Vendetta

      Этери стоит в пробке и нервно стучит пальцами по рулю. Ненавидит терять драгоценное время, но, если ты живешь в центре Москвы, это неизбежно. Поток машин двигается медленно, словно издевается над женщиной в машине. Этери вздыхает.       Если ты не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней. Приходится расслабляться и выдыхать.       — Дань, опаздываю, — констатирует факт. — Начинайте без меня.       Опаздывать Этери тоже ненавидит. Рука сама тянется к телефону, мысленно фильтрует информацию, стараясь не погружаться сильно в то, что ее уже не касается.       Переписку с Женей удалила еще пару дней назад. Ничего теперь и не напоминает о той минутной слабости. Фото тоже вычищены из памяти айфона.       Этери ненавидит, когда с ней играют, когда провоцируют эмоции, которых быть не должно. В любом случае, прошлое нужно оставлять там, где его место. Воспоминания перестают иметь власть над человеком лишь тогда, когда ни на что не влияют. Этери знает, что работа ждет ее независимо от того, чем сейчас занята бывшая ученица.       Потому что уже… бывшая. Во всем.       — Этери, что ты любишь больше всего? — Женя улыбается, прячет нос в большой вязанный шарф, пока они едут на тренировку.       — Фигурное катание.       — А меня? — Женя заигрывает, ей нравится быть такой, ходить по грани дозволенного.       — Ты это не что, а кто, — спокойно отвечает Этери, но задать следующий вопрос не дает. — Когда у тебя следующая запись к врачу?       Женя хмурится. Восстановление идет сложнее, чем ей думается, даже после снятия гипса, но Этери постоянно держит под контролем это процесс. Ведь впереди чемпионат Европы, а потом Олимпиада. Та, которую Жене нельзя проиграть.       Точнее, та, которую она должна выиграть за них обеих.       — Завтра, — Женя сверяется с календарем в телефоне. — В два.       — Хорошо. Я пойду с тобой, —делает паузу. — Пойми, Жень, для таких как мы всегда на первом месте, кроме семьи, должно быть фигурное катание. Это та любовь, которая всегда будет с тобой, даже если другие отвернутся.       Женя молча кивает. Она понимает, о чем говорит Этери, а еще знает, что любовь — это всегда власть.       Та, которую ты сам даешь другому человеку и которой можно пользоваться во имя чего-то другого.       Более важного.       Этери вбегает в Хрустальный быстро, чуть не сбивает с ног родителей с детьми. Те опасливо жмутся к стенам, здороваются, пока главный тренер пытается увернуться от других людей. В коридоре становится почтительно тихо. Будто кто-то разом выкачивает из комнат все звуки. Этери знает, что имеет такое влияние на людей, которые не знакомы с ней достаточно долго. Ее присутствие обычно плавит пространство рядом, если в голове слишком много мыслей.       Совсем как сегодня.       Как только Этери ступает на порог катка, все прошлые воспоминания сразу отходят на второй план. Проблемы наваливаются одна за другой. Их уже не отложишь в долгий ящик и не сделаешь вид, что не существует тех стен, о которые постоянно спотыкаешься.       Рефлекторно трет пальцы, которые пару дней назад поранила о спрятанные в букете острые иглы. Этери старается не думать про эту чужую, становящуюся материальной ненависть к себе. И так слишком много забот.       На катке Саша усиленно тренирует прыжок за прыжком. Скользить ей не хочется, а вот квады манят своей незавершенностью. Ее папа стоит за стеклом и смотрит на часы. Этери ежится от того, что почти считывает мысли в его голове. Главному тренеру не пристало опаздывать. Особенно тогда, когда одна из ее учениц постоянно полирует лед, а вторая штампует триксель один за другим.       Алина при этом играет в молчанку уже несколько дней. Будто что-то не договаривает, но Этери знает ее слишком хорошо, чтобы не понимать: за привычным «все нормально» скрывается нечто большее, чем «я не хочу это обсуждать».       