелке уже полностью изуродованный бекон, зарываясь с головой в свои мысли.

«Сколько людей это видели?»

Малфой оглянулся по сторонам, а все будто были заняты своим делом, всем было не до него.

«Видела ли это она?»

Он не позволил себе повернуться, этот спектакль был не для неё. Ему нужно было переключить свой мозг. И если она видела, то пусть знает. А не видела, ну и черт с ним. Ведь ему все равно. Абсолютно и бесповоротно. На-пле-вать. И вдруг толчок в спину. И он поворачивает свою голову и, Мерлин, он смотрит за её стол. На неё. И их взгляд пересекается. И да, она видела. Видела, как он поцеловал чёртову Пэнси Паркинсон на глазах у всего Хогвартса. Он уверен, что видела, иначе бы она не смотрела на него так… Надменно? Что это за взгляд, дикий и ему незнакомый, разочарованно-осуждающе-презирающий. Хотя она и раньше смотрела на него этим своим «да пошел ты слизеринский гаденыш» взглядом, но в нем не было никакого подтекста, никакой загадки. А теперь что это? Она зла? Расстроена? Да хоть как, ему все равно. Он все ещё не сказал ни слова, а Пэнси вдруг встаёт со своего места и уходит прочь, так и не допив свое любимое какао, так и не допив его какао, ведь она всегда пьет и его тоже, потому что он его терпеть не может. А она любит. Малфой снова смотрит на Блейза. Мулат будто хочет что-то сказать ему, но язык не поворачивается. — Говори уже Забини. — звучит, как угроза, но с примесью какой-то мольбы. У Блейза напряглись желвалки. Он резко отодвинул от себя тарелку и посмотрел на него очень сурово. — Ты хуйню делаешь, Малфой. — Уверен? — Да, уверен. — Сухо ответил ему друг, а затем добавил: — Иди за ней. — Зачем? — Малфой, ты тупой? Иди. За. Ней. — Да не знаю я, что ей сказать. — Что ты тупой. — Забини, ты перебарщиваешь. — Ты заигрался, блин. Я знаю для кого этот спектакль, Малфой. И ты поступил дерьмово. — Говорит сдержанно, но весь он сам похож на тикающую бомбу, которая вот-вот рванет. — Иди за ней, или я тебя ударю. — Его взгляд полон осуждения и уверенности, и Малфой не понимает, откуда в нем столько злости, где и что он упустил. — Ударишь своего друга? Может у нас любовь — блондин оскалился. — Такой Малфой мне не друг. — Блейз вдруг успокоился и снова придвинул к себе тарелку. И снова пауза, пауза для размышлений. Блейз злиться. Да, Блейз определенно очень зол, но топчет в себе эти чувства. Он зол от его наглости? Нет, что-то глубже, что-то интимнее. Ему больно? Да неужели. И до блондина вдруг дошло. — Блейз, я… — Малфой тревожно сглотнул слюну — я не думал… — Все верно, Малфой ты не думал, поэтому иди уже блять за ней. — Блейз… — Малфой встал из-за стола и пошел в сторону дверей, борясь с желанием начать рвать волосы на голове, это была ошибка. Его ошибка, и он виноват. Он знал. Мулат молчал. Хотя хотелось стукнуть уходящего друга об стол, а потом об скамейку и добить тарелкой. Ведь Малфой кретин. Эгоистичный кретин. Всегда им был и будет. И да, он верно подметил «я не думал», даже на секунду не мог предположить, открыть глаза и увидеть всю картину целиком. У него всегда лишь он и его проблемы, а решают их окружающие. Всегда по головам, через кого-то и вопреки чему-то. Есть цель — нет препятствий. Блейз даже придумал этому название «Малфоевский подход». Так было всегда. Что-то идёт не так — придет отец. Что-то не так в учебе — придет Снейп, надо что-то сделать — придут Крэбб и Гойл. Надо чтоб выслушали — придет Блейз. Надо выпустить пар: «Привет Пэнси, давай я тебя поцелую на глазах у всего Хогвартса». И плевать на всех и на все. На чувства окружающих, на нормы, на принципы. А вдруг это был ее первый поцелуй, конечно, это было не так, но даже если на секунду обдумать, взвесить. А если кому-то от этого будет неприятно? Хотя бы предположить, что это ранит кого-то, но нет… И да, Забини знал, что он спустил курок, ляпнул ту чушь про Грейнджер и Уизли, и поплатился, это было почти справедливо. Но Пэнси не знала, не заслужила. Нет, это Малфой её не заслуживал, не заслуживал её любви. А она любила и Блейз знал. Она практически ела с его рук. Боялась обжечься, и потому просто была рядом. Ненавязчиво и наивно рядом. Была другом, не золотое трио, конечно, но всегда была готова поддержать. Блейз видел и знал. И эта сцена. Она ничего не поменяет, потому что Пэнси не дура. И этот поцелуй — тупой и наглый плевок в душу. Ей в душу. Забини в душу. Очередной «прикол» от Драко Малфоя. Сколько сердец он разбил одним своим нелепым действием? Астория перешептывалась с подружкой и поглядывала на них. Пэнси ушла. Блейз вычеркнул себя из списка пострадавших, он ведь сильный, почти мужчина. Это его не касается и он переживет. Это так, царапина. И он посмотрел на гриффиндорский стол, в упор на Грейнджер, он знал, для кого этот спектакль, догадался, это было очевидно, а она сидела, как ни в чем не бывало. Бесполезное шоу. Театр одного актера. Малфою нужен оскар, он точно его заслужил. А вот Пэнси этот гад не заслужил.

