Воскресенье началось с дождя

Неровно остриженный затылок парня, который моет посуду, кажется ей смутно знакомым. Кэссиди задумчиво покусывает подушечку большого пальца. Память, упрямая, как расстроенная струна, говорит: да нет же, нет у нас таких, не встречались; она могла не зацепиться за внешность, но не за татуировки, которые россыпью по предплечьям и локтям. Но интуиция — та самая штука, благодаря которой она не валяется где-то на обочине и не подбирает кровавые сопли в туалете на заправке — чешется где-то между лопаток. Она его знает, сто процентов. Кэссиди ведет плечами, стряхивая всю эту хренотень и идет выяснять единственно-надежным способом. — Привет. Улыбается своей привычно-доброжелательной; такой же рефлекс, как дышать, набивать по одной новой в полгода и запрыгивать в товарняк, когда все становится глухо. Он оборачивается. Спереди стрижка не особо ровнее. От глаза — стекляшки вместо — мурашечное по спине; щетина ему совсем не идет, но Кэссиди плевать. Плевать-плевать-плевать. Она не дышит, не помнит как, и ноги вдруг совсем чужие, и в горле даже не ком, а ржавая шестерня, которая просто разрывает нахрен. — Шон, — выдыхает ошарашенно. Не может быть, неправда, ошиблась, он ведь должен быть далеко. — Кэссиди. Он пошатывается, когда она сметает его в объятия. И руки на ее талии мокрые и в мыльной пене, и футболка тут же становится неприятно-влажной. И в уголках глаз такое горячее, что жжется, и Кэссиди совсем не стыдно, потому что это не важно. Это Шон. Живой. Даже относительно целый. Дышащий ей в висок и осторожно поглаживающий по спине. — Господи, Шон, — она отстраняется, повязанной на запястье банданой вытирая глаза. — Шесть лет. — Семь, — поправляет он ее с улыбкой, той самой, из-за которой она когда-то решила позвать его на озеро. — Не думала, что снова тебя увижу. Мы видели ту заметку в газете, про границу… Взгляд прыгает одичалой крысой. Новые татуировки, шрамы на плечах, щетина — совсем другой, незнакомый, почти-чужак. И при этом — все тот же Шон, с теплыми глазами и кривым, набитым ею волком на сгибе руки. — Даниэль, — цепляется она за мысль, одну из урагана таких же. как вы жили; я верила в тебя, во всех этих товарняках, заправках, кабинах дальнобойщиков; почему вы здесь; все ведь в порядке, правда — Он здесь? Шон усмехается — совсем точно так же как шесть, нет, семь лет назад. — Конечно, — он автоматически кажется поворачивает голову в сторону озера. — Как же мы друг без друга. Кэссиди фыркает. Ураган внутри чешется — спроси его, спроси — но она только ведет плечами. — Кто бы сомневался, — хмыкает. Насмешливо треплет Шона за щеку, и он выворачивается, смеясь. — Все еще самый лучший старший брат. — Он бы с тобой поспорил. — В его возрасте я тоже со всем спорила, — она откидывает цветную косичку с плеча. — Сколько ему сейчас, пятнадцать? Шестнадцать? Шон болезненно сжимает переносицу — и тут же отдергивает руку; совсем забыл, что пальцы все еще в мыле. — Шестнадцать, — выдыхает, и Кэссиди хочется сочувственно похлопать его по плечу. — И он совершенно… — Кэссиди! И если бы не контекст, она бы его не узнала. За эти годы совсем другим стал; похожим на Шона — того, прежнего, какого она помнит — и нисколько на нынешнего. Кэссиди обнимает и его тоже. Под пальцами — острые лопатки, даже сквозь майку; внутри — тепло, как рукам под горячей водой после мороза. И что это, если не чудо — спустя столько лет, когда пересталось надеяться; забилось в дальний угол и заросло там паутиной-пылью. Вопросы внутри тявкают, лезут