Воскресенье началось с дождя

Пуэрто-Лобос встречает его духотой, шумом и пониманием, что практически никто здесь не говорит на английском. И у него нет карты — есть, конечно есть, но она большая, про всю Мексику; этот городок в ней точка, которую каждый раз приходится искать чертыхаясь. И о том, где теперь живут Шон с Даниэлем он знает только примерно, со слов Кэсс. И это совсем не проблема; дерьмо случается, и вот это все — оно даже не близко; еще один цветной лоскут в бесконечное одеяло его путешествий. Он шатается по городу, пытается в разговоры с местными. Спрашивает: «автомастерская», «братья», «Диаз». Тратит на воду больше, чем рассчитывал, не разобравшись в местной валюте; пинает с детворой мяч во дворе; неожиданно находит понимание у пожилой женщины с лицом, будто присыпанным песком. Она поджимает губы и щурится, и говорит что-то на испанском — даже по контексту не понять — а потом показывает руками. Прямо, прямо, направо до «mar». Финн улыбается ей благодарно и говорит «спасибо» — и судя по смягчившимся линиям вокруг губ, в этот раз они друг друга понимают. Лямки рюкзака натирают плечи; у местной воды непривычный сладковатый привкус. Солнце печет затылок, и он отдыхает в маленьких двориках, глубоко вдыхая запах горячего камня, пыли и виноградных листьев — наверняка добавляют в какое-нибудь местное блюдо. Чуть не пропускает свой поворот задумавшись. Спрашивает «mar?» у прохожих — загорелых, с любопытными взглядами — а они только машут руками, дальше, не здесь. Что-то говорят, но Финн с улыбкой качает головой — извини, друг, не понимаю. Становится больше песка; воздухе пахнет солью — и он начинает догадываться, что значит это слово, «mar», с прохладной гласной и рокочущей «r» на конце. И вот она, его Мекка, выцветшая от яркого солнца — Финн уверен, что раньше краска была ярче — потрескавшаяся под соленым ветром. Автомастерская под вывеской «Диаз». И не верится, что добрался. На попутках, товарняках, своих двоих. Через половину одной страны и четверть другой. Сломанные ребра, две попытки его ограбить и двенадцать — заставить расплатиться натурой. Он идет к двери, распрямив плечи. Не ждут. Может даже забыли. Или хотят забыть, потому что Финн — это риск, деньги по всей комнате, повязка на глазу у Шона, тишина вместо голоса Даниэля, пустота, боль, раздрай, «я не смогу себя простить, никогда, если с ним что-то…». Они имеют полное право спустить его со ступенек. Но кто не рискует — — тот остается в одиночку в чужой стране, без денег и знания языка, и бутылка воды на последние слабое утешение. На стук никто не отзывается. Он ждет, раз, два, шесть, десять, по позвоночнику глупые мурашки. Пробует еще раз. Может быть, они не дома. Или не слышат. Или не хотят его видеть, но этот вариант он будет отодвигать до последнего, пока Шон не скажет ему это в лицо. Или Даниэль. Ребенком он был на редкость честным. А потом дверь открывается. — Шон, — улыбается он. И он может ошибаться. Парень, который придерживает дверь, даже близко не напоминает, из общего только протез вместо глаза и что-то во взгляде. Но Финн знает — он. Как увидел понял. Плевать, что не похож. Это что-то внутри, рядом с интуицией. Знание из разряда солнце горячее, вода мокрая, татуированный хмурый парень перед ним — Шон Диаз. — Финн, — недоверчиво выдыхает тот. И вот оно, подтверждение, и Финн улыбается на полную. Шон тянет ему ладонь, но он только фыркает и делает шаг вперед. Черта с два после того, что пережили вместе, он отделается простым рукопожатием. Спина под ладонями ссутуленная, усталая. Финн вспоминает: почти вечер, он наверняка после работы, вымотанный в ноль. Машинально замечает, что мышцы под пальцами четкие, сильные; красивые. И Шон касается его