Об этом птички напели

      Андриэль выздоравливал.       Медленно поправлялся, исправно пил горькие, терпко пахнувшие травяные отвары, которые давал ему лекарь, слушался строгих указаний и оставался в постели. Но Джейсма не покидало чувство, что мыслями Андриэль где-то далеко. Юный граф Вайт больше не шутил и не улыбался, а смиренно выполнял всё, что ему говорили. Даже не морщился, когда пил лекарства, хотя Джеймс несколько раз видел, как едва заметно кривились губы Андриэля, а по бледному красивому лицу пробегала судорога. В такие моменты Джеймсу хотелось, чтобы Андриэль наконец сбросил маску безразличия. Сделал бы что угодно: выругался, заспорил, засмеялся. Лишь бы не видеть в его глазах отрешённость и потухший огонёк.       Как будто всё своё пламя Андриэль оставил там, пока сражался с ядом и темницей собственных мыслей.       Джеймс в очередной раз проводил лекаря, а Андриэль продолжал сидеть возле окна. Ему только что разрешили покидать покои и выходить из замка ― свежий воздух полезен для здоровья, ― но он не спешил на улицу.       Джеймс прислонился к стене и посмотрел на застывшего в кресле Андриэля. Сколько он пережил за это время ― страшно представить. И хоть Джеймс не спал ночами, охраняя Андриэля, он понимал, что тому пришлось много тяжелей. Джеймс сражался с собственным телом, Андриэль ― с разумом. После пробуждения он явно не хотел об этом говорить, но Джеймс несколько раз видел ― нечётко, всего лишь краем глаза, что Андриэль выпрямлялся, его щёки слегка розовели, а с приоткрытых губ вот-вот должны были сорваться слова. Но каждый раз, когда Джеймс вздрагивал и оборачивался, то видел ту же маску. Словно вместе с ядом и лихорадкой ушли все чувства мага, сила которого оказалась больше него самого.       Но Джеймс не опускал руки, а только сжимал зубы и напоминал себе, как много уже сделано.       Рикасу с помощью Мэдисон удалось вернуть Андриэля практически с того света. Старший Вайт обмолвился как-то раз, что его младший брат заперт сейчас внутри своего сознания, оставшись один на один с собственными воспоминаниями и магией. Джеймс тогда невольно сглотнул и украдкой, пока Рикас отвернулся, сжал страшно холодную ладонь Андриэля.       Он не мог позволить умереть Андриэлю. Не после того, через что они прошли. Не после того, что случилось с Кьярой по его вине.       Джеймс уронил голову на ладони, а затем, убедившись, что Рикас и лекарь ушли, придвинул кресло к постели разметавшегося в кошмарном бреду Андриэля и прижался щекой к его ледяным пальцам. Вздохнул и, поддавшись порыву, поцеловал изящную узкую ладонь. Андриэль такой юный. Как боги могли быть столь жестоки, что заставили его страдать?       Джеймс горько усмехнулся.       Не боги заставляют страдать, а люди.       ― Я сделаю всё, чтобы защитить тебя, ― произнёс Джеймс, глядя на Андриэля, чьи глаза лихорадочно двигались под веками. Иногда длинные, слипшиеся от сонных слёз ресницы размыкались, и становились видны белки глаз, пронизанные сеточкой наполненных кровью сосудов. В такие моменты сердце Джеймса сжималось от боли и осознания собственной беспомощности. Не маг и не целитель, а простой воин, прожигавший жизнь и достоинство за кутежами, скрывавший отчаяние за улыбками и смехом. Все они играли свои роли. Но Джеймс больше не собирался играть свою. Он будет рядом с Андриэлем.       Андриэль провёл в беспамятстве так долго, что Джеймс начал чувствовать, что теряет надежду. Вопреки советам Элайджи он не отходил от постели больного, спал там же ― в широком потёртом кресле, набитом конским волосом. Было жёстко и неуютно, по утрам Джеймс хрустел суставами и затёкшими конечностями, словно ему было уже много лет.       Будто он провёл всю жизнь в этой душной комнате, обставленной с поистине королевским вкусом. Джеймс не винил Рикаса и Элайджу в черствости, всё же они решали великие дела двух королевств.       Но для Джеймса важнее всего был Андриэль. Он пошёл за Элайджей для того, чтобы сложить голову, искупив вину за смерть Кьяры. Но судьба предоставила ему второй шанс. И Джеймс не собирался сдаваться без боя.       Андриэль продолжал неподвижно сидеть и смотреть на улицу. Было тепло, молодые листья деревьев за окном призывно шелестели. Джеймс подумал, что это первый по-настоящему весенний день, который он увидел и ощутил. Пока Андриэль находился на грани, плотные, тихо шуршавшие шторы были задёрнуты.       «В самый раз для пикника», ― подумал Джеймс, вспомнив, как часто он выезжал на пикники с прекрасными дамами и такими же прекрасными кавалерами. И тут его осенило: пикник!       Не говоря ни слова, он тут же вышел из комнаты. Дверь ещё не успела захлопнуться, поэтому Джеймс увидел, как дёрнулась голова Андриэля. Тот почти обернулся! Ободрённый успехом, Джеймс заспешил на замковую кухню. Он мог позвать служанок, но отверг эту мысль: корзинку для пикника с Андриэлем он соберёт сам.       