друг перед другом. Кэссиди вытягивает из этой восторженной щенячьей своры один: — Почему здесь? Даниэль ведет плечами — не привык ко всем этим контактным штукам, машинально отмечает ее внутренний параноик. — Решили вспомнить бурную молодость, — фыркает Шон. — Ну знаешь, вся эта романтика дороги, мотелей с клопами и расистов на заправках. Он выразительно чешет красноватый укус — похоже на овода — над ключицей, и Кэссиди невыносимо хочется закатить глаза и шлепнуть его по руке, но Даниэль делает это раньше. — Шон! — и вот это уже больше накладывается на того Даниэля, которого она помнит. — Мы в отпуске. И по удовольствию-восторгу-что еще может так светиться в глазах сразу ясно, чья это идея была. — У нас все хорошо, — добавляет то ли с детской непосредственностью, то ли с юношеским максимализмом. И становится совсем похож на себя-десятилетнего, и почти стыдно, как она могла подумать; не узнать. — Помочь тебе с палаткой? — спрашивает Шон, и она вдруг вспоминается. Лагерь; надо поставить палатку и утрясти вопросы с Васкесом. — Сама справлюсь, — отмахивается она. — По вечерам же как в старые добрые: костер, фляжка и мы все большая дружная семья уже после второго круга? — Как в старые добрые, — с удовольствием щурится Даниэль, а Шон закатывает глаза, не всерьез, само собой. Их рутина заставляет Кэссиди чувствовать себя одиноким парусником во всем этом море любви-милоты и нормальных семейных отношений. — Тогда свидимся. И Шон кивает — немного рвано, вдруг хмурая морщинка между бровей; и Даниэль насмешливо дергает ее за перекинутую на плечо косу — той самой чудесной силой, от которой до сих пор мурашки от затылка до копчика. Она живет в ожидании вечера. Раскидывает палатку на автомате — десять лет практики; она мастер в этом несуществующем виде спорта. Объявляется перед Васкесом — жива, цела, снова работаю на тебя в этом сезоне; может, докинешь за опыт; ну и катись нахер, мудила — это уже дверью, само собой. Встречается с Дэйзи, «рада, что ты жива», «взаимно, бро». Слушает: — Пенни в этом году не будет, попался обкуренный и с травой в кармане. — Так с травой же, — поднимает брови. — Так в Оклахоме же. — Ох, черт. И: — С Васкеса лучше не пытаться вытрясти больше. — Что так? — У него дочка в колледж поступила, он теперь за каждый цент удавиться готов. И: — В основном все те же, новеньких только двое. — Шон и Даниэль, — улыбается невольно. — Знаешь их? — Ага. Не такие уж и новенькие. Семь лет назад мы с ними познакомились на такой же ферме. — Воу, — Дэйзи восхищенно цокает языком. — И они уже тогда были вместе? А я-то думала у меня с Ингрит длительные отношения. — Ты снова путаешь «длительные отношения» с «периодическим перепихоном по пьяни», — та шутливо бьет ее по плечу. Мозг запоздало цепляется. — В смысле «уже тогда были вместе»? Дэйзи смотрит на нее, как только она умеет — с глубокой жалостью человека, обремененного интеллектом, вокруг которого одни идиоты. — Как мы с Ингрит, — терпеливо повторяет она. Кэссиди подвисает. — Да нет же, — нерешительно выдает она. — Да. — Они братья, — категорически; одна из немногих вещей в ее жизни, в которых она уверена на все двести. — Ты путаешь. — Если братья целуются взасос и периодически трахаются на озере, — упрямства в Дэйзи не меньше, чем в ней, — то да, путаю. Кэссиди подвисает. Оно не вписывается, не укладывается, как ни поворачивай. Как пазл, в который осталось вложить последний кусочек, а он оказался из другой коробки; как головоломка, которую ты начал собирать неправильно с самой первой