боков — рюкзак мешается. Не отталкивает. Принимает здесь, в своем доме. Своей жизни. — Как ты нас нашел? — улыбка у него неровная, до сих пор не верящая. Но настоящая. Его правда рады видеть. — Встретил Кэсс в Теннесси, — он отстраняется. По такой жаре долгие прикосновения начинают отдавать мазохизмом. — она и рассказала, что пересеклась с вами. Шон выразительно фыркает, отступая в дом. Финн тянется следом. — Она, — слишком внимательный взгляд, чтобы быть случайным, — ничего не сказала? — А что должна была? — с любопытством отзывается он, стягивая обувь. Не удерживает счастливого выдоха. Блаженство. Шон слишком расслабленно пожимает плечами. — У нас были… разногласия. Помогает ему стащить рюкзак с плеч — и это еще одно маленькое удовольствие, от которого хочется зажмурить глаза. — Видимо, — он ведет плечами, разминая затекшие мышцы, — она считает, что это между вами, и я к этому отношения не имею, — наклоняет голову с интересом. — Что-то серьезное? Если нужно, я могу с ней поговорить. Сам знаешь, она иногда бывает… резковата. С перебором. Улыбка у Шона благодарная, каким-то образом отдающая всем этим мексиканским теплом и запахом виноградных листьев. Знакомая. Финн щурится, вспоминая — и машинально щелкает пальцами: нашел, семь лет назад, на плантации, когда Мерилл с неохотой согласился взять братьев на работу. — Мы уже все утрясли, — говорит он таким же почти знакомым тоном. — Но спасибо. Шон помогает ему оттащить рюкзак наверх. ( — Комната пыльная, зато в ней есть отдельная кровать. — Что еще нужно для счастья, — он со стоном сводит все еще ноющие лопатки. — Душ? — спрашивает Шон с теми самыми лучиками вокруг глаз. — Я тебя обожаю, — выдыхает Финн благоговейно.) Выдает полотенце и щетку. ( — Из химии бери, что понравится. Финн залипает в мягкую текстуру полотенца под пальцами. — Ага, — на автомате. Вспоминается невпопад. — А где Даниэль? — В колледже. Сейчас, — взгляд на часы, простой ремешок, стекло с царапинами, — как раз последняя пара. — Значит, у вас получилось. — Нет, пока нет, — Шон качает головой, но на щеках смешливые ямочки. — Но мы стараемся. Снова взгляд на часы, и вдруг становится совсем очевидно — младший подарил; наверняка что-нибудь вроде первой зарплаты или типа того. — По крайней мере, у меня есть стабильная работа. У Даниэля будет образование. И от этого всего настолько веет тяжелым трудом и бессонными ночами, что Финну хочется зябко повести плечами. — Ты все еще рисуешь? — спрашивает вместо этого. Шон кивает. — Да. Значит, у них действительно все хорошо.) А в душе можно настроить воду под себя, смыть пыль, грязь, насмешки и грубость — сколько не говори, что уже привык, просто мимо проходит, а что-то все равно прилипает. Он фыркает всем этим гелям для душа — что-то древесное, апельсиновое, коричное, а потом желание наконец-то помыться окончательно затаптывает любопытство. Судя по тому, что так пахло от Шона — что-то мятно-цитрусовое в смеси с машинным — дорога его знатно помяла. Улыбается рисунку зубной пастой в углу зеркала — два бело-зеленых волка; по духу ближе к Даниэлю, по рисовке — к Шону. И от этого всего веет настолько теплым и семейным, что напряженное внутри, такое привычное, что сам этого не замечал, сросся уже — отпускает. Дом. Семья. То, чего у него никогда не было; то, что он толком никогда не видел у других — только фальшивое, перекрученное, полное оксюморонов. Типа сочетания воскресных походов в церковь с потрахиванием замужней соседки из дома напротив. А тут вот оно, настоящее. В смешанных вещах в корзине для стирки. В рисунках, а не фотографиях на лестнице — много Даниэля и Шона, разных, уютных, неприлично счастливых, Финн старается не залипать особо, но все равно увлекается. Выбирает