Реинкарнация

Питер просыпается посреди ночи: Венди беспокойно мечется в плену кошмаров. — Тш-ш-ш, — сонно убаюкивает он, поглаживая по плечу. Безуспешно. Приходится быстро сменить тактику и начать трясти: — Венди, проснись! Омут кошмаров оказывается глубже, чем кажется на первый взгляд, а от звука его голоса и прикосновений она лишь сильнее вязнет в нем. Наконец Венди широко распахивает глаза, и первое, что видит, — лицо своего мучителя. Малкольм. Венди видит Малкольма и начинает кричать. Сон моментально как рукой снимает. Питер зажимает ей рот, чтобы не напугать и не разбудить Хоуп. Это приводит Венди в неистовый ужас, крик сменяется попытками вырваться и укусить. «У Птички острые зубки», — вспоминается запись из дневника. Вот уж точно. Питер стискивает челюсти от боли, но не издает ни звука. Садится, сгребает брыкающуюся Венди в охапку прямо с одеялом и начинает укачивать как ребенка. Постепенно сопротивление ослабевает, и он решается наконец убрать ладонь с ее рта. — Питер? — хрипло спрашивает она. — Какой сейчас год? Сердце сжимается. У него тоже бывает полная дезориентация после пробуждения. — Я Пит, ты Рози, — напоминает он более важные вещи. — Тише, Хоуп разбудишь. Венди заметно расслабляется. Хочется поцеловать ее в лоб и крепко обнять, но вместо этого Питер неловко отпускает — не смеет прикоснуться. — И часто у тебя кошмары из-за меня? — Питер… — в голосе сожаление и раскаяние. — Часто, Венди? — Нет! — откровенная ложь. — Прости меня… Питер хмурится. — Птичка, это не ты должна извиняться, — слетает с губ прежде, чем он успевает подумать. — Пожалуйста, не называй меня так, — недобито выдавливает она, отводя взгляд. Он кивает, чувствуя себя последним придурком, и отворачивается. Его трясет: хочется провалиться сквозь землю от стыда и ненависти к себе. Венди прижимается к нему сзади, обнимая. — Не смей себя винить! Прошлое осталось в прошлом. — Питер молчит, превратившись в каменную статую. Венди тихо добавляет: — Вместе мы справимся. …но сама сомневается в этом.

* * * * *

После богатого на события дня кажется, что Морфей заберет Питера на целые сутки, но Хоуп решает, что пяти часов сна будет достаточно. Проснувшись, она первым делом оповещает всех о своем пробуждении и требует внимания. Сон, обычно дарующий отдых, в этот раз припечатывает тяжестью. Питер просыпается в отвратительном настроении. Ночное происшествие возвращает в суровую реальность: ему никогда не отмыться от грехов. Из-за него кошмары мучают Венди еще со средней школы, все детство изводили Хоуп… А теперь наверняка будут преследовать и его самого. Стоит признать, будучи Малкольмом, он постарался на славу. Даже «слегка» перестарался. Пока Венди принимает душ, Хоуп смотрит мультики, удобно улегшись на Питере. Разбитый, он не сердится, даже когда она тянет его за волосы, чуть не лишив приличного клочка. — Я это заслужил, — признает он. Пожалуй, ее счастливая четырехзубая улыбка стоит любых страданий. Питер ловит маленькую ручку ртом, спрятав зубы, и добавляет звуковые эффекты: «Омномном». Хоуп верещит от восторга прямо ему в ухо — наконец-то добилась внимания от папочки. Мелочь, но Питер чувствует себя чуточку лучше, несмотря на звон в ухе. Пока он делает Хоуп хоть капельку счастливее, то имеет право находиться рядом. Освободив ванную, Венди отчаянно делает вид, что все в порядке, будто ночного инцидента и не было вовсе: с энтузиазмом принимается готовить и кормить дочь. Питер не спускается к завтраку — хочет побыть один. Он бы предпочел прогуляться, да только из дома не выйти, если не хочет, чтобы родители узнали о его возвращении от посторонних. Попытки уединиться не увенчиваются успехом: Хоуп с завидным упорством ползком преследует его по пятам. Не то чтобы Питер не хочет проводить с ней время… просто боится снова навредить и наделать новых ошибок. Он затравленно смотрит на протянутые к нему ручки, когда раздается дверной звонок. Незваные гости заставляют всех напрячься. Венди подходит к окну осторожно выглянуть из-за шторы. — Оливия!.. — испуганно шепчет она. Питер и Венди морально не готовы ко встрече и новой эмоциональной встряске, но разве к такому вообще можно