Et cetera

      Пиликающий звук кардиомонитора эхом разносился в голове юноши, выводя его из столь сладкого сна в ужасную реальность. Голова раскалывается, глаза болят от слишком яркого света в палате, взгляд мутнел, во рту пересохло, сильно болел локтевой сгиб от частых уколов капельницы, на рот была надета кислородная маска. Сам шатен выглядел скудно: бледный, тощий, словно смерть, с впалыми скулами, слишком заметными чёрными кругами под глазами, с пересохшими, будто неживыми губами, взлохмаченные волосы, словно слово «расчёска» ему и вовсе не знакомо было.       Единственное, что он, хоть и немного, но видел и слышал, это мутные фигуры в белых халатах. Они о чём-то переговариваются, записывают что-то в листки на планшетах, посматривают на пациента цокая и отрицательное качая головой. Слова их были бы хорошо понятны, если бы голове не путались и если бы их не было слышно, будто через плотную занавесу воды. «Болен», «Не здоров», «Реабилитация», «Больница», и что-то в таком роде говорили лечащие его врачи, больше было не разобрать. Да и большего и не надо, чтобы понять саму суть. Помимо выше сказанный в палате находился, непонятно как устроившись на маленьком кресле, тихо сопящий рыжеволосый. Видно, что тот вымотался, раз умудрился заснуть в такой позе. Похоже, тот провёл с ним всё время, пока Дазай был без сознания. Кареглазый даже еле заметно улыбнулся одними уголками губ. Мог бы усмехнуться, — усмехнулся бы, мог бы встать и обнять, благодаря за всё, — встал бы, обнял и отблагодарил.       Суицидник никак понять не мог, что этот шляпник к нему пристал? Зачем каждый раз спасает его? Почему не бросает, когда тому плохо? Почему Осаму так спокойно с ним?

***

            Юноша с глазами, будто сапфиры, не спал всю ночь, бегая перед шатеном, принося ему воды, подбадривая, говоря, что всё будет нормально, он выкарабкается. И уснул он, только к утру. Спал беспокойно, иногда дёргаясь, жмуря глаза или судорожно вздыхая. Он боялся засыпать, пил много кофе и алкоголя, много курил. Одним словом, портил свою итак, ушедшую в пизду жизнь. Накахаре нет двадцати, он прилежно учится, ведёт обеспеченную, хорошую жизнь, ни в чём не нуждается, у него есть лучшие друзья, которым он может доверять, у него есть высокооплачиваемая работа, лучшие родители в мире. Но при этом всём он дымил, словно несколько заводов, пил не хуже любого алкоголика, только в отличии от них, не травил себя дешёвым пойлом, а умел выбирать хорошее, правильной выдержки, дорогое вино. Был вспыльчив, словно тысяча разъярённых львов, чуть что, — сразу драка. Которая почти во ста процентах случаев заканчивалась тем, что Чуя сидя на спине у своего обидчика, до хруста заламывал ему руку, и спрашивал о том, будет ли он повторять такое поведение ещё раз.       Так что же снилось шляпнику?Что же терзало его в последние три месяца? Зачем он преследует Дазая?Зачем он здесь?             Всё скрыто в воспоминаниях, во снах и в чувствах. Так прошу же пройти за кулисы реалий и сознания! Прямиком в пучину отчаяния и темноты!

***

Канун Рождества, на улицах витает атмосфера праздника. Украшены витрины, украшены дома, деревья и окна квартир. Всё горит разноцветными огнями, все бегают по магазинам с тяжелыми пакетами, с подарками своим близким и друзьям.       Праздник живёт в каждом человеке, это видно по их счастливым лицам. Снег крупными хлопьями сыпал с неба, засыпая дороги и тропинки, покрывая машины и деревья толстым слоем снега. На улице по рождественски прохладно, люди надевают тёплые куртки и шарфы натягивают до носа.       Огромная, зелёная, выше двухэтажного здания, украшенная огромными разноцветными шарами и фигурками, умотанная длиной гирляндой, мигая различными огнями, то очень быстро меняя цвета, то затухая и загораясь вновь, стоит пушистая ель, на макушке которой, как вишенка на торте, виднеется позолоченная пятиконечная звезда, светящаяся белым светом. Кстати, сам парк, на котором находилось это творение Божье назывался «Elephant Nose Park», на нём помимо ёлки находился снежный городок, выполненный искуснее, чем само «творение»: резная горка в виде китайского льва, множество фигур знака приходящего года, собственный не маленький, но и не большой каток, у которого бортики ледяные с вырезанными в них узорами. Здесь было шумно, — множество водили хороводы вокруг ёлки, катались на коньках, порой падая и вставая смеясь, катались на горке, лазили на снежных и ледяных постройках. Просто веселились.       Сам Накахара любил проводить вечера сидя дома на мягком диване или же сидя за своим рабочим столом, попивая Petrus Pomerol AOC 1989 или же ведя свой дневник.       Дом шляпника был украшен не хуже, чем витрины магазинов или то же «Творение Божье». На окнах гирлянды: синие, красные, жёлтые и белые; пушистая, со вкусом украшенная, ель, от которой на всю квартиру пахнет лесом, на верхушке которой блестящая звезда, используемая им уже какой год, мишура украшающая редкие картины, праздничные тематические подушки, которые были расставлены на диване и на креслах, над камином, как в Американских фильмах, висят носки с рождественским рисунком, а по всему помещению разносится «Last Christmas».       Но, этот вечер он провёл не дома. В этот вечер она напился так сильно, что мутнело сознание, так сильно, что в глазах двоих, так сильно, что казалось, будто стрелки на часах застыли на месте, будто время остановилось в одном моменте, он напился до состояния, когда земля из-под ног уходит и голова раскалывается так сильно, будто по ней бьют чем-то тяжёлым.