***

Малфой спустился в подземелья и быстрым шагом двигался к гостиной, подбирая слова. Нужные слова, чтобы оправдаться. Пэнси стояла, прижавшись к стене у входа, и смотрела в пустоту. Блондин опешил. — Пэнси, послушай… — Она посмотрела на него загнанным зверем, а потом вдруг пошла на него быстро и уверенно. — Нет, Драко, это ты слушай. Твои действия, твои поступки. Ты спрашиваешь у меня про Асторию, а потом целуешь меня. Ты кретин, Драко… Ты… — Пэнс, я знаю… — Нет, не знаешь, ты не спросил меня, ты просто сделал это, будто… будто я твоя вещь и со мной так можно. — Она выплевывает каждое слово ему в лицо. — Но ты не вещь… — Тогда какого черта?! Что тебе нужно, что ты хотел этим показать, для чего, а главное кому? — Срывается на крик. — Я не хотел… — говорит тихо, но она слышит. — Не хотел? На глазах у всех. У Астории. У преподавателей. У друзей. — Её голос становится чуть тише, но она готова взорваться от возмущения. — Не хотел, да? — Никто не смотрел. — Говорит и тут же прикусывает язык. Какая к черту разница смотрел или не смотрел. Стоит в полной растерянности. — Да, это многое меняет, Драко. — её сарказм, словно пощёчина по лицу. — Пэнси, это же ничего не значило. — Смотрит ей в глаза и ищет надежду, что это пустяк, очередная его выходка, которую она простит. Она ведь всегда прощает. Его слова — стекло, впивающееся в кожу. Пэнси вдруг замолкает и начинает улыбаться, но так не по-настоящему. — Ничего не значило… А для тебя хоть что-то имеет значение? Хоть кто-то? Драко! Ничего не значило?! Ну, пусть так… — Голос дрожит, а к глазам подступают слёзы, тянется рукавом, чтобы стереть их. Ей хочется уйти, закрыться в спальне, покричать в подушку, побить кулаками матрас, чтобы потом снова выйти и улыбаться этому миру. Но она стоит на месте и смотрит в его серые испуганные глаза. — А если для меня это что-то значит?.. Если мне не все равно? Что тогда?.. — Её голос дрожит, ей страшно, она так давно держала это в себе, так мечтала открыться ему. Представляла этот момент, его реакцию, их «будущее». И было страшно снимать эти розовые очки, слышать его отказ, она берегла свои чувства, боялась обжечься, а теперь она стояла перед ним с душой, вывернутой на изнанку, с очками сорваными и брошенными на пол. Слизеринец проглотил язык. Ни одно слово не лезло в его горло, их давил комок сожаления. Он ведь не знал, не думал, не мог поверить. Он чувствовал себя так мерзко, жалко и безысходно. Ему было жаль. По-настоящему жаль, и был бы у него шанс, маховик времени, он обязательно бы воспользовался им, но их не было. Перед ним стояла девушка, стояла и плакала, призналась в чувствах, на которые он не в силе ответить, не вправе претендовать. И он будто чувствовал ее боль, ее горечь, все то, что сидело в