подготовиться?.. — Может, сделаем вид, что никого нет дома? — с надеждой предлагает он. Венди берет Хоуп на руки, поправляет покосившийся хвостик и убирает с щеки кусочек завтрака. — У нее есть ключ. В знак подтверждения дверной замок открывается, и раздается обеспокоенное: — Есть кто дома? Сердце Питера радостно ускоряется при тембре родного голоса, а живот сводит от волнения. — Мы в гостиной! — Слава богу!.. Я звонила тысячу раз. Венди с досадой прикусывает губу. Ну конечно, она совсем забыла о существовании телефона из-за событий прошлого вечера… Скорого визита можно было легко избежать. После исчезновения сына Оливия живет в постоянной тревоге и страхе за близких. Особенно за Хоуп. Адреналин выбрасывается в кровь, но Питер не может заставить себя пошевелиться. Не будет же он прятаться от матери?.. Звучит чертовски заманчиво, да только Хоуп выдаст его месторасположение с головой, где бы не спрятался. Не зря же усердно практиковалась все в утро. Оливия заходит в гостиную, глядя на Венди и Хоуп с очевидным облегчением, а затем замечает Питера. — Боже… — выдыхает она, не веря собственным глазам. Связка ключей вылетает из рук и с оглушительным грохотом врезается в пол. Питер не понимает как вести себя. Неожиданно становится нечем дышать. — Привет, мам… — уголки губ дрожат, никак не желая сложиться хотя бы в подобие улыбки. Оливия замирает в дверях, придерживаясь за дверной проем, чтобы не упасть. Питер внимательно подмечает изменения во внешности: волосы коротко острижены — короче, чем когда-либо, — черты лица заострены от беспощадного стресса. Бежевый деловой костюм висит на Оливии, как на вешалке. Страшно узнать, сколько килограммов она потеряла за прошедшие полтора года. Питер привык видеть мать сильной, уверенной, спокойной женщиной, а не надломленной и… такой маленькой. Он встает, неуверенно распахнув руки. Моргнув, Оливия выходит из ступора и на ослабевших ногах бросается к сыну. Она буквально падает в его объятия, неуклюже повалив обратно на диван. — Мальчик мой!.. — дрожащие ладони обхватывают его лицо. — Живой! От нежности перехватывает дыхание. На Питера неожиданно обрушивается осознание, как сильно ему не хватало мамы. Спина Оливии сотрясается от рыданий. По щекам течет тушь, глаза краснеют, но ей плевать: ни о какой работе сегодня больше не может идти и речи. Венди приносит воды. Оливия с благодарностью принимает стакан, но даже не смотрит на нее: не может оторвать взгляд от Питера. Мать уже и не мечтала увидеть сына живым. Пока никак не может уловить, в чем именно, но точно знает: он изменился. — Где же ты был, милый? — тихо спрашивает она. Питер решает придерживаться той же тактики, что и в разговоре с Ричардом. Рецепт успеха: крупица правды, щепотка импровизации, ведро недоговаривания — и вуаля! — Меня похитили. — Боже!.. — надрывно всхлипнув, Оливия в ужасе прикрывает рот ладонью. — Как это произошло?! — В тот вечер… — Питер медлит, напрягая память. Придется изощриться, чтобы звучало правдоподобно: — Я пытался переварить новость о беременности, не знал что делать. Хотел встретить Рози с работы, поговорить, но оказалось, что у нее выходной. Питер встречается взглядом с Венди. Она еще сама не слышала эту историю. Хоуп выглядит сбитой с толку общим мрачным настроением. Даже ничего не тянет в рот и не издает звуков. — Я был в таком шоке и растерянности, что тупо просидел весь вечер в парке рядом со «Сказкой» и не заметил, как стемнело. Думал о будущем, о том, как ты отреагируешь на новость. Ну а потом ко мне пристал подозрительный тип и унес… — Унес?! Питер запинается. Тень действительно унесла его за шкирку в Неверлэнд, но, стоит признать, звучит странно. Приходится напустить на себя задумчивость и сделать вид, что не заметил вопроса: — Я выронил телефон, остался без связи. Когда пришел в себя, не понимал, где нахожусь. Мне ничего не оставалось, кроме как ждать удачного случая, чтобы сбежать. Подобных историй — тьма. Некоторые находятся в плену маньяков десятилетиями. Оливия не сразу собирается с духом спросить: — Он причинял тебе физический вред? — голос предательски дрожит. — Ну как сказать… — Питер невольно радуется, что некоторые эпизоды имели место