Vendetta

      Женя выходит на тренировку, дожевывает бутерброд с авокадо, пьет горький кофе. Она никогда не думала, что полюбит его именно таким: без грамма молока или корицы. Когда переехала в Канаду, так хотелось забыть прошлое, что даже привычки поменялись.       Словно когда хочешь вычеркнуть кого-то из жизни, специально замещаешь то, что о нем напоминает, чем-то другим. Вначале это помогает. Позже становится немного не по себе. Рано или поздно воспоминания прорываются одним неловким движением или звуком.       В первый раз Женю накрывает от случайной мелодии «Кукушки» по радио. Будто разом заканчивается весь воздух, а сердце стучит как сумасшедшее.       Женя считает про себя.       Раз.       Два.       Три.       Камнем лежать или гореть звездой?       Женя горит. Хотя на самом деле очень этого не хочет. «Кукушку» она ненавидит не за то, что катала на Олимпиаде, когда почти не могла дышать, а за то, что Этери будто знала, что ставит ее каким-то дурацким предсказанием того, что должно случиться.       Спустя время это перестает быть больно. Пару разбитых чашек и кулаков. Так же как и упоминание имени, похожего на Эфир, из каждого утюга. Женя знает, что она сильная. И лишний раз доказывает это окружающим, когда завоевывает бронзу на чемпионате мира. Когда женщина, которая научила ее не сдаваться, ведет за руку новую чемпионку мира, Медведева понимает, что ей не больно… Это совсем другое чувство, которому пока нет названия.       Теперь Женя медленно бежит по дорожке и чувствует каждую мышцу своего тела. Она готовится к этапу Гран-При в Москве и знает, что оказаться на пьедестале — ее обязанность, в первую очередь — перед самой собой. И эту возможность Женя упускать не собирается.       Делает глубокий вдох.       Раз.       Два.       Три.       Кроссовки пружинят по асфальту, хвост колышется в такт движению. В какой-то момент Женя замечает, что на нее смотрит парень, который бежит рядом и улыбается. Она кивает ему в ответ, показывая, что знакомиться в ее планы не входит, но незнакомец настойчив. Он протягивает визитку с номером телефона и оставляет Женю одну. Она кладет картонный прямоугольник в карман и даже не смотрит туда. В глубине души это всегда льстит, когда с тобой знакомятся на улице, а с другой — доверять чужим людям Женя пока так и не научилась.       Она, на самом деле, даже и знакомым не доверяет до конца. Особенно таким, как она сама. В телефоне Жени часы ненавязчивых разговоров обо всем с теми, кого она считает своим соперницами. Особенно с Сашей и Аней. Чуть меньше — с Аленой. И всего пара слов с той, кто лишила ее золота Олимпиады.       Женя не спешит. Она знает, что рано или поздно Алина почувствует то, что проходит каждый из команды Тутберидзе. Когда кто-то моложе тебя приходит с тобой на один лед, ты невольно чувствуешь себя устаревшей моделью, которую вот-вот заменят. И от этой ненужности рано или поздно оступаешься.       Женя ждет.       Она давно натренировала терпение в том, как вести эту игру. Поэтому знает многое про Тину и желание новых питомцев Саши, про то, что Бонни у Ани болеет, а еще — что Алена боится пауков. Они общаются как бы между прочим, не касаясь соревнований, но Женя чувствует, что постепенно побеждает, когда ей первой задают вопросы про фигурное катание.       «Как ты вообще решилась уйти?» — от Саши.       Женя долго думает, что ответить, чтобы не испугать, а потом пишет.       «Иногда ты понимаешь, что человек, которому ты доверяешь, преследует свои интересы и ставит на кого-то другого.»       Саша долго молчит, а потом просто рассказывает что-то о Тине, но Медведева понимает, что ее услышали, и не поднимает больше эту тему.       В Крикет клабе Женя быстро переодевается и идет на лед. Сегодня нужно отшлифовать показательный номер, чтобы быть полностью готовой. Новое платье смотрится так, как и планировалось. Жене действительно кажется, что она в смирительной рубашке и, когда Билли Айлиш начинает петь, на льду не остается ничего от обычной Жени Медведевой.       «Я больше не хочу быть тобой.»       Эти слова Женя говорит вслух слишком часто, поэтому чувствует каждой клеточкой тела, о чем будет рассказывать в показательном номере.       О безумии, которое проникает в тебя с каждым прикосновением, когда ты не можешь дышать.       Об истериках и битье посуды на пустой кухне, после которых остаются осколки на полу.       О слезах, которыми можно наполнить не то чтобы бассейны, но целые бездны.       О платьях, которые могут носить не только шлюхи, но и те, кому есть, что скрывать.       