свой любимый, пусть будет вот этот — где Шон что-то читает сидя, а Даниэль дремлет у него на бедре, и пальцы запутались в волосах, и от картинки просто таки веет «мы счастливы, и плевать, что вы думаете, катитесь к черту». И здесь, внизу, тоже все этим дышит. Финн мельком читает стикеры на холодильнике: «не забудь про сок», «ужин на столе, дожидаюсь тебя в гостиной, скорее всего заснул», «сливки для ужина, не трогать», и приписка внизу «Даниэль, я же просил» — а в ответ «я новые куплю. сам пустой кофе пей». — У вас здесь все по-домашнему, — Финн опускается на один из стульев за столом. — Семь лет, — отзывается Шон, не оборачиваясь. Занят: что-то мелко режет на разделочной, поглядывая на сковородку на огне; делает магию, которая называется готовкой. — Сначала было трудно, — он тянется к верхней полке; под краем задравшейся футболки полоска смуглой кожи и три родинки-созвездия, прямо у тазовой косточки. — Даниэль не знал языка, у нас не было денег, мы даже не понимали, что делать. Уверенность в его движениях — специи стоят здесь, ножи в стойке там — тоже пьянит. Это его дом. Его жизнь. Финн старается не пялиться слишком сильно, но это просто нереально. — Давай помогу, — предлагает он, чтобы стряхнуть напряженное с кончиков пальцев, и Шон упрямо качает головой. — Сиди, — отводит лезущие в глаза волосы. — Ты наш гость. Лучше расскажи, как добрался. И Финн рассказывает. Про дальнобойщика, о котором за восемь часов дороги он узнал буквально все. (серьезно, Шон, я вывалился из кабины со знанием, что его жена неправильно режет мясо, зеленые занавески не подходят к кухне, а их собака писается от счастья при виде парня, который стрижет газон) Про лагерь хиппи на границе Огайо. (у них там такая трава, Шон; я бы даже задержался, если б не ехал к вам) Про аризонские каньоны. (нигде не видел такого чистого неба) А потом возвращается Даниэль, и Финна накрывает почти что дежавю, потому что похожесть на Шона семилетней давности просто нереальная. И обнимает теперь его, и треплет по волосам (какой ты стал, приятель), а тот светит улыбкой, и он ловит себя на мысли, что его давно не встречали — так. Даниэль лезет к Шону не спрашиваясь. Задевает плечом, бросая смешливый взгляд из-под ресниц, достает тарелки. Почти слово в слово повторяет тот диалог про Кэсс, а когда Фин говорит ему об этом, только смеется: — Ну, мы ведь всю жизнь вместе, — и снова задевает предплечьем Шона, явно намеренно. Финн вязнет в их взаимодействии как муха в меду — именно что в меду, сладко, тягуче, с привкусом домашнего печенья на языке. Особенно когда они садятся ужинать. Шон ребячески вытягивает все шампиньоны с тарелки брата и на финнов взгляд только расслабленно ведет плечами, «он их все равно не ест». И даже не приходит в голову спросить, почему тогда накладывает — чует в этом один из маленьких домашних ритуалов и не лезет. Даниэль передает забытую у плиты солонку силой, будто для него это так же естественно, как дышать. Они сидят близко. Периодически задевают друг друга локтями, но даже не пытаются отодвинуться, хотя места хватает. Финн мельком бросает взгляд под стол и фыркает про себя; ну конечно, лодыжками тоже друг за друга цепляются. Он слушает, как Даниэль рассказывает о колледже и своих новых приятелях; Шон о мастерской и пожилой донне из дома напротив; смеются и сыплют рандомными фактами о Мексике. Думает: как же сильно их приложило. Перекрутило, сплело до невозможного, почти до болезненного. Даже сейчас, когда не нужно бежать; есть все, что необходимо. Финн улавливает это, не дурак. Видит, как Даниэль периодически прикасается к Шону — передает ту самую солонку пальцами, а не силой; осторожно прижимается локтем к ребрам; мажет пальцами по запястью. Будто