быть. Можно признаться с чистой совестью: — Ему нравилось меня душить. Оливия ахает, давясь от новых рыданий. Эмпатичная Хоуп, поддавшись общему настроению, тоже начинает плакать. Венди, глаза которой и у самой блестят от влаги, гладит дочь по спине и куда-то уносит. — Но… как тебе удалось спастись? — находит в себе силы продолжить разговор Оливия. Получается не очень разборчиво. Видеть ее слезы больно. А Питер наивно полагал, что ему будет плевать на каких-то родителей, таких малозначимых в многовековой веренице людей его жизни. — Меня нашла местный шериф, выпустила на свободу. Маньяк получил по заслугам — гниет в тюрьме. Эта новость слегка успокаивает убитую горем мать: в ее глазах читается облегчение. Венди приносит салфетки с кухни, успокоившаяся Хоуп протягивает бабушке одну. — Спасибо, дорогая! — искренняя улыбка озаряет лицо Оливии. — Наша любимая девочка! О, Пит, как жаль, что ты столько пропустил! Она ведь совсем недавно была во-о-от такая! Она жестом показывает крошечный размер и принимается искать первые фото внучки в телефоне. Питер недолго радуется отступлению от болезненной темы. — Но когда ты вернулся? — задает Оливия мучающий вопрос, не успев найти нужную фотографию. Тщательно скрываемая обида находит выход: — И почему сразу не пошел домой? Питер чувствует укол совести. Ему действительно стоило бы первым делом объявиться дома, будь он нормальным человеком. Вот только ему это даже в голову не пришло. — Прости. Я ужасный сын. Оливия яростно мотает головой. — Что ты такое говоришь! — Я вернулся ночью, не хотел тебя будить. Звучит максимально по-идиотски. Будто есть что-то важнее воссоединения, когда происходит подобное. Оливия не верит услышанному, но ей ничего не остается, кроме как попросить больше так не делать: — В следующий раз… — ее передергивает. — Нет! Никаких следующих разов! Я больше не выдержу! Но ты должен знать, что я жду тебя дома в любое время суток, что бы не случилось. Оу… На душе становится тепло. Значит, для Питера всегда будет «открыто окно», как в свое время для Венди в доме Дарлингов. Чертовски приятное чувство! — Идем домой? — нежно улыбается Оливия. Стоп. Что?! Вопрос вгоняет в ступор. Его дом там, где Венди… Питер бросает на нее испуганный взгляд, но та лишь соглашается: — Вам надо побыть вдвоем. Это нам надо побыть вдвоем! То есть сегодня они будут спать по отдельности?! Но вдруг ее снова понадобится разбудить, а никого не будет рядом?.. Ах, да… это же он катализатор кошмаров. Возможно, Венди рада избавиться от него… Питер одергивает себя. Нет, так дело не пойдет! Эти дурацкие самоуничтожающие мысли не приведут ни к чему хорошему. Ему действительно нужно отойти от произошедшего ночью, прежде чем говорить с Венди о важных вещах. Питер позволяет Оливии увести себя. Остаток дня проходит как в тумане. Покупка нового телефона не доставляет и грамма того восторга, какой бы испытал Пит Гудвел, но раз мать настаивает на самой новой модели в надежде порадовать сына, приходится изображать интерес к куску железа. Зато обычный обед в KFC вызывает весь спектр положительных эмоций. Питер переедает до тошноты и ни о чем не жалеет. Оливия быстро смекает что к чему и набирает тонну продуктов в супермаркете, чтобы радовать сына любимыми блюдами, но к готовке никак не удается приступить. Новость о его возвращении быстро облетает город: какие-то люди — дальние родственники, приятели, одноклассники, о существовании которых Питер благополучно забыл, — пишут, звонят, а кто-то даже приходит к ним в дом. Питер стискивает покрепче зубы, мечтая, чтобы эта пытка поскорее закончилась. Подобное внимание малозначимых людей лишь раздражает, к тому же большинство из них ищет лишь пищу для сплетен. Вишенкой на торте становятся журналисты и полицейские. Если от первых еще как-то удается отбиться, то вторые ждать отказываются. Приходится изрядно исхищряться, отвечая на бесконечные вопросы, полные скепсиса. Это высасывает оставшиеся крупицы физических и душевных сил, не успевших в должной мере восполниться. Больше всего полицию интересует, где маньяк. Питер в душе не еб… знает, где Маркус, и знать не хочет. Вероятность, что Объединенное Королевство