О зеркалах, которые врут даже после того, как им признаются в любви.       О холодных пальцах на острых скулах, которые невозможно согреть ничьим дыханием.       О чужих ошибках, которые не дают вздохнуть спокойно.       А еще о самом опасном признании: мы знаем самые слабые стороны друг друга и будем их использовать.       Женя несется по льду, обнимая себя руками, пытаясь рассказать обо всем этом и не сбиться со счета.       Раз.       Два.       Три. Я больше не хочу быть тобой.       Она действительно не хочет, но это зависит не только от желания.       Коньки скрипят по льду, пальцы мерзнут, а губы трескаются от того, как усиленно Женя кусает их во время номера, пока не застывает на коленях с безумной улыбкой.       Я больше не хочу быть тобой.       Вдох.       Больше не хочу.       Выдох.       — Дженни, этот номер про девушку с раздвоением личности очень хорош, — произносит Орсер.       Женя делает еще один глубокий вдох и кивает.       Она радуется, что Брайн, как обычно, ничего до конца не понимает.       Уже в раздевалке Женя случайно достает из кармана визитку незнакомца. Читает там имя и фамилию… фотограф. Пока приводит себя в порядок, находит страничку в инстаграмм, листает черно-белые фото, рассматривает интересные съемки и понимает, что, возможно, когда-нибудь даже ему позвонит.       Но не сегодня.       Сегодня Аня выигрывает очередной этап Гран-при, удостаиваясь подписи из считалочки. Больше ничего. Женя смотрит на ее фото и думает о том, какая Аня все-таки худая, а еще бесстрашная. Вот только Медведева слишком хорошо знает правила игры. Аня не фаворит и ставок на нее не делают. Она вроде как всегда на подхвате, но сколько времени понадобится ей, чтобы захотеть поменять этот расклад?       «Ты молодец» — пишет Женя по дороге домой.       «Спасибо. Но есть куда стремиться, могла бы и лучше».       От этих слов Женя вспоминает себя и отвечает:       «Иногда лучшее зависит от того, на кого сделаны все ставки».       Домой Женя приходит уже поздно. Пахнет теплым ужином и чем-то сладким. Мама редко готовит десерты, но сегодня явно есть какая-то выпечка. Запрещенная, но не менее желанная.       — Мам, ты опять что-то вкусное приготовила? Мам?       Жанна не отвечает сразу, но ее голос слышится не из кухни или зала, а из комнаты Жени, что уже само по себе удивительно.       В просторном помещении открыты окна и очень свежо. Горит лампа, а Жанна сидит на диване, сжимая в руках любимую женину книгу «Марсианские хроники», которую она постоянно возит с собой и перечитывает.       — Я хотела Брэдбери вспомнить, — тихо говорит мама. — И вот взяла твоего.       Ее голос внешне спокоен, но почти звенит. Женя замечает старое полароидное фото и, когда Жанна поворачивает его, понимает, что могло так выбить из колеи.       Там сама Женя и Этери. В обнимку, в накинутых наспех полотенцах, с мокрыми после душа волосами. Смотрят в объектив найденного случайно фотоаппарата, чтобы проверить, есть ли там еще слайды. Женя смеется, кусая Этери за ухо.       На этом фото все и так ясно. Его не нужно пояснять или оправдывать.       — Женя, как это возможно? — Жанна делает очередной глубокий вдох. — Ты же еще ребенок. Она твой тренер, она тебя заставила? Совратила? Что?       Женя вдруг понимает, что не может сдержать смех, думая о том, кто кого добивался и совращал на самом деле, но может сейчас только качать головой.       — Нет. Все было не так.       — А как? — Жанна почти кричит. — Она взрослый человек, который и сейчас тренирует детей. И если такое продолжается, мы должны это остановить, должны добиться ее отстранения, чтобы это не повторилось больше никогда… и ни с кем.       Женя рефлекторно берет в руки фотографию, ведет по счастливым лицам там и вспоминает, какие на вкус эти губы, как холодны эти длинные пальцы, высекающие искры на теле, как оно плавится под умелыми руками, как рвется у самого уха в тот день женино «я сдаюсь… я люблю тебя, слышишь?».       Она закрывает глаза, стараясь не слушать почти истеричное:       — Мы можем рассказать всю правду, лишить ее фигурного катания…       И между этими словами неслышным рефреном, такое хрупкое «я тоже тебя люблю».       — Нет, — настойчиво произносит Женя, когда Жанна замолкает. — Мы ничего не будем делать. И ты ничего не станешь делать сама, — ее взгляд почти пронзает мать насквозь.       — Но… почему?       Женя старается больше не смотреть на фото, которое разрывает и выкидывает в урну.       Раз.       Два.       Три.       — Потому что только я одна имею право делать этой женщине больно.