проверяет как параноик — здесь? все еще со мной? по-прежнему рядом? Шон немного скупее — или осторожнее — но из него это тоже льется. Финн уверен: имей он возможность вернуться в прошлое и снова выбрать, остаться у костра с ними или пойти укладывать Даниэля — выбрал бы второе не раздумывая. Как бы дико это ни было для шестнадцатилетки. Странно представлять между ними кого-то третьего. Себя, например, который переплетет пальцы с Шоном и поцелует в запястье, или будет готовить с ним ужин, или сортировать вещи в стирку. Даниэль маячит тенью где-то на периферии, упрямый, вросший в брата до больного — и он задает себе вопрос. Они смогут оправиться от этого? Того, что с ними произошло, выкрутило, выломало и срастило в одно. Отпустить болезненную привязанность; нарастить границу. Начать жить раздельной жизнью. Ему хочется сказать, каждому из них. Шон, это нормально. Когда младшие братья уезжают в колледж в соседний город. Рассказывают о своих делах по телефону, возвращаются на праздники, привозят знакомиться девушку или парня. Это не значит, что вы станете друг другу чужими. Даниэль, это нормально. Когда старший брат в кого-то влюбляется, а потом это оказывается серьезно, и он заводит собственную семью. Это не значит, что он будет любить тебя меньше. Финн смотрит на них, смешливых, открытых, счастливых по-своему, и думает с неожиданной уверенностью. Они справятся. Они сильные, и все пережитое дерьмо не сломало их, только стесало лишнее, и что по сравнению со всем тем — смертью отца, бродяжничеством, голодом — одна упрямая привязанность. Под самый вечер они выбираются на террасу. Шон достает им пиво — холодное, господи. Даниэль рассеянно крутит песчанные вихри у самой водяной кромки. — «Mar»? — спрашивает Финн, отпивая из своей банки. — Mar, — Шон машет рукой в сторону водяной глади. — Море. И от плеска волн мурашки по позвоночнику. И вдруг понимается — вот оно, то, о чем мечтал. В руках холодное пиво, под пальцами нагретый песок, до самого горизонта море, теплое, ласковое, надо будет как-нибудь искупаться. И рядом пусть не любимый человек, но тот, который давно нравится. Финн смотрит на него краем глаза. На новые татуировки по предплечьям — нужно будет попроситься рассмотреть поближе — неровную из-за шрамов щетину. Протез — здоровский, ему идет, хотя эта легкая краснота в уголках вызывает беспокойство. Красивый. Той самой, особенно завораживающей Финна красотой, которая переплетение шрамов, надломов и жизненного опыта. Даниэль ловит его взгляд. Поднимает бровь, и Финн только пожимает плечами — бывает, засмотрелся, еще бы. Он слушает крики чаек, чужое совпадающее дыхание и тонет в умиротворении. Ощущении, которое он практически разучился чувствовать в дороге. *** Он спит почти до полудня. Под спиной мягкий матрас, и никто не кричит, чтобы он убирался отсюда к чертям, или что копы уже на подъезде, или что нужно на работу. Ничего не болит — ну, относительно; кажется, тяжесть в ребрах с ним теперь до конца жизни, да и ноги все так же гудят. Но в сравнении. Мятные волки скалятся с зеркала. В ванной в этот раз пахнет апельсиново-коричным. А внизу — кофе, настоящим, не из автомата, не из пакетика. И уютно ссутуленная спина Шона, который моет посуду; он кивает ему с той самой медовой домашней теплотой. Финн с зевком падает на стул. Потягивается, задевая рукой скетчбук — их вечерние посиделки на террасе в черном и рыжем тонах. — Божественно пахнет, — выдыхает он все еще хрипло ото сна. — Даниэль подрабатывает бариста, — шум воды сглаживает его голос. — Так что теперь за кофе в этом доме отвечает он. — Все серьезно? — хмыкает, шарясь взглядом. Находит: что-то типа крафтовых кофейных пакетов, специи, батарея сиропов — не хуже, чем