сотрудничает с обычной полицией, очень мала, но имя Эммы Свон, к счастью, о чем-то говорит сотрудникам, а звонок ей на удивление быстро решает все вопросы. Питер чувствует невероятное облегчение. Пожалуй, все же стоит как-то отблагодарить Эмму. Но как? Похоже, единственный вариант — не объявляться никогда в ее жизни. И не пытаться убить сыновей, внуков, правнуков и даже праправнуков… Не самая простая задачка, но Питер постарается справиться. Дэвид и Элен узнают о его возвращении от Оливии по телефону. Стоит больших усилий уговорить их не возвращаться из отпуска раньше времени. К тому же остается не так много дней. С Венди Питер практически не видится, ведь Оливия вспоминает — о, ужас! — о школе, которую ему предстоит закончить экстерном. Приходится заниматься всякими бумажками, подачей документов, хотя все нутро оказывает сопротивление. Серьезно? Какая, мать его, школа?! Да по нему исправительная колония плачет. Вся эта суета напоминает Питеру о забытом страхе подростковой жизни — кромешной неизвестности после окончания школы. Снова встает вопрос профессии, ведь он до сих пор решительно никем себя не видит. Все его «таланты» непригодны для обычной жизни: на флейте Пана, играя в подземном переходе, много не заработаешь, а на этом «таланты» заканчиваются. Не исключено, что, сложись все иначе, Пит Гудвел попробовал бы себя в актерском мастерстве: он не обделен способностями к притворству и импровизации, неравнодушен к славе… Но у Питера нет времени на поиск себя, ему нужно содержать семью, поэтому творческие профессии сразу отпадают. Возможно, из него получился бы неплохой глава мафии… жаль, Венди не одобрит. Это вариант на крайний случай. Оливия активно настаивает на сеансе психотерапии, поэтому Питер все же посещает его для галочки. Естественно, это не приносит пользы. Даже если бы он и был готов говорить о произошедшем, то не смог бы в открытую заявить о своем прошлом. Нельзя с серьезным лицом рассуждать о том, что корни его инфантильности уходят в древнее заклятие. Или о своем травмирующем опыте отцовства: умудрился променять сына на вечную молодость, а затем сталкерить его!.. Питер так и не простил себя. Теперь, оглядываясь назад, он понимает: с завидным упорством отравлял ядом отношения с сыном с единственной целью — убедить себя в том, что ему плевать на Румпеля. Иначе бы разрушающая вина выжгла изнутри. Для сохранения рассудка нужно было стать другим человеком — Пэном. Жестоким, равнодушным к чужим страданиям, пропитанным сарказмом. Интересно, дал бы Румпель ему хоть один крохотный шанс теперь, когда Питер по-настоящему раскаивается и хочет все исправить? Очень вряд ли. Но он выгрыз бы этот шанс зубами, будь сын жив. К тому же, кто, если не Румпель, способен понять его боль: сам прошел путь искупления грехов, попыток наладить отношения с сыном; учился заново жить… и любить. Кстати, о любви. Надо пересилить себя и поговорить с Венди, чтобы понять, есть ли у них будущее после всего, что он делал с ней, будучи Пэном. Зная ее всепрощающую натуру и безграничную доброту, Питер практически уверен: она готова попробовать, не заботясь о последствиях для своего ментального состояния. Особенно ради дочери. Вот только в этой жизни у него нет цели снова сломать ее, а отношения с бывшим мучителем вполне могут это сделать. Если это грозит ей помутнением рассудка, то Питер готов… — или пока не очень готов — отпустить свою Птичку. Возможно, у Эммы или Киллиана есть на примете хороший психолог (а лучше — психиатр) из объединенного Королевства, с которым можно говорить на чистоту. Представить страшно, насколько там актуальны подобные услуги, с таким-то количеством травмированного населения! Да там каждый второй хотя бы раз попадал под заклятие, переворачивающее жизнь с ног на голову. Но… вряд ли кто-то согласится помочь Питеру Пэну, с его-то репутацией. После сеанса Питер загружен тяжелыми мыслями больше, чем «до». Не самое удачное время для серьезного разговора, но тянуть больше нельзя. Венди ждет его с коляской в сквере. Несмотря на позднюю осень, на улице достаточно тепло. Венди читает газету, пока Хоуп сладко посапывает на свежем воздухе. Солнечные блики путаются в их