Девяносто два

      Если бы Драко Малфоя спросили, что случилось, он бы промолчал, незаметно прикусив кончик языка. Слизеринец сам не до конца понял, с какого момента вечно спутанные волосы Грейнджер стали просто кудрявыми, а её грязно-карие глаза превратились в глаза цвета молочного шоколада. Если бы кто-то сказал ему, что когда-нибудь он не будет испытывать ненависти к этой гриффиндорской зубриле, он бы рассмеялся этому человеку в лицо, высокомерно назвав глупцом. Но теперь глупцом был он сам.       В одном из идиотских журналов Пэнси он краем глаза увидел заголовок: «Любые чувства, без подкреплений, живут 92 дня». Это обнадеживало. Всего три месяца, и он перестанет сверлить взглядом каждого, кто приближается к ней ближе, чем он сам. Сначала блондин думал, что ему показалось, что гриффиндорка стала всё чаще занимать его мысли, но на одном из уроков травологии, Грейнджер стояла неестественно далеко от своих щенков, и неестественно близко к слизерницам. Малфой еле пережил этот урок, всеми силами удерживая себя от нападения на одного из сокурсников, назвавшего её симпатичной. Грейнджер отвратительно несимпатичная. Она ужасна, уродлива, и он абсолютно и бесповоротно хотел бы ненавидеть её остаток всей своей жизни. На второй день умело поставленного диагноза, с которым Малфой всё еще не мог внутренне смириться, он столкнулся с ней взглядом в Большом зале. Она сразу же отвела глаза, заставив его провести вилкой по тарелке, издавая при этом жуткий оглушающий скрип.

«Дура. Это ты виновата. Ты и твои глаза»

      На седьмой день они столкнулись в коридоре, и она пропищала ему что-то непонятное, бессмысленное, а затем, как обычно, назвала гадом и попыталась скрыться. Малфой схватил её за рукав, не размышляя о нелепости своего поступка, а как только заставил остановиться, вдруг оттолкнул. И что хуже, он не понимал, что злило его больше, что она пыталась сбежать, что он дотронулся до неё, или, что оттолкнул сразу же после этого, выставив себя полным идиотом. «Лучше бы ударила как на третьем курсе, может тогда я бы смог снова ненавидеть тебя» — что-то брыкалось в его животе.       На двенадцатый день он почему-то смирился с происходящим и, ему стало легче. Не от смирения, просто он ни разу не видел её. Она не появилась на завтраке, на лекциях, на ужине. Вообще не появилась, испарилась из его жизни на сутки. И это подействовало на него как противоядие, необходимое ему также сильно, как мимолетный взгляд её карих глаз на него каждое утро. «Почему ты не пришла?» — Беспокойство, смешанное с облегчением, пожирало его внутренности.       На следующий день она вошла в Большой зал так спокойно, будто не пропадала на сутки из его жизни. Она была грустная. И мысль о том, что рыжий ублюдок её обидел, что Уизли посмел сделать ей больно, заставляла что-то в груди ежиться и злиться. Но Малфой практически пацифист, он не может вот так взять и сбить об него костяшки своих белоснежных пальцев, а очень хотелось. Бить, пока он не начнет харкаться кровью. Бить, пока не выплюнет пару зубов. Ему хотелось его бить, а потом он вдруг видит, как она обнимает его, так нежно, будто у них завтра свадьба.

«Идиотка. Он уже неделю лижется с Лавандой»