в кофейне. — Еще бы, — Шон фыркает, но теплота-паутинка в тоне его выдает. — Теперь никакого растворимого, только в турке, только хардкор. Тебе налить? — Эй, у меня вообще-то тоже руки есть, — возмущается шутливо. — Серьезно, Шон. Ты знаешь, я не привык сидеть ровно пока вокруг меня носятся. Тяжелый вдох. — Ладно, ладно, — он явно давит в себе комментарий про шило в заднице. — Только все эти штуки типа сиропов-посыпок не трогай, Даниэль тебе эти самые руки нахрен оторвет. — Я уверен, что ты наговариваешь. Какую кружку можно взять? — Любую, — смазанное пожатие плечами. — Нам без разницы. Финн задумчиво перебирает пальцами в воздухе. Выбирает высокую, сливочного цвета — с ненормальным ярко-оранжевым псом и надписью на испанском сбоку. — Какой ужас, — бормочет он с восторгом. Поднимает глаза на смешок: — Мне иногда кажется, что Даниэль купил ее только потому, что я сказал то же самое. — Где он, кстати? Наливает себе кофе из пресса. Вдыхает: запах и правда божественный. — Пошел в магазин за сливками. Вспоминается записка на холодильнике. Финн проглатывает это тягуче-семейное вместе с кофе и щурится от удовольствия. У Даниэля явно талант. — Какие планы на сегодня? — он не отходит за стол. Шон на расстоянии вытянутой руки — в домашней футболке, со встрепанными волосами, корично-апельсиновым запахом, в этот раз без примеси машинного. Неужели отменил все заказы ради него? Приятно. — Показать тебе город для начала. Он закрывает кран и тянется к полотенцу. — А потом? Финн бережно отставляет чашку. Делает шаг вперед. Оказывается в личном пространстве. Кто не рискует — почти его девиз. — Финн? — очень аккуратное. Настороженный, будто даже дышащий по-особенному. Неожиданно приходит в голову: а были у него вообще отношения? Думалось ли, что можно заботиться не только о Даниэле, о себе тоже. Или совсем закостенел, врос в свою клетку под табличкой «лучший старший брат» настолько, что даже в мирной жизни не смог — или не решился — из нее выйти. — Шон, — мягко отзывается он. Еще шаг. Руки — осторожно, не спугнуть, у него самого сердце гулкое и тяжелое — по обе стороны. Если наклониться, то можно прикоснуться губами. Тот выдыхает шумно — мурашки волной по спине — прикрывает глаз. Напряженный, будто перед прыжком в омут-пропасть. Финн улыбается — ему нравится это сравнение. — Нет. Нет, извини. — Почему? — спрашивает, все еще не отстраняясь. Шон облизывает губы. Хочет что-то сказать; хмурится, сжимает зубы, обессилено качает головой. Слова ему сейчас не даются. — Даниэль уже взрослый, — Финн аккуратно нащупывает тропу. — Есть дом и работа. Жизнь наладилась. Можно, — осторожно дотрагивается ладонями до рвано вздымающихся боков, — подумать и о себе. — Дело не в этом, — Шон резко качает головой. Упирается руками ему грудь. — У меня уже… — просто отшвыривает. Выбивает воздух из легких, сдавливает ребра. Спина горит; кажется, кожу содрало, когда он проехался по полу — в дверном проеме Даниэль. Волосы шевелятся, будто от ветра. И в глазах что-то такое жесткое, почти сумасшедшее — словно готов убить. Вдруг приходит в голову, как это выглядело со стороны. Напряженный, говорящий «нет» Шон — и Финн, который несмотря на его отказ продолжал настаивать. Он моргает — в глазах двоится — Шон смотрит на него широко раскрытыми глазами. Кажется напуганным; пальцы сжаты в кулаки. Как будто прямо сейчас кинется к нему, упадет на колени рядом, ладонями по груди-бокам-бедрам; ты цел, все хорошо? И может, оно того даже стоит — Шон бросается к Даниэлю. Резко, рвано, одним больным движением, мутить начинает. Сжимает руки у него на запястьях, жмется лбом ко лбу. Шепчет: — todo está bien, enano, todo está bien, no me tocó. [все хорошо, энано, все хорошо, он меня