детали. — А что, они тогда вам братьями представились? — Дэйзи с любопытством растрепывает свой кончик косы. — Делаааа. Страшное время эти ваши пятнадцатые. — Это было всего семь лет назад, — огрызается она в смутном раздражении. — И младшему тогда было десять. — Но сейчас-то ему не десять, — резонно возражает. — Шестнадцать, — дергает плечом Кэссиди. Ознобом-воспоминанием: острые лопатки, открытый взгляд. — У тебя много мозгов в шестнадцать было? — Что ты завелась? — спрашивает Дэйзи удивленно, и это как трезвящее ведро с водой прямо в постель после пьянки. — Ты им не мамочка. Ты этих чуваков видела семь лет назад и то мельком. И в общем-то она права. Может быть, они врали ей — им всем — с самого начала; может, где-то между потерялся контекст, и они ошиблись. Может быть — что угодно может быть, черт возьми, но. Она давно так не злилась. И как насмешка мироздания — Шона в лагере нигде не видно; повезло ж ему, а. Кэссиди не то, чтобы близка к тому, чтобы вдарить хорошенько; но как минимум встряхнуть за ворот футболки обеими руками и спросить —  Какого черта, Шон. Что за херня вообще происходит. Внутри сумбур и раздрай, давно так не было, не пятнадцать уже, держать лицо — ее второй любимый вид спорта, с целой полкой несуществующих наград. Гитара звучит не так. Ингрит говорит слишком громко. Руди спрашивает какую-то дичь. Разговор не клеится вообще ни с кем — — и даже сраная палатка стоит криво, как так вообще может быть, с ней все было нормально еще час назад, ну какое же дерьмо — Кэссиди сжимает зубы и идет к озеру. Проветриться. Когда она возвращается, разруха внутри ужимается просто до бардака; в воздухе тянет дымом, и почти все вокруг костра. Кроме Марка с Джессикой — эти двое всегда предпочитают друг друга их пьяной от свободы-травы-паленого самогона банде. И Шон тоже здесь, само собой. И Даниэль. — Кэссиди, — зовет Дэйзи, приглашающе похлопывая рядом с собой, — иди сюда, а то пропустишь круг и будешь самой трезвой. Она вяло дергает уголком губ — «с кем угодно, только не со мной» и падает рядом. Смотрит на Шона — как тогда, когда дошло об ограблении; мало того, что повелся, так и брата втянул — и он явно узнает этот взгляд. — Все знают Кэсс, — Дэйзи игриво толкает ее плечом, — поэтому можем пропустить традиционную часть со знакомством. Гул вокруг — голоса, смешки, улыбки. Ее будто накрывают пледом — неопрятным, сшитым из разных кусков, но теплым и уютным до невозможности. — Ремарка для новеньких, — Дэйзи подмигивает с явной двусмысленностью; мимо нее фляжка точно уже прошла. — Кэсс не гомофобка. Можете продолжать быть собой. — Лучше не надо, — бормочет с другого бока Руди, но его голос теряется в чужих смешках. — Ну если так, — улыбается Даниэль, и внутренности режет его открытостью. Или это «не смогла ничего сделать» семилетней выдержки? Он переплетает их пальцы естественным жестом — как в этих идиотских слащавых фильмах, которые не имеют никакого отношения к жизни. И трется виском о плечо Шона, а тот коротко целует его в макушку, такую же неровную — друг друга они что ли стригут? Кэссиди механически отпивает из фляжки — мыслями не здесь, там, в пальцах-коленях-зацепленных лодыжках — и чуть не давится; выпивка жжет горло; какая же дрянь. Шон не смотрит ей в глаза. На фляжку, костер, унылого Руди, Даниэля — и в уголках появляются те теплые лучики-линии, которые запали ей в душу тогда. А Даниэль наоборот, словно пытается поймать ее взгляд. И она правда не понимает, что он хочет сказать. Когда фляжка доходит до Даниэля, Шон