волнистых волосах, бумага едва заметно шевелится от ветра. Питер не спешит подходить, боясь спугнуть умиротворение. — Уже заценила статью-разоблачение про меня? Я теперь звезда! — вместо приветствия шутит он, скрывая волнение. Венди поднимает голову, щурясь от яркого света. Усмешка подсказывает, что он близок к истине. — Которую? Я читаю ту, где ты сбежал, узнав о моей беременности, а теперь вернулся выкрасть и продать ребенка в рабство. Она двигается к краю скамейки, приглашая сесть рядом. — Как недальновидно, — огорчается Питер, качая головой. — Какая польза от ребенка младше пяти? Мне больше нравится версия, в которой я сам маньяк. Наигрался, а теперь прикрываюсь выдуманной историей. Это больше похоже на правду. Он невесело смеется. Боль в глазах заставляет Венди поскорее перевести тему: — Агата не выходила с тобой на связь? — Не-а… — Надеюсь, она упокоилась. Так много сделала для нас… Все что они могут — почтить память безутешной матери горьким молчанием. Питер не хочет говорить о первой жизни и всем, что с той связано: все мысли о другом. Нужно многое сказать, но он не знает, с чего начать. — Как прошел сеанс? — приходит на выручку Венди, словно что-то предчувствуя. — Такое себе. Я не могу озвучить то, что меня по-настоящему волнует, — хмыкает он. — Меня примут за сумасшедшего. Венди находит его руку и понимающие сжимает. — Ты всегда можешь поговорить со мной. Уж кто-кто, а она прекрасно знает какого это — не иметь возможности обсудить прошлое даже с близкими. — Знаю. — Нужные слова никак не находятся. — Просто… Питер, облокотившись о колени, устало трет переносицу. Венди терпеливо ждет продолжения, которое не следует. Тогда она невесомо кладет руку Питеру на спину и утешающе гладит. От этого прикосновения у него все внутри переворачивается. — Тебе неприятно? — выпаливает он. — Что?.. Венди выглядит сбитой с толку. — Трогать меня. Она вспыхивает. Рука замирает на спине приятной тяжестью. — Почему мне должно быть неприятно тебя трогать? Искреннее непонимание, читающиеся на ее лице, дает надежду: Венди бы не смогла так правдоподобно притворяться. Может, у нее нет отвращения?.. — По той же причине, что тебе должны быть неприятны мои прикосновения. Я держал тебя в клетке, провоцировал… — Перестань!.. —...изводил, заставлял делать то, чего ты не хочешь… — Это был не ты! — отчаянно и громко отрицает она. Хоуп слегка вздрагивает и начинает ворочаться во сне, и Венди принимается активно ее укачивать, избегая смотреть Питеру в глаза. — В этом-то и проблема, Венди. Это был я, — мягко напоминает он. — И я ненавижу себя за то, что не просто позволил всему этому случиться, а собственноручно… — голос подводит. Питер не может договорить. Мимо проходит пожилая пара, поэтому он не спешит, радуется передышке. Не хочет, чтобы кто-то услышал их разговор. Старик выглядит бодрым для своих лет, а старушка весело смеется, несмотря на то, что едва держится на ногах. Перспектива превратиться в этих стариков одновременно радует и пугает. — Я люблю тебя, — с вызовом говорит Венди, вернув внимание Питера. — Это ненормально. — Но я все же люблю тебя, Питер. Любила еще несносным мальчишкой, безответственным подростком… — А Пэна любила? — перебивает он, сам не понимая, что хочет услышать. Тянущая боль обручем стягивает сердце сильнее с каждой секундой. Венди отводит взгляд. — Ты же понимаешь, что это нельзя назвать любовью. Возможно, патологической зависимостью. — Ненавидела? — едва слышно спрашивает Питер. Венди сжимает кулаки, превращаясь в натянутую струну от напряжения. Ей тяжело говорить о Пэне, но она заставляет себя признаться: — Я боялась Пэна, но не ненавидела. Не могла ненавидеть запутавшегося несчастного человека. А должна была ненавидеть и желать смерти. Возможно, тогда бы ей удалось спастись значительно раньше, не просидев сотню лет в клетке домашней зверушкой повернутого «короля» . Но Питеру становится самую малость легче. Тугой обруч вокруг сердца ослабляет хватку. — Я не знаю, как на мне отразилось возвращение воспоминаний, — признается он в том, что его больше всего волнует. — Я снова могу стать монстром. — Но пока не стал им, — напоминает Венди. — Будем решать