не трогал] — tocado, vi, yo… [трогал, я видел, я...] — él simplemente no entendió, traté de explicarle, todo estará bien, ¿verdad, un cachorro de lobo? [он просто не понял, я пытался ему объяснить, все будет хорошо, правда, волчонок?] И Даниэль — так и не отстраняясь — судорожно кивает. — respira conmigo. [дыши со мной] Они дышат в такт, просто дышат, но ненормальный ветер вокруг Даниэля затихает. Тяжесть, которая долбилась в грудную клетку, уходит. Шон отстраняется — и Даниэль спазмически вцепляется в его запястье; как будто если тот уйдет, то навсегда. Наверняка самый страшный его кошмар. — Думаю, — выдыхает хрипло Шон, теперь уже на английском, — нам всем нужно выпить. Никто не спорит. Шон не помогает ему подняться. Скользит ладонью ниже, чтобы переплести пальцы в каком-то слишком интимном жесте, и выводит младшего за руку. Финн медленно — ребра все еще ноют — тащится следом. Они сидят на террасе точно так же, как и вчера, только в этот раз молчание тяжелое и давящее. Шон достает им всем пиво. Неловко, одной рукой — вторую упрямо сжимает Даниэль. Смотрит враждебно, словно волк Финн шумно выдыхает. — Хорошо, — говорит, принимая банку аккуратно, чтобы не соприкоснуться пальцами. — Сделаю первый шаг, — смачивает горло. — Шон, извини. Я не хотел сделать тебе больно. Тот машет свободной рукой — мол, проехали. — Даниэль, — все тот же тяжелый взгляд. — Извини. Я не хотел тебя расстроить. Тот фыркает, но, помешкав, кивает. Финн опускает взгляд — так и есть. Шон успокаивающе поглаживает большим пальцем по ребру ладони. Он делает еще один глоток. Пиво отчего-то горчит. Финн косится на братьев: рядом, вплотную друг к другу, пальцы переплетены. Решается: — Я знаю, что вы пережили и что делали ради друг друга, — он крепче сжимает ладони на банке. — Но нужно уметь отпускать. Даниэль будто каменеет. Кажется, даже не дышит; только сверлит взглядом, острым, почти злым. Волчьим. Следующее Финн говорит именно ему: — Когда-нибудь в твоей жизни появится другой человек, — переводит взгляд. — И в твоей тоже, Шон. Это нормально. Банка разрывается прямо у Даниэля в руках. Резко, в один момент, с тошнотворным звуком сминаемоей жестянки. Их всех обдает пивом: братьев с ног до головы, Финну немного плещет на шлепки. — Нет, — говорит Даниэль, отставляя сплющенную банку, выпутывая свои пальцы из шоновых. Смотрит на него — и от одержимости в его глазах обдает жаром. — Не будет никого другого ни в моей жизни, ни в жизни Шона, — Финн сам не замечает, как подбирается; чувство опасности зашкаливает. Море шумит в такт. Волны неожиданно высокие, злые, несмотря на ясное небо, и вдруг приходит в голову, что это тоже может быть сила Даниэля. — Нам никто больше не нужен. Он выдыхает шумно, словно решаясь на что-то. Поворачивается к Шону — ищет поддержки? ждет одобрения, осуждения? Вдруг мягко касается его шеи, и переход от упрямой злости в движениях к этой нежности вообще неуловимый; до жуткого смазанный. Как будто агрессия по отношению к старшему брату у него автоматом вырубается. Но именно Шон подается вперед. Прижимается к губам. Целует глубоко, так, что не обмануться, и гладит по спине, и море будто сразу становится спокойнее. Как будто главное, это успокоить младшего, и плевать на все. Последний фрагмент в мозаику. До Финна наконец доходит. только две спальни в доме, одна из которых стоит пыльной и заброшенной явно уже очень давно; рисунки по стенам с зашкаливающей интимностью; переплетенные под столом лодыжки, настороженное внимание Даниэля, общие футболки; Они семья. Только не так, как он думал. Шон отстраняется первым, и Даниэль тянется к нему будто на автомате, а потом вспоминает. И доверчиво-ссутуленное в спине тут же исчезает, и взгляд — снова