И пачкать руки кровью больше не хотелось, хотелось выть, голодным брошенным псом. Хотелось стереть с лица Уизли тупую ухмылку, стереть в порошок всю его никчемную жизнь. «Только Драко Малфой может делать ей больно. Не ты, ублюдок.» — что-то внутри него начало расти, с каждым днем заставляя его все чаще смотреть на стол гриффиндора. И она заметила. Эта дура начала замечать, как он смотрит на неё и на напыщенного рыжего «недо-парня пере-друга».       На девятнадцатый день Слизнорт поставил их в одну пару. Мерлин, Снейп бы так никогда не поступил, не позволил бы случиться этой катастрофе, но Слизнорт был беспрекословен, что ему не свойственно. Интересно, над кем он хотел поиздеваться? Видимо над ней, потому что всё её лицо выражало эмоцию как-жаль-что-я-с-этим-говнюком-а-не-с-Роном. Они не разговаривали, каждый занимался своим делом, но она, то и дело, бросала взгляд в сторону Рона… и Лаванды.       А Малфой ловил эти ее мимолетные взгляды украдкой, попытки понять, а что вообще между этими двумя происходит, ведь Рон ей нравился. Определенно нравился, иначе она не смотрела бы на него так по-теплому, так всепрощающе. Слизеринец ловил ее взгляды и оправдывал это тем, что ему просто интересно наблюдать, как заучка страдает в догадках, когда он уже всё знает наперед. «Наивная дура, я видел их, видел, как он поедал её губы, а она жмурилась от блаженства, закрывая свои коровьи глаза. Она сидела на твоём месте, дура. Ты ведь не знаешь» — Еле сдерживается, чтобы не проорать это на всю аудиторию, на весь Хогвартс, потому что очень хочется разрушить ее иллюзии, посмотреть как она страдает, ведь рыжий говнюк ей определенно нравился, иначе бы она не смотрела на него вот так с любовью. Неаккуратное движение его руки и склянка с порошком летит на каменный пол, разбивается на миллиард осколков. — «С твоим сердцем будет также, дура» — сдерживает себя, не произносит вслух. Так правильно. Она смотрит на него с раздражением, а он с напускным безразличием. «А может сказать ей?» — ядовитая мысль проникает к нему в мозг, разъедая остатки рассудка. — «Прямо здесь прямо сейчас» — Посмотреть, как наливаются слезами ее глаза. Ее уродливые коричневые глаза. Как бьется ее сердце, на тысячу осколков, быть может, он и за двумя успевает ухлестывать.       Нет, он не скажет, дело даже не в том, что он не хочет причинять ей боли, просто она сама должна увидеть, ведь так будет больнее, сразу побежит к Поттеру, чтобы утешиться. Шлюха. Они одновременно запускают руки в карманы мантий, и достают палочки, соревнуясь. Край мантии Грейнджер немного сползает, обнажая ее острые коленки. Малфой зависает всего на мгновение, а она полушепотом произносит «репаро» и осколки снова принимают форму склянки с порошком, смотрит на него торжествующе, будто выиграла Турнир Трех Волшебников. «С сердцем так не получится. Идиотка» — Что-то внутри него снова ёжится, он всегда чувствовал это, когда говорил про нее гадости. Несмотря на почти моментальное восстановление склянки, разбитой по его вине, им положено совместное задание. Слизнорт в маразме, в ударе. Что-то в его груди тоже. Грейнджер практически не придает значения тому, что за весь урок, они ни разу не обмолвились и словом, лишь пару раз почти неощутимо соприкоснулись рукавами мантий, но Малфой почувствовал, насладился этим моментом, глупым и ничего незначащим. «Я всё равно буду ненавидеть тебя, грязнокровка. Всеми органами чувств… Кроме носа, наверное, ты пахнешь не так отвратительно, как выглядишь» — Слишком грубое признание в том, что ему нравится нежный запах, исходящий от её волос заставляет сердце сбиться с привычного ритма. Он почти к этому привык. Он жалок, а она никчемна. «Ты никчемна от кончиков вкусно пахнущих волос до острых коленных чашек, так невинно выглядывающих из-под юбки» — Кажется, всё зелье она варила за двоих. Его не волнует. У нее мозгов на весь класс хватит.

«Зубрилка»

На двадцать первый день им все-таки пришлось разговаривать. Они избегали этой минуты слишком долго. Задание — есть задание. И если честно он был готов скинуть все это на неё, но не было никаких гарантий, что она не присвоит себе всю работу. Это же в её стиле. Всё всегда делать самой. Между ними нет и капли доверия, именно поэтому, только поэтому Малфой заходит в библиотеку и смотрит на неё, так привычно расположившуюся в мягком кресле.

«Заучка. Грязнокровка»