перехватывает ее как те самые семь лет назад; ну точь в точь, и Даниэль точно так же пытается выхватить и смотрит жалостливо, что щенок, вот сейчас заскулит — — Кэссиди не удерживается от смешка. Шон делает свой глоток, и пускает дальше по кругу. Даниэль фыркает «ну и ладно», слишком равнодушно, чтобы таковым быть. А потом вдруг — правда вдруг, кажется, что она неудачно моргнула — подается вперед. Целует Шона. И под ребрами кисло. Ну, не в прямом смысле, но Кэссиди так чувствует. Не понимает. Смотрит, как Даниэль целуется со своим старшим братом: долго, глубоко — смысл же в привкусе самогона на языке; не смысл, поправляет себя же машинально, повод — со всеми этими сопутствующими штуками, типа почти что залезания на колени и влажных звуков. — Видишь, — Дэйзи задевает ее ребра локтем, и Кэссиди вспоминается и дышит. — Я же говорила. — Вы еще потрахайтесь тут, — бормочет Руди. — Господи, да хватит уже, — огрызается та. — То, что тебя бросили, не повод поливать всех окружающих ядом. Настроение уходит в минус. Даже не так; в тревожное, сбитое, отдающее серым и осклизлым. Она смотрит — некомфортно, неправильно; вызывающее отторжение, вот оно, то слово. Дергает плечами, когда предлагают сыграть, мол, нет настроения, отъебитесь; не встревает в обсуждение маячащего где-то совсем рядом закона о легализации травки; хочется уйти, но наедине с собой будет еще хуже, она знает. Хотя сейчас не лучше: переплетенные пальцы, губами у уха, виском по плечу; это как пытаться не замечать слона в комнате. Как оно вообще могло случиться. Шон был готов горло перегрызть за младшего, кому угодно, и себе тоже; должен понимать, что это — хрень, дичь и деструкция, как оно есть; ни к чему не приведет; ломает жизнь — свою, да и хер бы с тем, его право — но жизнь Даниэля. — А у тебя? — Что? — она выныривает обратно. — С кем впервые в койку прыгнула, подруга, — смеется отсутствующими передними Уолли. Кэссиди не обращает внимания; небо голубое, трава зеленая, Уолли редкостное хамло, которое за своих горло перегрызет. — Первый секс, — поясняет Дэйзи с ямочками на щеках. — Догадалась. Кожу покалывает любопытными взглядами; в этой компании тема еще не заходила. — С Ханной, — говорит, помедлив. У Даниэля глаза расширяются прямо как в мультиках. — Я тогда три недели как сбежала из дома, две как набила первую татуировку, а во всех этих товарняках было жутко холодно, — она тянет ладони к огню. Улыбается своей памяти. — А Ханна была не против. — Глядя на вас никогда бы не подумал, — подает голос Шон. Она ведет плечами, перебрасывая косу назад. — Глядя на вас — тоже. Локоть Дэйзи проезжается по боку. Кэссиди даже не пытается сгладить угол. И не может не замечать, как его пальцы гладят по тыльной стороне предплечья своего младшего, замирают на синеватой венке в основании запястья; что-то типа безмолвного «все хорошо». Ничего же блядь не хорошо. — А у вас? — именно любопытство Дэйзи, думает Кэссиди, когда-нибудь заведет ее в полное дерьмо. — Даниэль? Он улыбается, открыто, стряхивая челку на глаза. — Шон, конечно, — он чуть поворачивает голову, и тот невозможно естественным жестом отводит пряди с лица. — Я никогда не думал ни о ком другом. И сейчас не думаю. — А у тебя?.. — Даниэль, конечно, — хмыкает тот с изрядной долей самоиронии. — Ты же старше, — удивляется та. — На сколько лет, шесть вроде? И ни разу?.. Он осторожно пожимает плечами — Даниэль по-кошачьи жмется виском; даже в такой мелочи зацикливается на младшем. — Я был слишком занят тем, что бегал вокруг него