волчий. Финн поднимает ладони в примирительном жесте. — Понял, — он изображает неловкую улыбку. — Шон занят. Не лезу. У Даниэля между бровей совершенно шоновская хмурая морщинка; в глазах — неверие; волк в его зрачках все еще есть, но больше не скалится, смотрит настороженно. Будто спрашивает — правда? Ты примешь нас такими? Не будешь давить моралью, неправильностью и прочей херней? Финн в ответ жмет плечами. Впервой что ли с таким сталкивается. Вещи и страннее видел. — Никаких обид? — подает голос Шон. — Никаких обид, — кивает. И, примирительно, после паузы. — И я бы все еще хотел посмотреть город. +1 Он снова спит до полудня. В ванной пахнет лимонно-травяным, на кухне — привычным кофе. Они замечают его не сразу. Обсуждают что-то, сидя за столом, и Шон жестикулирует — руки все в чернильных пятнах, вчера снова скетчил — и Даниэль совершенно обыденным движением ловит его ладонь и переплетает пальцы. Тянет на себя, чтобы поцеловать в тыльную сторону. Финна затапливает медово-теплым и невозможно семейным. — Доброе утро. Он на всякий случай объявляет о своем присутствии. Шон едва заметно вздрагивает. Даниэль крепче смыкает ладонь. В глазах замершее, настороженное — секунду, две, а потом оно сглаживается. — Доброе, — отзывается встрепанный Шон. Даниэль кивает, такой же встрепанный и отзвучно сонный. Соскальзывает со стула. — Время для примирительного кофе. — Примирительный — это какой? — спрашивает, падая на стул напротив. Уважает чужие границы и собственничество. — Узнаешь, — Шон гладит взглядом спину младшего. Переводит глаза на него. — Даниэль для каждого готовит что-то свое, по характеру или привычкам. — Кофейная магия, — благоговейно выдыхает он, и младший у стойки с сиропами довольно хмыкает. На Шона оказывается сложно смотреть, но Финн и не с таким справлялся. Он с любопытством пялится на темные круги под глазами, выразительную красноватую отметину под челюстью — больно ведь, он бы вывернулся. И синяки по форме зубов, прямо на границе футболочного ворота — один сбоку, где артерия; два других по ключице. Под одеждой наверняка дохрена. Хорошо, что он крепко спит. — Ага, — говорит он с лукавой усмешкой, — это чтоб я не забыл, чей ты. Шон прикрывает лицо ладонями. Даниэль, который ставит перед ним кружку, даже не пытается скрыть довольной улыбки. Только поправляет ворот своей футболки, чтобы стала видна россыпь красновато-фиолетового по плечу. У кофе перед ним большая пенная шапка будто с кружевами и соленый запах. Финн осторожно делает глоток. Сливочно. Солено-сливочно, даже не понять, какой вкус, раньше такого не пробовал. Но ему нравится. — Это с чем? — С сыром. — Необычно, — говорит честно. — Но вкусно. — Мне кажется, что тебе подходит. Странное, но запоминающееся, что не каждый готов попробовать. Не слишком солено? Даниэль смотрит на него с любопытством. — Нет. Прямо в меру. Мне нравится. Тот улыбается довольно, лучики-линии вокруг глаз от удовольствия. — Шооон, — тянет он. Финн машинально опускает взгляд под стол. Так и есть — снова цепляются друг за друга лодыжками. — Мне тоже придется это пить? — безнадежно спрашивает тот. — Само собой. Финн прячет смешок в чашке. — Ты тут главный дегустатор? Взгляд у Шона очень выразительный. — На самом деле, ему нравится, — заявляет Даниэль безапелляционно. — И он действительно мне многое подсказывает. — Хочешь я тебе свои полномочия передам? — младший явственно пинает его под столом. — Ауч. — Нет уж, — смеется он. — Это только твоя привилегия. Чашка приятно греет пальцы. Шон, не скрываясь, тянется к Даниэлю, чтобы поцеловать его раскрытые ладони. — Куда мы сегодня? — спрашивает безо всякой неловкости, и ни один из них не пытается отстраниться. — Хочешь посмотреть местный рынок?