— Грейнджер, это твой второй дом? — как всегда язвительно, надменно. У него хорошо получалось говорить с ней вот так… Свысока. Пока она сидит, а он стоит. Её щеки вспыхивают от неожиданности, она глубоко вдыхает, чтобы что-нибудь ответить. — Следишь за мной? — Произносит шепотом, в библиотеке же нельзя шуметь, нельзя нарушать правила, произносит почти равнодушно, будто его присутствие не создает ей лишних проблем уже несколько лет. — Мне не нужно за тобой следить, чтобы знать что ты либо… с рыжим, либо здесь. — В его голове эта фраза звучала увереннее, но сказанного не вернуть. Его действительно раздражает семейка Уизли во всех своих проявлениях. И он мечтал, чтобы она поскорее тоже стала Уизли и снова начала его раздражать. По-старому, не как сейчас. Она ничего ему не ответила, не стала отрицать, будто бы он был прав. И что-то в его груди будто ощетинилось. Ему было неприятно от правоты? Что-ж плевать. Именно сейчас он жаждал видеть, как Уизли пожирает её губы, лишь бы это что-то корчилось внутри него в адских муках и, наконец, покинуло его. Он садится в кресло напротив неё, всем своим видом показывая своё недовольство, заставляя её глаза нервно опуститься вниз. Ей будто стыдно, за дискомфорт, который она доставляет ему своим присутствием. Она готова сделать всё сама, лишь бы не видеть его лишний раз. До чего комично. — Не думаю, что это хорошая идея, Мал… — Мерлин, как же она права, произнося эти слова, взмахивая своими дурацкими кудрявыми волосами, смотря на него с недоверием, с застывшим вопросом во взгляде: — «Зачем ты пришел?». И хорошо, что не спросила, ведь у него нет ответа. Он просто пришел, чтобы сделать это вместе с ней, чтобы побыть с ней. Поиздеваться над ней. Или над собой? — Не думай. — Не дает ей произнести свою фамилию, потому что она не достойна. Его голос всё также холоден и надменен, он бы и сам поверил себе, если бы не его сердце, подстроившееся под ритм, который она воспроизводила ногой до его прихода.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

      Может быть, не её присутствие вызывало эту гамму ощущений у него внутри, может, он просто смертельно болен? Наверное, ему было бы легче, окажись второе правдой. Это хотя бы не так отвратительно признавать. «Надо сходить к Мадам Помфри» — проносится у него в голове, пока он открывает учебник и украдкой смотрит на то, как она пером выводит свои инициалы вверху свитка, а затем его, и слизеринцу почему-то кажется, что над его буквой «Д» она старается чуть больше, чем нужно. Он определенно сходит с ума — видит подтекст в каждом ее движении и хочет верить, что это не его мысли извращают реальность, а так оно и есть. Гермиона Грейнджер его раздражает: нервным потряхиванием ноги, короткими ногтями на руках, вечно-лохматой шевелюрой и одеждой монашки. Но её глаза притягивают, в них хочется смотреть и тонуть. Её взгляд такой серьезный, а губы сжаты тонкой полоской, она думает и пишет, думает и пишет. И все это притягивает странной магией. Она вдруг поднимает глаза и направляет свой взгляд на него, будто слизеринец думал слишком громко, слишком раздраженно, слишком вслух. Их взгляды сталкиваются, и он первым опускает глаза вниз… всего на секунду. Жмурится, переступая через себя, и снова смотрит на нее холодно и надменно. — Ты будешь что-то писать или просто пришел для галочки. Если так, то иди. — Я останусь. — Неловкая тишина и она снова погружается в какую-то писанину, а Малфой хмыкает и начинает рассматривать потолок, а потом снова переводит взгляд на нее. Они снова сталкиваются взглядами, но на этот раз грифиндорка смотрит на него с ужасом. Его маска «все в порядке» трещит по швам, потому что он чувствует, что она поняла, потому что ее глаза точно заметили до каких низостей он пал, рассматривая ее руки, ее небрежно раскиданные по плечам волосы, ее острые «мерлин, с каких пор она носит юбки» коленки. Её глаза еще несколько секунд сверлят его насквозь, затем она несильно покашливает, прочищая горло в попытке спросить у него нечто очень важное. «Я не смотрел на тебя, ты уродина, и мне противно от одной мысли о тебе» — Заранее отвечает на ее вопрос в своих мыслях. — Есть чернила… запасные? Мои… высохли. — Она мнется, прося о помощи у слизеринца. И боже, что странно, это библиотека, тут чернила повсюду, но гриффиндорка просит их у него, просит его о помощи. Грейнджер нервничает, не замечая, как внутри её собеседника что-то недосказанное скребется наружу. Он медленно, слегка дрожащими пальцами бледной руки, двигает в её сторону свою чернильницу, а затем встает и уходит. Без объяснений. Это выше его сил, слишком отвратительно сидеть рядом с ней, будто они закадычные друзья, проводящие каждую среду в библиотеке среди груды пыльных книжек. Слишком отвратительно выполнять ее просьбы, помогать ей. «Зачем я пришел?» — не может найти разумный ответ на свой вопрос. Просто так. Потому что хотел. Хотел подразнить её, скучную зазнайку.

«Зануда. Всезнайка»

      Он уходит прочь, сбегает от ее глаз, и чувствует, как что-то внутри него сжимается от досады, будто намеренно заставляя еще больше считать себя трусом.