«Убей меня, убей себя — Ты не изменишь ничего. У этой сказки нет конца — Ты не изменишь ничего.»

            Время шло к вечеру медленно, на часах примерно два-три часа дня. В доме у рыжеволосого всё играет рождественская музыка, из кухни доносится шипение масла в сковороде и кипения воды в кастрюльке.                   Канун Рождества, сколько дел, ах, сколько дел! Синеглазый стоял на кухне качая головой в такт музыке и готовя ужин. В его готовке часто смешиваются разные кухни: Итальянская, Французская, Японская. И всё это он готовит так искусно, словно он самый настоящий шеф-повар, орудующий кухонными приборами и специями, как будто рождён для этого.       Он ждал родителей. У них в семье так заведено, что родители Чуи приезжают к нему каждое Рождество и остаются вплоть до конца рождественских выходных. И он был не против, даже рад, что не празднует один.

Звиньк-Звиньк-Звиньк

      Это был домашний телефон, которым Накахара пользовался довольно редко, поэтому даже не понял, что это было и зачем оно верещит. Когда осознание дошло до него, юноша выключил конфорку, положил нож на стол и снимая фартук пошёл к телефону, сразу же принимая вызов. «Да, здравствуйте.»—Голос Чуи был мягким и счастлив, он облокотился на стену и пальцами перебирал шнур телефона. «Накахара… Дорогой…»—По голосу стало понятно, что это его тётя. Но этот тон.Дрожащий, заикающийся, переходящий на всхлипы, и такой тихий. Рыжеволосый слишком хорошо знал свою тётю, она слишком жизнерадостная женщина, слишком весёлая, слишком шутливая, у неё не может быть такого голоса, если не случилось ничего плохого. И это напугало, заставило сердце стучаться быстрее, чем обычно, а руки вспотеть. «Тётя.Что случилось?..» — Он сам перешёл на шепот, потому что больше никак не мог. «Твори родители.Они.Они погибли в автокатастрофе.»—Теперь казалось, что всё замерло: не слышна больше музыка, пропали запахи, пропал цвет в мире, и на этом пропал и сам Чуя. Он слышал только стук своего сердца, что звоном отдавался в ушах, ощущал только слёзы текущие по щекам и то, как дрожат его руки. Он умер. Не физически, а умер морально. Умерла частица его души, для него умер весь этот мир, а он, будто застрял в этом моменте.       Дрожащие руки выронили телефон, и он с грохотом ударился об стену, шляпник перевёл на него свой взгляд, полный страха, безнадёжности и ненависти ко всему живому. Было больно, это боль нельзя сравнивать с физической. Хотелось кричать, бить кулаки об стену, хотелось рвать волосы на голове, но он просто молча, со стекающими из глаз слезами, похожими на кристаллы, и с трясущимися, как у старика, руками пошёл заглушать крики, заглушать ненависть, вином. Ему надо успокоится, надо осознать, надо принять. Он пил один бокал за другим, опустошая одну бутылку за другой. Его не волновало состояние после этого, важно лишь то, что происходит сейчас, а сейчас он хочет пить.       За это время он успел наорать на начальника, впорыве гнева высказать ему всё, что думает о нём. Он успел вытолкнуть своих пришедших с подарками друзей, за дверь, говоря: «В жопу засуньте свои блядские подарки.» Он был зол. Очень зол. Зол на этот блядский мир. И вскоре даже алкоголь не помог заглушить эту злость, он стал крушить всё: срывал все рождественские украшения, бил посуду, кидал её в стены, опрокидывал стулья и столики ногой, опрокинул блядскую ель, что так мозолила глаза в последний час-два. Накахара, кажется, за этот день возненавидел свою жизнь, возненавидел эту квартиру, каждую семейную фотографию, где они все счастливы.       И он ушёл. Не закрывая дверей, накинув лишь синее пальто и обувшись, забыв даже про свою машину.

Куда он идёт?

      Зачем он идёт?

Для чего он идёт?

Там был слышен гудок поезда, там ветер дул сильнее обычного, там человека за сто лет не увидишь. Зато, человека, с огненно-рыжими волосами, которые достались ему от его матери, стоящего перед идущим на всех парах поездом, — можно увидеть за версту.       Не осталось ничего, ни эмоций, ни жизни в сапфировых глазах, ни той улыбки. Ничего нет, но есть дыра в душе, такая, что клеем не заклеить, и одеждой не скрыть. Конечно, он мог бы жить дальше, но есть ли в этом смысл, если он потерял всё?Не страшно, совершенно, он не жалеет, это точно, потому что пьян.             Поезд настиг неожиданно, будто снег в октябре или похмелье после бурных праздников. Не было больно, лишь глухой удар, и такая успокаивающая темнота. Больше не слышно ударов своего сердца, больше не чувствуешь, как душа разрывается на части. Теперь нет ничего, нет никого, нет самого юноши. Он просто заснул, просто один рождественский вечер сломал, разбил его полностью, уничтожил до последней капли, не оставляя даже надежды на счастливое завтра. Но вдруг, яркий-яркий свет, такой ослепляюще яркий, что хотелось вырвать свои глаза. И голос, раздающийся звонким эхом в его голове, что кажется будто от него никуда не спрятаться, будто он сейчас разорвёт ему барабанные перепонки.

«Ты будешь жить. Тебе дан Шанс второй. Спаси его, и будь спасённым сам.»