Даня на льду что-то показывает Ане. У них следующий этап в Китае. Этери за него спокойна, потому что пока из всех Щербакова кажется самой тихой и довольной. Хотя, на самом деле, о золотых медалях она мечтает не меньше всех остальных.       «Вырастила же всех моральными лидерами без права на вторые места», — говорит сама себе Этери, понимая, что иначе и быть не могло.       Конкуренция на ее льду должна сподвигнуть любую из них показать свой максимум, но что-то мешает стать этой теории реальностью. Может, как раз то, что пределы все-таки существуют?       И у каждого они, на самом деле, свои.       — Вам же было нужно, чтобы олимпийской чемпионкой стала Женя? — Алина сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони. — Тогда она бы не ушла и вам не пришлось бы возиться со мной… одноразовой попрыгушкой.       Этери чувствует, как сердце раз за разом взрывается от боли. Каждое из этих слов как удар.       Олимпийская чемпионка.       Женя.       Ушла.       Одноразовая попрыгушка.       — Послушай меня, — пальцы приподнимают подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Мне как тренеру было нужно, чтобы победила сильнейшая программа и лучшая из вас. И если у тебя хватит сил, мы докажем, что никто из нас не одноразовый.       Алина кусает губы.       — А что было нужно вам как человеку?       Этери чувствует эти слова как пощечину.       — А это уже никого не касается.       Первым во время перерыва в кабинет заходит Вячеслав Трусов. Этери трет незаметно пальцами переносицу. Делает глубокий вдох.       — Саша говорит, что вы не даете ей прыгать тройной аксель в программах.       — Она пока не готова к нему и нестабильна, — говорить с отцом Саши Этери учится уже давно, тренирует спокойствие.       — Мне нужно, чтобы она побеждала, а не была на вторых ролях. Она должна быть лучшей.       Этери считает до трех про себя.       — Мы сделали ее двукратной чемпионкой мира среди юниоров.       — А теперь сделайте и среди взрослых.       Вячеслав Трусов не договаривает, но Этери знает, что за каждым таким предложением стоит недосказанное «Или».       Сделайте ее чемпионкой мира или… мы уйдем.       А вот уходы учеников Этери так и не научилась переживать без боли.       — Этери Георгиевна… — Алина вовремя стучится в дверь, не давая продолжиться неловкому разговору.       Каждый из его участников понял, что хотел сказать другой. Вот только почему этот вопрос возник еще до того момента, как Саша проиграла хоть кому-то? Что заставило ее думать о том, что конкурентоспособность среди своих соперниц по катку не в ее пользу? Почему Вячеслав Трусов пришел на тренировку именно сегодня, когда все на катке, а не перед Сашиным выступлением на этапе Гран-При?       Думать об этом у Этери сейчас банально не хватает времени, потому что Алина садится на диван и ждет, пока они не встретятся взглядами.       — Почему меня судили в Гренобле именно так?       Она задает вопрос спокойно, без лишних эмоций, словно репетировала его очень давно.       — Так это как? — Этери не садится специально, опирается на стол, смотрит сверху вниз.       — Так, словно уже списали меня со счетов.       В голосе Алины появляется холод — льдинки сталкиваются в словах, морозят язык.       — Это неправда, — спокойно возражает Этери, хотя сама думает об этом уже который день.       Она не может посеять сомнения в голове Алины, но, похоже, кто-то уже сделал это, потому что Загитова стучит кулаком по дивану, возражая.       — Это правда, хотя мне глубоко плевать на тех, кто это решает, но… — она замолкает на секунду. — Мне только нужно знать, что думаете об этом вы. Списали ли вы меня?       Этери прикрывает глаза.       — Нет, — выдыхает. Мне как тренеру нужно, чтобы победила сильнейшая программа и лучшая из вас.       Алина нервно смеется.       — А что нужно вам как человеку, конечно, не скажете… ведь для таких как вы всегда на первом месте, кроме семьи, фигурное катание.       Этери ежится от этих слов, слишком знакомых и почему-то болезненных. Ей хочется, чтобы Алина услышала самое главное, но никто из них сейчас к этому не готов.       — Именно так. Ты опоздаешь на танцы, — холодным голосом произносит Этери и смотрит, как закрывается дверь.       Чайник шумит, фарфор чашки приятно холодит пальцы. Щеки горят, когда Этери прикладывает к ним гладкий бок кружки. Думать обо всем действительно хочется не сегодня, а завтра. Запах жасмина и зеленого чая дурманит, заставляя прикрыть глаза и не вспоминать, кто когда-то привез этот чай с этапа Гран-при.       Слишком много вещей в жизни напоминает именно о Жене. Казалось бы, уже давно не вспоминалось, а в последнее время будто она так близко, словно и не уходила вовсе. Этери наливает воду, дышит паром, который целует щеки.       Так же невесомо и горячо, как Женя.       — Как ты здесь оказалась? — удивленно смеется, запахивается в халат.       Женя стоит у двери в спальню, скидывает на ходу куртку, улыбается.       — Уговорила Дишу остаться с ночевкой у Полины… обещала, что ты будешь не против…       На пол летит и шарф, волосы электризуются, пальцы приглаживают их и сплетают в косичку.       — Ты манипулятор? — Этери не двигается с места, ждет.       — Еще какой. И когда-нибудь ты это поймешь, — Женя подходит ближе. — Ради того, чего мне очень хочется, я готова на все. Даже манипулировать людьми.       — И чего тебе очень хочется теперь? — Этери садится на край кровати, закидывает ногу на ногу, халат скользит вверх.       — Тебя… — Женя подходит ближе, целует властно и сильно, кусая губы, опрокидывая на одеяло и нависая сверху.       Медленно развязывает пояс, гладит разгоряченное тело руками, очерчивает ключицы и грудь, ловит стоны губами, не дает отдышаться и сказать хотя бы слово. Ее желание настолько сильно, что оно плавит все барьеры и стеснения, заставляя Этери выгибаться под холодными ладонями и не сдерживать то, что горит внутри.       Бедра приподнимаются сами, впуская в себя тонкие пальцы, принимая их и не давая останавливаться ни на секунду.       — Не нужно молчать, — голос Жени кажется ей самой чужим и слишком страстным.       Он стучит в висках, стирает остатки разума и стен. Этери чувствует как огонь нарастает внутри, движение за движением внизу живота разжигается пламя, которому отвечает тело, прижимая чужие ладони к себе.       — Сильнее… пожалуйста.       Женя ловит эти слова губами.       — Так?       От резких движений Этери вздрагивает и выгибается еще сильнее.       — Да… да, — слова уже почти похожи на крик.       Но Женя не останавливается, смотрит прямо в глаза, целует дрожащие веки, когда Этери откидывается назад, готовая взорваться под прикосновениями.       — Скажи, — шепчет Женя, прикусывая мочку уха. — Скажи, что любишь это.       Ее пальцы сжимаются и окончательно лишают Этери рассудка, заставляя ноги дрожать. И целует... целует так, словно в самый последний раз, стараясь надышаться перед прыжком в пропасть.       — Скажи…что любишь… это…скажи...       Когда волна возбуждения накрывает Этери с головой, Женя чувствует, как неясный всхлип у самого уха превращается в два заветных, еле слышимых слога.       — Люб…лю…       Этери затихает, почти не понимая, что происходит и почему она плачет. Тело становится слишком невесомым, чтобы осознать, из-за чего щеки слишком соленые, а губы Жени, которые целуют уголки прикрытых глаз, слишком горячие. Этери совсем не хочет думать о том, что сейчас сказала и что имела в виду, потому что весь остальной мир, в котором она сама учила, что любовь это власть, пока перестал существовать.       Оставалось только надеяться, что Женя тоже об этом забыла.       Хотя Этери всегда учила ее помнить о таких важных вещах.