***

      На следующий день он снова пришел в библиотеку просто так. Случайно сел к ней за стол. Случайно соприкоснулся с ней рукавами мантий. В основном они молчали, лишь изредка передавая друг другу листы и книги. Грейнджер не свойственно сидеть за заданиями больше одного вечера. Но она сидела, и Малфой в какой-то степени начал принимать участие в выполнении задания, вникать в суть. Было странно… Непривычно… но сносно?       От одной мысли о том, что они сидели вдвоем в библиотеке и работали командой, хотелось смеяться. Рядом с ней вообще хотелось смеяться, от ужаса конечно. Истерическим смехом. Они сделали больше половины, и она выглядела странно счастливой и удовлетворенной.

«Присвоила себе фамильную чернильницу и лыбится, жесть»

      Грейнджер и правда не сразу обратила внимание, что на верхней части чернильницы, пожертвованной Малфоем, для благих целей, выгравирован фамильный герб Малфоев. Вся эта вещица буквально кричала об их обеспеченности. Гермиона не сомневалась, что отделана она была белым золотом, а может и вся была золотой, передавалась из поколения в поколения. Это же Малфои. Этакий винтажный шик. Она случайно забрала ее с собой, случайно пользовалась ей на уроках. Чернильницей Малфоев. Знай она об этом — сразу бы вернула, она не сомневалась. А сейчас, когда он не требовал от нее возврат личной вещи, а момент был трагически упущен, язык как-то не поворачивался завести об этом разговор. Да даже просто завести разговор.       В их последнюю встречу, он случайно пришел раньше нее, впервые вовремя. Считал секунды на циферблате, чтобы не появиться раньше нужного, это же странно. Он же пришел случайно. А вот Грейнджер решила опоздать. Будто впервые в жизни опоздать. И Малфою не давала покоя мысль, что она тратит его время, что он сидит здесь, как истукан, и ждет эту зазнайку, которая обязана жить в этой библиотеке. Иначе как объяснить, что на любой вопрос у нее есть ответ.       Прошло пятнадцать минут. И нет, он не ждал ее пятнадцать минут, он просто сидел в библиотеке и читал. Один. Сидел и не мог понять, неужели обсуждение сплетен с Поттером и Уизли задержало поход в любимую библиотеку. Или может она решила скинуть на него оставшуюся работу. А может она просто устала видеть его. Он смотрел на часы и думал.       Двадцать минут. Малфой уже направился к выходу, но в проеме двери показалась сильнее обычного лохматая макушка. И да, она выглядела потрепанной и измученной… Преданной?       Гермиона Грейнджер выглядела так, будто кто-то вытер об нее свои ноги. И Малфой знал, кто. Это бесило. Что-то внутри него металось от бессилия, от беспомощности потому, что ей плохо, а он может только смотреть ну или раскрошить Уизли в порошок. Правда, только мысленно.              Он замер в проеме. Все эти двадцать минут, кипевшее в нем негодование, бушующая в нем буря вылилась в простое и обеспокоенное: — Ты опоздала. Она приблизилась к столу по-мышиному тихо, Малфой вздрогнул, когда девушка обрушила на него свой почти безжизненный голос: — Да, прости. Я сегодня не в духе. — И почему-то от ее слов, ему стало как-то не по себе. Как будто ему не нужно знать, что значит в духе, не в духе. Как будто это было чем-то личным и интимным. Он не ответил ей, ведь что бы он не сказал, пролетело бы сквозь нее. Она смотрела на него так безразлично, почти сквозь него, словно её только что пустили по кругу все дементоры Азкабана. Что-то внутри него скулило и грызло его изнутри, и это заставило ощутить жуткое и несвойственное ему чувство. Сострадание.

«Это не дружеская помощь. Я просто дам тебе передышку»

      Она грустно села на диван, а он разложил их записи и начал писать. Его почерк был до того аккуратен, что Грейнджер поглядывала на то как легко и грациозно он выводил каждую букву. Сегодня писал только он. Писал и макал перо в новую чернильницу. Та уже принадлежала новой хозяйке. Он выводил буквы и отгонял от себя желание спросить, что произошло. Он и так догадывался что, а она всё равно ему не скажет, ведь они враги, обменивающиеся колкостями при любой встрече.              Тогда почему тишина между ними стала успокаивать, восприниматься как нечто привычное?

***

      Двадцать пятый день слизеринца начался с ночного кошмара. Хотя сны с Грейнджер сложно назвать кошмаром, но в этот раз сон был ужасен. Проснувшись, он долго пытался прогнать с себя отвратительно серую безжизненную тоску и привкус соли на губах, вкус её слез. К его удивлению, она все-таки пришла на завтрак, хотя снова чуть более лохматая, чем обычно. Понимание того, что он знает что такое «обычно» вгоняло в ступор. Она улыбалась Долгопупсу и эта, кажется, фальшивая улыбка давила тяжелым грузом.