проблемы по мере поступления. Что ж, она хотя бы не отрицает такую вероятность. — Я не хочу травмировать тебя еще больше. Возможно, нам лучше… Венди не ничего хочет слышать о том, что им бы было лучше соблюдать дистанцию. — Я не такая слабая, какой кажусь! — отчаянно напоминает она. — Я справлюсь. Питер хмурится. Он никогда и не считал ее слабой, наоборот — восхищался силой духа. Кто бы еще сохранил трезвый рассудок после сотни лет в клетке? Кто бы нашел столько понимания и сострадания, чтобы дать своему мучителю шанс? Он не сомневается, что Венди справится с любой ношей, если задастся целью. Но будет ли она при этом счастлива?.. — Я давно тебя простила, Питер. Но чтобы мы могли двигаться дальше вместе, ты должен простить себя сам. — Знаю. Питер возвращает себе ее руку и целует в костяшки пальцев, глядя прямо в глаза. Во взгляде, помимо восхищения и желания, читается что-то глубокое, интимное. Питер видит в Венди ангела Милосердия. Ту единственную, кто способен дать ему надежду на прощение и светлое будущее. — Обещай, что постараешься простить себя! Пока что верится с трудом, что это возможно, но он все же тихо выдавливает: — Постараюсь. Щеки Венди мило вспыхивают. Он прижимает ее ладонь к лицу, зажмурившись от удовольствия. В это мгновение переживаний о прошлом или будущем не существует, двое просто наслаждаются моментом. Питер даже порывается наговорить кучу сентиментальностей, не характерных для него, но не успевает открыть рот. — Непривычно, — признается Венди. — Что? — Нежность. — Привыкай, — наконец искренняя улыбка возвращается к Питеру. — Я ведь тоже люблю тебя, Венди Дарлинг. Хоуп просыпается, поэтому тема временно закрыта. Остаток прогулки проходит на детской площадке. Питер провожает Венди с коляской до дома. — Завтра мама с папой вернутся, — напоминает она. — Волнуешься? Питер нарочито бурно реагирует. На самом деле рад любой другой теме, лишь бы пока не возвращаться к их темному прошлому и туманному будущему. — Шутишь?! Разве можно не волноваться? Да Дэвид меня убьет! Кастрирует, а затем убьет! А Дин ему охотно поможет. Он уверен в том, что говорит: уже прочувствовал собственный гнев на всяких недоделанных самцов, претендующих на его дочь. Питер бы поступил именно так на месте отца и брата Венди! — Ты переоцениваешь их настрой. А Дин и сам прошел в свое время через похожую ситуацию… Он не слышит ее, вклиниваясь посередине фразы: — Думаешь, если мы сегодня успеем пожениться, это меня как-то спасет? Не сделают же они тебя вдовой… Венди смеется. Питер радуется, что все еще способен смешить ее. Отчаянно хочет перебить положительными эмоциями травмирующий опыт. Но это не так просто сделать, когда речь идет о сотне лет в клетке… — Тогда у них будет новый повод для убийства. Они ни за что не простят, если пропустят такое событие! Питер притворно тяжело вздыхает и машинально сует руку в карман. В глазах внезапно загорается хитринка. — Это тебе! — важно протягивает он. Венди не понимает, шутка это или нет, рассматривая «подарок». — Эм… спасибо. Тщательно сдерживая смех, Питер выглядит так, будто его распирают сильные чувства — обида и гнев. — Тебе не нравится? Она прикусывает губу, стараясь не выдать негодования. Ей совсем не хочется портить ему настроение, учитывая, что Питер только начал приходить в себя после тяжелого разговора. — Очень мило! Давно мечтала о… желуде. — С тех самых пор, как потеряла предыдущие мои подарки? — глумливо интересуется он. — Я умерла! — возмущается Венди, все же разглядев розыгрыш в происходящем. — Мне кажется, это достаточно уважительная причина расстаться с твоими желудями. Теперь-то Питер прекрасно помнит все свои «подарки». Когда у него были проблемы с памятью в первой жизни, он каждый раз, как в первый, находил желудь и, повинуясь непонятному инстинкту, нес его Венди. Сейчас уже и сам не понимает, что его привлекало в желудях, но он успел подарить их столько, что хватило бы засеять целую рощу. Бедная слишком хорошо воспитанная Венди Дарлинг… Ей хватало такта каждый раз изображать вежливую радость. — Это символ нашей любви! Мы посадим дуб у дома. А теперь проверь свои карманы, вдруг там завалялся «наперсток» для меня.