ней. Как долго? Все то, что она копила и берегла. — Пэнси, мне жаль… — он стиснул ее в объятиях крепких и таких ей необходимых. — Пэнси, я кретин, я знаю. — Слова иголками впивались в горло, заставляя голос слегка дрожать, его плечо медленно намокало от ее слез. — Пэнси, я не должен был так поступать с тобой. Я знаю. Я виноват. — Он продолжал сжимать её, как плюшевую игрушку. — Пэнси, перестань плакать, пожалуйста. Девушка всхлипнула еще несколько раз, глубоко вдохнула, а потом посмотрела на него слишком серьезно. — Драко, ты полный придурок, и не заслуживаешь ни одной моей слезинки. — Я знаю. — И целуешься ты так себе… — Она вырвалась из его объятий и встала напротив него. — Никто раньше не жаловался. — Блондин печально усмехнулся и посмотрел в ее заплаканные глаза. — Для чего все это? — Малфой молил, чтобы этот вопрос был риторическим, потому что в его голове не было ответа. Ни одного оправданного ответа. Ни одного убедительного ответа, устроившего Пэнси. Ведь он поступил как кретин. Любое оправдание лишь укрепит ее мнение. Он хотел отомстить? Проучить? Расквитаться? Поиздеваться? Заглушить чувства? Она просто была рядом? Вдруг почувствовал к ней что-то? На спор? Ответа не было. — Пэнси, я тупой. — Слова вылетают из него так быстро, что он не успевает опомниться. А Пэнси смотрит на него, пытаясь разглядеть его душу, которую он старательно прячет от нее, ото всех. И почему-то его ответ её смешит. И слезинки на ее ресницах испаряются. — Драко, больше никогда так не делай, я все расскажу отцу. Он узнает. — Она его дразнит. Говорит как он. И это выглядит так нелепо, но так тепло. Малфой ещё раз прижимает ее к себе. — Ну, если узнает, то придется жениться. На тебе. Ты ведь этого хочешь? — Она снова вырывается из его объятий. И стукает по плечу. — Я же сказала, что целуешься ты так себе. — Опускает глаза в пол. — Ты серьёзно? Давай ещё раз. Я покажу все свое мастерство. — Он тянется к ней, а она отпихивает его ладошкой и сухо говорит: — Дай мне немного времени. — А затем уходит в гостиную, ложится на свою кровать и думает. Долго и много. Те чувства, что она берегла, то тепло, которым боялась обжечься. Этот поцелуй. Абсолютно не к месту. Абсолютно без смысла. Феерическое ничего. Были ли ее чувства правдой или надуманной чушью в голове. Несбыточной мечтой, жалкой иллюзией. Сейчас она могла точно сказать, что Драко Малфой её друг — кретин, который её отшил. И если этих чувств никогда не было — тогда почему так больно жгло в груди. И если их не было, тогда почему из нее вырвали что-то с корнем, вырвали, растоптали и бросили гнить прямо там внутри. И сколько нужно времени, чтобы ее сердце перестало биться так часто при его виде? И сколько нужно сил, чтобы сделать вид что все и, правда, в порядке?