Джеймс нашёл на кухне мёд, масло, свежеиспечённый хлеб, головку сыра, от которой, озираясь, точно мальчишка, отрезал кусок. Немного поискал и нашёл холодное мясо, вымытые перья зелёного лука, рубленные куриные котлеты с творогом и сладкий пирог. Сложив всё это богатство в большую плетёную корзину и прихватив кувшин с вином и мех с водой, Джеймс заспешил обратно в покои Андриэля. Тот обнаружился в том же кресле. Казалось, он даже не менял позу, но Джеймс уловил в выражении лица Андриэля слабую заинтересованность. Возможно, он фантазировал, и ему показалось, но Джеймс запретил себе сомневаться.       ― Вставай, Андриэль, ― произнёс он. Корзина оттягивала руки.       Андриэль медленно перевёл на Джеймса взгляд карих глаз. В глубине зрачков, в пустоте, на самом дне, тлел едва заметный огонёк. Джеймс видел его и хотел верить, что он там горит.       ― Да. Хорошо. ― Андриэль легко поднялся из кресла, но Джеймс увидел, как на миг побелело его лицо. Силы вернулись к нему пока не до конца.       Его не насторожило, что Андриэль согласился пойти. В конце концов, последнее время тот слушался беспрекословно. А Джеймсу так хотелось, чтобы Андриэль возразил. Прихватив расшитое золотой нитью покрывало, Джеймс бросил его поверх провизии. Надо же на чём-то сидеть.       Они расположились под деревом недалеко от замка. Достаточно далеко, чтобы к ним не приближались слуги, но достаточно близко, чтобы в случае чего укрыться в замке. Джеймс разложил нехитрое угощение на расстеленном покрывале и сел, по-восточному скрестив ноги. Андриэль тоже сел, опершись спиной о ствол дерева.       Джеймс внимательно наблюдал за тем, как Андриэль ест, но все темы для разговоров как назло выветрились из головы. Да и тяжело это ― разговаривать с молчаливым собеседником.       В кронах дерева мелодично и очень красиво пела какая-то птица. Джеймс задрал голову, чтобы рассмотреть её. Серо-коричневая, совершенно невзрачная птичка сидела на ветке и издавала великолепные трели.       ― Такая маленькая и так красиво поёт, ― произнёс Джеймс. ― Я никогда не разбирался в птицах. Вот моя сестра ― Кьяра ― она даже могла называть их по голосам! ― Он сам изумился, как просто сказал о сестре. Словно какой-то невидимый, но очень тяжёлый камень упал с души.       ― Это соловей, ― вдруг произнёс Андриэль. Он ел хлеб с маслом и мёдом, на его губах блестели на солнце прозрачные тягучие капли. ― Прилетает в середине весны, а улетает в конце лета. В Остовии так. В Анталии он тоже водится, соловьёв вообще много.       ― Ты заговорил? ― вырвалось у Джеймса. Он дёрнулся, чтобы пересесть поближе, и едва не упал на еду. Андриэль неожиданно ловко и быстро поддержал его. ― Я уж думал, ты забыл, как это делается.       ― Я учился складывать буквы в слова, а слова в предложения с лучшими учителями королевства, ― усмехнулся Андриэль. ― Их уроки не забудешь.       ― Так ты больше не уйдёшь в себя? ― Джеймс протянул руку и дотронулся до мягких, заметно отросших волос Андриэля. ― После того, как ты очнулся, ты почти не разговаривал. Я боялся, что то, что произошло, сломало тебя. ― Ему вдруг стало удивительно легко. С Андриэлем он мог быть собой.       ― Я блуждал по тёмным коридорам, Джеймс, ― негромко произнёс Андриэль. Его губы тронула едва заметная улыбка. ― Я снова и снова переживал самые страшные и плохие воспоминания. Но даже когда мне было больно, я чувствовал, что должен найти выход. Обязан. Ради Рикаса. Я был несправедлив к брату. Но мне понадобилось почти умереть, чтобы понять это. ― Андриэль остановился.       С самого своего пробуждения от дурманного ядовитого сна, он не говорил так много. Джеймс терпеливо молчал. Андриэлю нужно отдохнуть. Уже хорошо, что он заговорил. От брата и лекаря он отгораживался односложными ответами. Да. Нет. Нормально. Вот и все слова Андриэля.       Светило солнце, но под сенью раскидистой кроны дерева было почти сумрачно. Листья колебались под ветерком, лучи светила то и дело проникали под полог ветвей. В такие моменты тени ложились на осунувшееся лицо Андриэля. Джеймс чувствовал, как бьётся его собственное сердце: часто и болезненно. Андриэль был прекрасен.       ― Я рад, что ты вернулся, ― сказал Джеймс.       ― Без тебя мне этого бы не удалось, — серьёзно отозвался Андриэль. — Я слышал, как ты звал меня, — пояснил он. — И шёл на голос. По лабиринту воспоминаний меня вёл ты, Джеймс.       — Приятно быть полезным, — неловко усмехнулся Джеймс.       — Ты не просто полезный, — ответил Андриэль. Ответил и подался вперёд. Сердце Джеймса ухнуло куда-то вниз, а затем забилось с утроенной силой. Солнечный свет играл в глазах Андриэля. Пустоты в них больше не было. Того его, Джеймса, отражение.       Соловей продолжал петь свою песню. Лишь он один стал свидетелем откровений и первого робкого поцелуя. Птица наклонила голову и посмотрела на Андриэля и Джеймса. Когда-нибудь она споёт и об этом. Да так, что это услышат все, но никто не поймёт.       Соловьи тайн не выдают.