* * * * *

Питер и Оливия приходят на ужин к Харрисам в день их возвращения. Венди успевает просветить родителей, избавив от необходимости заново переживать тяжелый разговор. Нажимая на дверной замок, Оливия светится от счастья, а Питер же нервно сглатывает, поправляя галстук. Да, он надел костюм — не придумал ничего умнее, кроме как парадно одеться и купить цветы. Никогда не поздно произвести хорошее впечатление на родителей будущей жены, не правда ли? Пусть у Дэвида рука дрогнет пачкать кровью белую рубашку… Стоит Питеру оказаться на пороге, как Элен оставляет легкий след от помады на его щеке, а Дэвид ограничивается сдержанным рукопожатием. Долгое мгновение они смотрят друг на друга: Элен и Дэвид растерянно, а Питер испуганно, — а затем бросаются обнимать. Неловкость испаряется. Шансы выжить неожиданно повышаются. — Пит, ты так вырос! Исхудал! Это мне? — принимает букет роз Элен. — Спасибо! — С возвращением! — отступает Дэвид. — Какое счастье, что ты цел и невредим. И, возможно, таким и останется… На удивление теплый прием заставляет Питера выдохнуть и наконец заметить Венди. Она выглядит куда более расслаблено, чем он сам. Хоуп на ее руках вообще не подозревает о том, что у папочки чуть не случился инфаркт. Он, глупо улыбаясь, протягивает им букет ромашек. — Спасибо!.. Малышка, естественно, с радостью пробует на вкус подарок, оказавшийся в опасной близости от ее рта. Венди и Элен экстренно уходят на поиски ваз, чтобы спасти оставшиеся цветы. Хоуп оказывается на руках у Питера. — А ты, я смотрю, уже неплохо справляешься! — не без гордости отмечает Дэвид. — Хуже, чем хотелось бы, — признается Питер, уворачиваясь от пожеванного цветка, которым щедро делится Хоуп. — Она так спокойно сидит у тебя на руках! Спокойно?! Что тогда не-спокойно?.. Хоуп все же удается метко попасть слюнявым растением прямо в глаз. Заметив непонимание на лице Питера, Дэвид смеется: — Я имею в виду, не вырывается. К тому же она не стала бы делиться «добычей» абы с кем, ты у нее в почете. Наверное, это должно радовать Питера. Но не радует. Элен зовет к столу. Стоит всем занять свои места, как Дэвид объявляет: — Тост! За Пита! Не будем омрачать сегодняшний вечер подробностями нелегкого для тебя времени. Выпьем за твое здоровье и возвращение. — Стоит чокнуться бокалами и сделать глоток, как он выдает: — Ну что, когда свадьба? Венди давится соком. — Папа! — Дэвид! — шипит Элен. — Что? Питер решает вставить свои пять копеек: — Рози не даст соврать, что я уже поднимал этот вопрос. Выразительный взгляд Венди говорит сам за себя: теперь догадалась зачем Питер звал замуж сразу после возвращения. Это была многоходовочка! Зато во взгляде Дэвида читается уважение. Кажется, Питер прошел какую-то проверку и заработал баллы. — И что вы решили? — Пока ничего, — честно отвечает он. — Мы, безусловно, хотим узаконить отношения, но пока о свадьбе говорить рано. У нас толком не было конфетно-букетного периода, надо сначала его наверстать. — Полностью поддерживаю! — бурно соглашается Элен, а затем многозначительно добавляет: — У нас, между прочим, тоже конфетно-букетный период пролетел незаметно… — Понял, — тяжело вздыхает Дэвид, ковыряясь вилкой в салате. — Будем наверстывать. Все смеются. Один Питер нервно расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке и оттягивает галстук. Ужин проходит в относительно непринужденной семейной атмосфере, как в старые-добрые времена, с единственным отличием — теперь вместе с ними Хоуп. Естественно, Дэвида волнует не один щепетильный вопрос, но следующий он задает после того, как они с Питером остаются наедине: — И чем ты планируешь зарабатывать на жизнь? Венди укладывает Хоуп, пока матери убирают со стола и готовят кофе. — Без понятия, — неохотно признается Питер. — Школу бы для начала закончить. Они сидят за пустым столом, на котором остались лишь цветы. Скатерти не удается избежать пятен, особенно со стороны того места, где была Хоуп. — Не думал попробовать себя в бизнесе? Стоп. — Что? Не хочет же он предложить… — Почему бы тебе не устроиться ко мне в фирму? Начинать с нуля всегда сложнее, а я смогу научить всему, что знаю. Питер даже не задумывался об этом, никогда не видел себя бизнесменом, но раз он в поиске призвания, то почему бы не попробовать? — Не уверен, что справлюсь… Дэвид отмахивается. — Брось, у тебя есть предпринимательская жилка! — Разве? — задумчиво мнет салфетку Питер. — Да ты уже в шесть лет собирал муравьев в банку и втюхивал всем «муравьиные фермы». Причем успешно! Да их только Венди и выкупала (причем на деньги Дэвида), чтобы отпустить муравьев на волю… Но возражать Питер не спешит: в конце концов он продал все муравьиные фермы до последней, не важно каким способом. — У меня не такой большой выбор преемников. Дин предпочел IT семейному бизнесу, — тяжело вздыхает Дэвид. — Ну а Рози… сам знаешь, у нее