***

Гермиона сидела за столом и не могла перестать думать. Гарри и Рон ничего не видели, будто вообще никто в Хогвартсе ничего не видел. Будто это было специально для нее, значило что-то только для неё. Рон не смотрел ей в глаза. Ни пока они шли на завтрак, ни сейчас, он был молчаливее обычного. И она знала — это ее вина. Ей нужно было молчать. Как она могла подумать, что это было ее преимуществом, ее козырем.

«Малфой подпустит её. Ну да. И ещё десятерых к своему рту»

Она просчиталась, а план ее рухнул. Хотя сложно назвать планом безумную идею, такую нелепую и отчаянную: снять с него рубашку, убедиться, что метки нет: — «и жили они долго и счастливо». — От нелепости хотелось рассмеяться, но внутри было так горько. Поигрался с ней и выкинул. Снейп сожрёт её. Друзья сожрут её. И это что-то в груди уже сжирало её.

«Какая же ты дура»

Больше всего ей хотелось объясниться с Роном, это было необходимо, возможно им обоим. Но она не знала, как подступиться, он закрылся от нее со всех сторон.

«Ты же сама допустила это»

Рон что-то говорил Гарри. Они вели себя так, будто ничего не произошло, будто их подруга не оказалась на самом дне. Будто не видели, как она сжала вилку, когда увидела, Малфоя, целующего Пэнси Паркинсон. И ей было небезразлично, ей было не все равно. Каждой клеточке её мозга, каждому кусочку сердца было не все равно. Её задело. — Рон, давай поговорим. — Пауза и на нее смотрят ошеломлённо две пары глаз. — Гермиона, это пустяк. — Рон натянуто улыбается и отводит глаза. Гарри ловит взгляд Джинни и встаёт. — Нет. Не пустяк. — Гермиона делает длинные паузы между словами, ей нужно объясниться с ним. — Давайте перед уроком встретимся, мне нужно обсудить с Джинни… план тренировок. — Гарри одобрительно кивает подруге, придумывая на ходу повод, хлопает по плечу рыжего друга, а затем направляется к его сестре. И вот час расплаты. Неловкое молчание, оставшихся наедине друзей. Рон первый нарушил паузу: — Гермиона, я все понимаю. — Нет, не понимаешь! — Понимаю! — Значит, понимаешь не так! — Вы типо вместе, да? — Прозвучало почти с издевкой, но ему необходимо было знать ответ. — Нет, Рональд. — Просто друзья с привилегиями? — Нет, Рональд, мы не друзья! — Произносит практически по слогам, чувствуя, как внутри уже начинает кипеть от его провокаций. — Хватит назвать меня Рональд. Сейчас моя очередь читать нотации. — Дай мне объяснить, а потом делай что хочешь. — Гемиона сдается, закатывает глаза. — Если ты не заметила, я уже даю тебе объяснить. — Если ты не заметил, ты просто задаешь идиотские вопросы! — Если ты не заметила… — Уши Рона стали красными. — Рон, ну пожалуйста… — Смотрит прямо в глаза и парень смягчается. — Гермиона, что бы ты ни сказала, просто оставайся собой. И не закрывайся от меня… и Гарри… Мы ведь твои друзья. — Эти слова прозвучали неожиданно по-взрослому, отчего гриффиндорка почувствовала себя еще более виноватой перед ним. — Прости меня… — Все в порядке, я же не твой… — он сделал длинную паузу, и растянул слово, чуть играючи — па-а-арень… Чтобы обижаться на тебя за то с кем ты… ну… проводишь время. — Я не провожу с ним время. — Осекла его Гермиона. — Да, но между вами же что-то есть. — Взгляд Рона необычно проницательный и внимательный, заставляет ее теряться. — Нет… И да… Мерлин, я сама не знаю, Рон. — Беспомощно смотрит на друга. После чего тот недолго молчит, а затем неуверенно говорит: — Тогда… когда ты сказала мне… нам… об этом, я правда не ожидал, и мне показалось, будто