Et cetera

Мне снятся собаки, мне снятся звери. Мне снится, что твари с глазами как лампы, Вцепились мне в крылья у самого неба И я рухнул нелепо, как падший Ангел.

      Утро. Такое слякотное, что кажется, будто все Боги Олимпа решили напустить свой гнев на всех смертных планеты Земля, потому что с хорошей погодой ушло и хорошее настроение. Раздвигать плотные бархатные шторы не было желания. Уж лучше в комнате будет темно, чем видеть этот холодный ужас за окном, как только люди из дома уходят?       Вот Осаму, шатен с карими, как почва или же шоколад, глазами, сидел на своей кровати тупя взгляд куда-то в стену, будто бы у него появилась цель её продырявить взглядом, совершенно не думал о том, что ему сегодня вообще-то на пары, и совершенно забыл, что сегодня тот самый день. В комнате мебели совсем мало: Двухспальная сбуробленная кровать, на которой сидит юноша, полуоткрытый шкаф из которого виднеются рукава его светло-бежевого пальто, стол на котором помимо включённого ноутбука лежат пачки с различными таблетками, самая пустая имеет название — викодин — сильное обезболивающее с дурным эффектом. Множество бинтов, которые мало того, что лежат на столе, так ещё и обвязывают руки и шею того. Почему?Просто, у кареглазого специфическое хобби.       Дазай встал с кровати, чувствуя ступнями холодный пол, он поёжился. Нет, в родительском доме тепло и уютно, но заходя в обитель забинтованного, то это мнение разбивается, как та хрустальная ваза, подаренная матери на восьмое марта, но которую он разбил в результате нервного срыва. В комнате его холодно, темно, веет печалью и ненавистью ко всему сущему. И друзей у него нет, точнее, был, всего лишь один, но, как жестока девица судьба, он погиб. Погиб прямо на руках у Осаму. И события тех дней до сих пор являются ему во снах, заставляя просыпаться в холодном поту. С того злосчастного события много что у шатена поменялось: жить стало ещё противнее, выглядеть он стал ещё хуже, а стимул ходить в Lupin как-то пропал. Хотя. Его жизнь не была бы неожиданно приятной и одновременно дрянной, без странных случаев. В его жизни появилось одно маленькое, будто гном рыжее «но». В его учебное заведение прямо в его группу, прямо с ним за одной партой, появилось нечто, никем не виданное, представившееся «Его смертью», и видимое по непонятным причинам только самому суициднику. Появилось это нечто, что Дазай порой именует просто «Его ангелом-хранителем», месяца два назад, когда викодин и таблетки от мигрени уже не помогали, костяшки были избиты в кровь от ударов по стенам, взгляд бешено метался по сторонам, когда хотелось рвать и метать, когда полоснул лезвием по руке так сильно, словно опрокинул на своё запястье весь свой гнев и печаль, что тёмно-красная, будто вино хорошей выдержи, кровь всё лилась и лилась не прекращая. Тогда он подумал, что вот, счастливый финал его ужасной жизни пришёл, как его ослепил яркий, будто бы ему в глаза направили включённую лампу, свет, он увидел фигуру безумно красивого человека, с рыжими, как солнце или огонь, волосами, и в глазах резко потемнело, исчезли все звуки, исчезли все запахи, ощущения, погас свет, он будто бы находился в прострации. Очнулся он на следующее утро, от звука кардиомонитора и от резкой боли в локтевом сгибе — там была иголка с трубочкой по которой течёт жидкость тёмно-алого цвета, похоже ему переливают чью-то кровь. Голова жутко раскалывалась, всё тело ломило то ли от усталости, то ли от вчерашнего. Он по привычке потянулся рукой к тумбочке, но не обнаружил там даже намёка на блистеры с таблетками. Он тогда ещё подумал, мол «Где же мои таблетки?», пока до него не дошло осознание того, где он находится. Кареглазый резко привстал на кровати и схватился за голову, потому что сейчас, вставать резко, самое глупое, что приходило в его больную голову. Юноша осмотрелся и увидел того человека, что пришёл к нему вчера: всё те же огненно рыжие волосы, глаза, в которых можно утонуть, ведь выглядят они как глубокая синяя гладь.       Вообще, шатен искренне удивился, когда этот, как он представился позже, Накахара Чуя, орал на мешающих ему матом и пытался их пинать, но его никто не видел, не слышал, и тем более, не чувствовал. А вот Осаму слышал его, видел, ощущал и чувствовал, поэтому на секунду в его голове пронеслась мысль о том, что он тот самый избранный, кто может видеть всякую нечисть. Но вообще, в присутствии Накахары, становилось даже легче, особенно тогда, когда боль в голове становилась невыносимой, а панические атаки с нервными срывами было невозможно сдержать, его образ в проёме дверей его комнаты или же сидящий на бархатном кресле, почему-то делал легче, будто он его единственная блядская надежда на спасение, по типу «ангела-хранителя».       Уже вечерело, а он только из института возвращается, и-то совершенно не домой, и даже не в Lupin, хоть и проходил рядом. Просто, есть одно дело, и он уверен, что сегодня..сегодня всё случится, сегодня он сможет сделать это.       Набережная, ужасно красивое место: водная гладь уходит куда-то вдаль, ей не видно конца, кажется, будто она зеркало, в котором отражается сине-бардовое небо, облака будто вата, несколько домишек и мост, по которому ездят редкие машины, под мостом находится тёмное место, и тёмное оно в плане освещения. Раньше они с Одасаку часто здесь бывал, а теперь...Он стоит на краю моста и с полуулыбкой смотрит вниз. Мост-суицидников — вот как прозвали это место в народе. Правда, некрасивое название, совершенно не подходит. Дазай смотрит вниз и глубоко вздыхает «Здесь никого нет». Выдыхает «Здесь мне никто не поможет». Вздох. Выдох. Вздох...Плеск воды разносится эхом по совершенно пустой набережной.       Вода холодная. В это время года всегда прохладно. Одежда намокла, но на общем фоне этого и незаметно. Бинты, кажется не только намокли, но и развязались. Неприятно. Воздух уже заканчивался, этого ему и нужно. Не страшно, он не сожалеет о содеянном, он знает, что родителям будет легче, подумаешь, минус один человек, подумаешь...А вот и в горло попадает вода, и он непроизвольно вспоминает те тихие вечера проведённые в Lupine, ту джазовую музыку, которая так нравилась Одасаку. И улыбается, уже задыхаясь. Лёгкие набираются водой, сознание пропадает, бултыхаться или же попытаться задержать дыхание уже нет сил, да и зачем?Он счастлив, этого хватит. Наконец-то свободен. Свободен от оков, от этого грязного мира, от своей блядской жизни.       Темнота. Он ничего не видит и не слышит. Сердце всё бьётся, будто пытается уцепится хоть за что-то, смерть, такая желанная, такая неуловимая, пришла за ним. «Придурок, как же я от тебя устал.» проносится в голове не его, но довольно знакомый голос. В эту секунду он чувствует резкое прикосновение рук, которые даже холоднее, чем сама вода, и резкий толчок, нет, не в дно реки, а из самой реки. Перед глазами мутнеют и раздваиваются картинки, а чтобы понять, кто это вытащил, даже не обязательно его видеть. Ещё секунда и его небрежно кидают на мокрую и холодную траву, и он чувствует как ему стало холодно, чувствует, как одежда неприятно липнет к коже, как больны прикосновения острых травинок к освободившимся от бинтам запястьям.

Его опять спасли, он опять в этом, ненавистном ему, мире.