только книжки на уме. Похоже, на тебя вся надежда. Питеру становится дурно от щедрости предложения. А ведь они с Венди еще даже не женаты… Конечно, Дэвид преувеличивает его исключительность, и в ближайшие десять лет точно не понадобится никакой преемник, но Питеру чертовски приятно. Пожалуй, если в жизни Пита Гудвела и есть отцовская фигура, то это Дэвид. И сейчас Питеру как никогда хочется оправдать его ожидания: — Конечно, говорить о чем-то рано, но я готов попробовать. Мы можем начать завтра? Заметно расслабились, Дэвид хвалит: — Такой настрой мне нравится! Теперь если Питер не выразит благодарность, его просто разорвет. — Спасибо! — Да ладно тебе, это пока только идея. Но Дэвиду важно, что Питер ее не отверг. — Я не только об этом. Спасибо за понимание. Я ведь исчез сразу после того, как Рози забеременела… — Ты не виноват в том, что тебя похитили, — отрезает Дэвид. Если бы он только знал, что Питер грезил об аборте, строил планы похищения Венди, стал виновником смерти Хоуп… Что уж говорить про заточение Венди в Неверлэнде и издевательств над ней. Питер заживо сгорает от стыда. Дэвид как будто совсем не хочет его убить, а должен! — Но я виноват в том, что Рози забеременела, — не сдается Питер. Дэвид мудро возражает: — Не только ты к этому причастен, у Рози своя голова на плечах есть. К тому же о какой вине может идти речь, когда в результате появилась наше сокровище, Хоуп? Пит, я знаю тебя с самого детства и осведомлен, как много для тебя значит моя дочь. Ты не стал бы делать ей больно намеренно. Питер оглушен. В носу щиплет, к горлу подступает ком. — Вы обязательно будете счастливы. А мы будем рядом, чтобы помочь, — добивает Дэвид. Пусть он и не очень объективен, но Питеру важно услышать это. В глубине сердца возрождается вера в себя. Чтобы не проронить слезы, он меняет тему на менее трогательную: — Теперь, когда сам стал отцом, я прекрасно понимаю ваши чувства. Если бы кто-то посмел хоть пальцем тронуть Хоуп… Дэвид давится от смеха. — Пит, ей всего девять месяцев! У тебя все только впереди! Если бы он только знал о том, что на их девочку уже есть планы у одного нахального мальчишки… вот уж, объединившись, они бы задали Ричарду трепку! Элен приносит сладости, Оливия расставляет чашки из сервиза, который берегли для особого случая. — О чем разговор? — интересуются они. — Естественно, о свадьбе. Дэвид заговорчески подмигивает Питеру. Элен закатывает глаза. — Отстань от бедного мальчика! На нем лица нет. Питера отправляют за Венди, чтобы пригласить к столу. Он поднимается наверх как раз в тот момент, когда она открывает окно, впуская внутрь прохладу позднего вечера. Легкие занавески оживленно шевелятся. В комнате темно. Хоуп крепко спит у себя в кроватке. Светлый пушок волос обрамляет умиротворенное личико, рот слегка приоткрыт. Питер, поддавшись порыву, целует дочь в лоб и мысленно обещает: «Ты не вырастешь Потерянной». Конечно, без новых ошибок не обойтись. Но теперь он будет рядом и не даст ей больно упасть в случае неудачи. Разговор с Дэвидом придал в этом уверенности. Затем Питер подходит сзади к Венди, любующейся звездами, обвивает руками талию и крепко прижимает к себе. Она шепчет: — Даже не верится, что можно не бояться оставить окно открытым! Да, Тень больше не сможет навредить им… — Разве что на микровентиляцию, — настаивает Питер. Так будет лучше, пока Ричард не забудет о Хоуп. Венди поворачивается лицом к нему, не разрывая кольцо рук. Глаза в лунном свете блестят от восторга, и сама она вся сияет. — Теперь ты готов признать? Питер сбит с толку. — Что? — Что взросление — тоже захватывающее приключение! Она возобновляет разговор многовековой давности, будто тот и не прекращался. На щеке Питера появляется ямочка от озорной улыбки. Он не замечает окружающую обстановку, забывает сколько ему лет. В это мгновение на его плечах нет многовековой усталости, Питер чувствует такую легкость, что готов летать. Даже без волшебной пыли и сердца Истинно верующего. — Только если ты признаешь, что бываешь невероятной занудой. — Я и есть самая настоящая зануда, — легко соглашается Венди. — Теперь твоя очередь! Питер прыскает от смеха. Ловко она его подловила! Приходится держать слово. — Ладно-ладно. Взросление — слишком невероятное приключение. И без тебя, Венди Дарлинг, я бы никогда на него не решился. — А ты и не решался, — напоминает она.— Тебя заставили. Вредина. Разве сложно подыграть, что смело решился? — Ты неисправим, Питер! Упс, кажется, он сказал это вслух… — Надеюсь, что все же исправим. Иначе у нас большие проблемы: все же впереди совместные приключения под названием «Прощение», «Кредиты»… Венди нетерпеливо затыкает Питера поцелуем: сейчас ей совсем не хочется думать о предстоящих трудностях. Нет сомнений: взросление было самым сложным из «приключений» Питера Пэна, а с остальными они как-нибудь справятся.

THE END