как старший брат, — коротко губами к макушке, но она все равно ловит изгиб губ. — А потом… ну, понятно, что потом. — Шон, — говорит она громко и не в такт; чужие голоса делаются тише. — Есть разговор. Она игнорирует липкие шепотки, звонкое «Кэсс» от Дэйзи, насмешливое «здесь нечего ловить, чувиха» от Уолли — да насрать. Тропинка к озеру знакомая, вытоптанная ей самой и сотнями таких же как она. Что-то вроде последнего шанса для Шона — возможность объясниться наедине. Она знает, что он за ней следом — смешно, он ведь совсем другой человек, за эти годы могло поменяться что угодно. — Кэссиди, — нерешительное. Она сжимает губы и считает до пяти — нахрен — прежде чем развернуться: — Что. это. за. херня, — выплевывает, четко и громко, каждое слово как удар. Толкает его в грудь, и он пошатывается; делает шаг назад — не ожидал такой силы. — В какой именно части ты нам врал? — он перехватывает ее запястья. — И лучше бы врал, потому что если все это было правдой, то это еще говнянее, Шон. Она дергается — потому что внутри больно, как от предательства; как было, когда ублюдок-папаша впервые поднял на нее руку. — Я не врал, — говорит после паузы, такой же тяжелой, как руки после дня работы на плантации. Кэссиди сжимает зубы; слишком сильно, больно, особенно в так и не-запломбированной шестерке. — Значит ты, — «трахаешь», она хочет сказать именно это, но оно зацепляется за язык. Не получается даже сейчас применять к Даниэлю и Шону, — спишь со своим младшим братом. Он наклоняет голову, отводя взгляд. Кэссиди готовит едкий комментарий. — Да, — говорит слишком спокойно, чтобы на самом деле так чувствовать. — Я сплю со своим младшим братом. И внутри что-то одновременно коротит и отпускает; Кэссиди делает шаг от него. — Господи, Шон, — и слова никак не идут на язык, но она упорная. — Как ты вообще мог. Он же тебе в рот смотрит, — сумбурно, не в ряд, да и насрать. — Каждое твое слово… — Кэссиди. Она оборачивается. Конечно, братья-волки, всегда вместе — и угол губ кривится-вздрагивает от ядовитой иронии. — Это и мой разговор тоже, — и то, что он такой же упрямый, как семь лет назад, лучше не делает. — Тебе еще только шестнадцать, — режет она. — Права голоса не имеешь. Даниэль упорно поднимает подбородок. Незаметно как-то оказывается рядом с Шоном — как будто еще одна сверхспособность — а тот так же незаметно выступает вперед. Чтобы брат оказался за плечом; становится между ними, как будто защищает, от нее, от всего мира. Кэссиди кисло — от себя бы сначала защитил. — Но ты же в шестнадцать поняла, что вся эта хрень типа своего дома, офисной работы и кучи детей не для тебя, — возражает Даниэль. Упрямый; взгляд цепляется за то, как Шон смыкает пальцы на его запястье. Будто успокаивает. — Речь сейчас вообще не обо мне. — О тебе, — взгляд у него отдает чем-то волчьим: остервенело-собственническим и ненормально защитным. — И о том, что в шестнадцать можно знать, чего хочешь. — Даниэль, — предупреждающий тон. Шон крепче сжимает пальцы. Ей хочется фыркнуть; хочется поспорить, но — — Кэссиди, — вдруг совершенно спокойно говорит младший, и она сбивается. — Вода мокрая? — …что? Нечестный прием; нет никакой логики; как будто она запинается и скатывается со знакомой протоптанной тропинки в кусты. Шон почему-то не к месту фыркает. Иррациональность зашкаливает. — Да, — отвечает осторожно. — Точно? Ты уверена? — Да, черт возьми, — она снова начинает заводиться. — При чем здесь это? — Ты знаешь, что вода мокрая, — совершенно невозмутимо продолжает Даниэль, и