«Я не верю тебе, грязнокровка»

      К его неожиданности, она перевела взгляд на него. Спокойная и сосредоточенная, будто изучающая его лицо, Грейнджер раздражала его чуть больше обычного. Нет, она просто неимоверно его бесила. Тем, что смотрит на него слишком нагло, слишком в открытую, тем, что улыбается всем подряд, вчера она не улыбалась, вчера она сидела трупом на диване, а теперь снова как ни в чем не бывало.       Грейнджер его злила. Потому что с ним она не улыбается. Потому что Рон и Лаванда пришли на завтрак, держась за руки, а она улыбнулась им и опустила глаза. Она его просто уничтожала. Своим наигранным спокойствием, своей фальшивостью. И Малфоя, вопреки ожиданиям, совсем не тешила мысль, что он оказался прав во всем: в ее чувствах к рыжему говнюку, в том что это разобьет ей сердце. И если в журналах Пэнси хотя бы иногда пишут правду, то осталось не так долго. Всего шестьдесят семь дней. Потерпеть, побеситься больше обычного и жить свободной жизнью. Что-то внутри него мурлыкало, будто ощущая, что всё внимание гриффиндорки занимал только Драко Малфой.

«До чего подло»

До чего смешно ощущать, что гриффиндорец оказался таким тупым и слепым. Не имело значения, Малфой с первого курса знал, что Уизли — животное. Сейчас лишь мысль о том, что с ним она почему-то не притворялась, в отличии от всего Хогвартса, отрезвляла его, не давая вскочить со скамьи и впечатать Уизли в пол.

***

      Через неделю Грейнджер смирилась и снова начала жить своей затворнической жизнью. Малфой, будто нарочно натыкался на неё в библиотеке, неосознанно искал с ней встречи. А она будто бы и не была против. Потому что она в буквальном смысле осталась одна, потому что Гарри пропадал на тренировках, у Слизнорта, и больше общался с Роном. Не сказать, что золотое трио распалось, но они сильно повздорили, и Гермиона будто начала отдаляться от них, всё больше погружаясь в книги и свитки. Реанимировала себя учебой.       Что-то внутри слизеринца было размером с две ладони и давило на легкие, мешая ему ровно дышать при встрече с ней. И он не верил, что в этом есть какая-то закономерность, пока однажды не издал непонятный рык, когда она проходила мимо него, уткнувшись в книгу. Выглядело дико, почти смешно.        Этот звук заставил её подпрыгнуть. Она не сразу подняла глаза, а узнав в них своего давнего неприятеля почему-то почти улыбнулась, покопалась в карманах мантии и сделала два неловких шага в сторону блондина. От стремительного приближения гриффиндорки по спине пробежала волна напряжения, никак не отразившаяся на его слегка усталом лице. Он снова не спал ночью, чтобы не видеть её слез.        Грейнджер протянула ему маленькую баночку с темной, вязкой жидкостью. Чернильницу. Ту самую. Фамильную. — Вот. Ты мне их одолжил. Возвращаю. — Грифиндорка говорила удивительно смело, считая свой поступок маленьким подвигом. — Не нужно. — Сначала говорит, потом только думает зачем.

«Мне не нужна моя фамильная чернильница. Дорогущая кстати. Меня устраивает чернильница Гойла. Он все равно писать не умеет»

— Но она же… Фамильная. — Гермиона в растерянности тянет ему баночку. Малфой не знает, что говорить. Уже сказал, что не нужно. Подумаешь. Это же так, чисто вещица. — У меня таких сотня, не меньше. — Наглая ложь, но гриффиндорка почему-то верит. Ему не нужно ничего, напоминающего о ней. Через шестьдесят дней он избавиться от снов, наполненных её глазами и улыбкой. Не нужно воспоминаний, ассоциаций. Это излишне. — Я не могу ее взять. — Говорит так, будто, если он не возьмет обратно, это разобьет ей сердце. Хотя как можно разбить то, что уже разбито. Это звучит так убедительно и настойчиво, что блондин понимает, что она не отступит, и, моргнув, тянется за чернильницей. Малфой намеренно соприкасается с её пальцами, запоминая мягкость подушечек, клятвенно обещая себе, что это никогда больше не повторится. Что-то внутри него снова давит на его легкие, заставляя его подчиниться и ответить ей: — Спасибо. — Он произносит это так искренне, будто секунду назад ему не угрожали впиться когтями в сердце.