ты говоришь это, чтобы мне отомстить… ведь я с Лавандой… — Это здесь вообще не причем. — Она мягко улыбнулась, ведь имя Лаванда больше не вызвало в ней никакого трепета. — Я просто хотела, чтобы вы знали. — Ну… теперь мы знаем. — Да… — Все слова, которые она собиралась ему сказать покинули ее голову, оставив лишь неуверенные отговорки. Пауза длилась слишком долго, как вдруг Рон продолжил: — Гермиона, он гадкий змееныш, и если он обидит тебя, ты просто скажи мне или Гарри, и мы что-нибудь придумаем. — Гермиона молча анализировала его слова. Ей вдруг показалось, что Рон как-то вырос, его слова были полны заботы и любви к ней. Вопреки всему и несмотря не на что. Он проглотил свое задетое самолюбие, ведь дружба ценнее, дружба важнее всей этой чепухи, которой окутаны ее мысли. И его слова кричали, что он принимал ее даже такой, даже со змеиными тараканами в голове. И она вдруг почувствовала его поддержку, что, наконец, он рядом, хотя эти месяцы они был так далеко. «Если он тебя обидит. Он уже меня обидел» — не произносит вслух. Откровенность в дружбе это важно, но что-то ему знать, точно не стоит. Это может оказаться определенно лишним. — Рон, все в порядке. Это была случайность. И этого больше не повториться. — Она даёт обещание не только ему, но и себе, обещание, что это больше не повториться. Воландеморт вернулся, и об этом знают все и все эти сантименты не то чем должна быть занята ее голова. Совсем не то. Нужно искать возможности, а не показывать уязвимости, тем более потенциальным пожирателям смерти. И она переживет это чувство. Переживет все, что может произойти, у нее есть прекрасные друзья и родители, и кот. У нее есть всё, а у Малфоя пусть будет дыра в сердце, потому что у него нет и части того, что есть у неё. И что-то в ее груди ослабило хватку. Что-то в ее груди вдруг ослабло, спряталось куда-то глубже, а она заперла его на восемь замков, посадила в клетку, взяла на поводок. Что-то в ее груди больше не кусалось, лишь скулило голодным зверем. И она не врала Рону, обещая, что это не повторится. Она была уверена. Она обняла Рона так крепко, так по-старому, и больше их объятия не были полны неловкости и недосказанности из-за этих невыясненных чувств. Он крепко сжал ее и погладил рукой по спине. А потом, увидев взгляд Лаванды, отстранился и сказал: — В любом случае, мне нужен твой конспект… по зельеварению. — Мерлин, Рон. — Ну… ты же у нас самая умная. — Угу. — Слизнорт так и не появился, опять к Снейпу переться. И ее сердце пропустило удар. Она совсем-совсем забыла. Про чёртового декана Слизерина. Про чёртового Снейпа, который все видел и все знает. И ей конец, определенно конец. Наверное, нужно выучить весь учебник, всю библиотеку, чтобы выдержать его казнь. Да и этого будет мало. Он уничтожит ее. — Я не могу, Рон. — Почему? — Снейп все видел и вышвырнул нас. — Не вдаваясь в контекст, говорит коротко, но Рон все понимает. — Ой, это плохо. — Очень плохо. — А баллы он снял? — Нет — Тогда очень-очень плохо. — Говорит это и загадочно улыбается, предвкушая, что достанется всем. И гриффиндору, и слизерину. Всем вокруг. И они встали из-за стола и как закадычные друзья, как раньше поплелись к двери. И Гермионе было тепло. Будто она снова была дома, после долгой прогулки в сильный дождь, дома под пледом после холодного дождя и горячей ванны. Все было хорошо. Почти… Что-то в ее груди никуда не делось, лишь сидело и жалобно скулило, вымаливая свободы. Свободы, которой было лишено. Навеки.