только подрагивающие без ветра листья на деревьях его выдают. — А я знаю, что люблю Шона. Больше, чем кого-нибудь смогу. Даже больше жизни. Чужой и своей. Кэссиди фыркает, качая головой. Господи, ну смешно же. Как можно такое всерьез. Она хочет ответить, едко, зло, так же, как себя чувствует — нечем. Это тупое осознание пилит до агонии. Все ее «тебе же не с чем сравнить» и «а ты не перепутал братскую любовь с той самой» паскудно отдают Техасом, пьяным папашей и всем тем говном, которое он на ее лил. Ты не можешь знать, чего хочешь. Ты ломаешь свою жизнь. Ты будешь жалеть, всегда, говорю тебе, малолетняя сука, что ты отворачиваешься, не хочешь слышать правду, я-то знаю, как оно должно быть, вспомнишь обо мне, когда станешь корчиться в аду за все это дерьмо. — Мы можем уехать, — говорит Шон, и вдруг бросается в глаза, что его пальцы поглаживают то самое сжатое запястье. — Если от этого будет проще. Только не устраивай скандал. Даниэль хмыкает, явно выражая свое отношение, но не спорит. Они переглядываются; как будто разговаривают без слов. — Если тебе станет легче, — говорит младший с прежней ноткой упрямости, — то это я все начал. — Не хочу этого знать, — бормочет она, прижимая пальцы к вискам. Они смотрят на нее, совсем по-волчьи; как на охотника с нацеленным на них оружием; как на угрозу. Кэссиди встряхивает головой. Внутри — горячечно-злое; растерянно-прохладное, в тон июньской воде. Ей — — наверное, ей нужно еще подумать. Она проходит мимо них, напоследок толкая Шона плечом. Вязнет — что-то желейное, липко-холодное, она даже не дотрагивается — Даниэль, понимает она. Использует силу. И в глазах — яркое и упрямое, почти одержимое. «не позволю причинить нам вред». *** Они делают вид, что ничего не произошло. Избегают друг друга — кажется, взаимно, но говорить Кэссиди может только за себя. Она стрижет. Играет на гитаре. Флиртует с Дэйзи — больше по инерции. И думает, думает, думает. На третий день вписывает свое имя рядом с именем Шона на доске обязанностей. — Наверное, лучше вот так, чем как у моей мамы с ублюдком-отцом, — и это не извинение, даже отдаленно не напоминает; но начало положено. Лед тронулся. Мыльная пена сползает с запястий. Шон улыбается — с теми самыми лучиками вокруг глаз. +1 — Я ревновал, — говорит Даниэль неожиданно, вытягивая еще одну шишку из кучи. Кэссиди даже не сразу врубается, о чем он. — Когда мелкий был? — уточняет так, на всякий случай. — Ага. Шон с тобой тогда столько времени проводил, — он ведет плечами, то ли разминая спину, то ли стряхивая липкое и паутинное, памятное. — Даже рисовал пару раз. — Я помню, — улыбается она. — Спалила как-то. Даниэль фыркает. Задумчиво как-то макает ножницы в воду, раз, другой, будто решается. — В общем, — после паузы, неловко, — это я подбросил тебе в палатку мертвую рыбу. И вторую тоже, — он неловко кашляет в кулак. — И остальных. — Ого. Она даже откладывает ножницы. Это… неожиданно. Признайся он тогда, Кэссиди бы устроила ему выволочку, даже не побоявшись Шона. Спустя семь лет скривиться хочется от воспоминаний, как пахла вся эта дрянь. — Извини. .... — А почему перестал? У Даниэля вздрагивает уголок губ. — Шон не пошел тогда с тобой на озеро. И Финна отшил, — радость просвечивает даже сквозь время и вроде как равнодушный тон. — Извини, еще раз. Надеюсь, меня оправдывает то, что мне было десять и это казалось хорошей, — он косится на нее и выбирает нейтральное слово, — шуткой. Она выдыхает. Шесть лет назад. В конце концов, это даже по-своему мило. — Никаких обид.