Безмятежность.

Генри и Патрик ходили в одну и ту же летнюю школу. Патрик ходил туда из-за отставания в учебе(хоть ему и было пятнадцать лет, он оставался на второй год в первом и третьем классах, а после этого, когда он снова должен был остаться из-за не сдачи итоговых тестов, завалив все то, что только можно было, его решили не оставлять переучиваться в том же третьем классе уже в третий раз, а просто назначили летние занятия), Генри ходил туда по похожим причинам, но ко всему этому ещё добавлялись школьные драки(которые случались вполне часто), отстранения на время от учебы(по разным причинам) и вандализм. И, конечно, Патрик не удивился, увидев на следующее утро угрюмо-раздосадованного Бауэрса. Обычно Патрик был молчалив, но сегодня, он прекрасно понимал, что после вчерашнего он мог хоть первому встречному рассказать его секрет. «Патрик тоже нарушает правила», и общество не одобрит это. Он понимал, что не хочет жить абсолютно изолированным от того, что ему действительно нравится, хоть это и выходит за все рамки допустимых общественных «норм». Его признают ненормальным («ненормальным — думал Патрик, — как от словосочетания “не норма“»), а он больше никогда(или ещё не скоро) не увидит ни холодильника, постоянно доставляющего некое удовольствие(возбуждение) Патрику; ни самого Генри, с которым Патрик постоянно ошивался(остальному большинству он был либо противен, либо неинтересен). Сегодня, Генри смирял его грозным, безразличным и устало-раздраженным взглядом, когда он пытается подойти или заговорить. Патрику это не нравилось. Совсем. Поздним утром Генри стоял возле главного входа одной из Деррийских школ с темно-крастным рюкзаком(в нем находились, разве что, синяя шариковая ручка, и каких-нибудь две-три тетради по какой-нибудь алгебре, биологии или вообще истории, которая лежала там ещё со вчерашнего дня), и выкуривал первую сигарету за день. Заметив поблизости Патрика, подходящего в школе, он выкинул недокуренную сигарету(ему самому было чуть жаль выбрасывать ее, потому что эти сигареты он покупал на собственно заработанные(спизженные у четвероклассников) деньги) и быстрым шагом направился внутрь школы. Тогда ему дико не хотелось видеться с Хокстеттером, даже сейчас, у него была небольшая проблема: Генри и Патрик учились в одном классе и, с недавних пор(класс был переполнен, и кроме Патрика, в летней школе с Генри не ладил никто(Генри часто издевался над своим соседом, выводил из себя или создавал лишние проблемы), поэтому, в конечном итоге их посадили за последней партой у окна). В данной ситуации, это точно не было ему на руку, но пересаживаться было некуда(во всей школе летом были открыты лишь пару классов(около пяти—семи), в которых проводились уроки. В классе, в котором проходили все уроки у всех седьмых классов(тоесть, 7«a», 7«б» и 7«в» вместе взятые). Оттуда были взяты все ученики, не сдавшие годовой тест, которые, в итоге, так и не смогшие нормально перейти в следующий класс, ну или же дети с большим количеством пропусков и неаттестаций более чем по двум предметам. Таких людей нашлось много, поэтому их класс был переполнен. Он, конечно, мог сесть с Эрнестом Оуэном, но, скорее всего ничем хорошим это в итоге бы не кончилось. У него был противный, провоцирующий хулиганов на агрессию характер, и парочку психических расстройств, да и с ним не хотел сидеть никто, поэтому он всегда был один). Зайдя в кабинет за десять-пятнадцать минут до начала первого урока, он сел за пятую по счету парту и, закинув ноги на стол, задел девочку, сидящую впереди него, отчего та лишь фыркнула не него, и отодвинула собственную парту подальше, в сторону школьной доски. От скуки, Генри сначала разглядывал всех пришедших (а их было не много: пару неизвестных ему хулиганов из парралели, умственно отсталый Стив Сэдлер(у него была некая кличка — «Лось», и, к слову, он пару раз участвовал в драках банды Генри Бауэрса), и та самая девочка, у которой проблемы со здоровьем, из-за чего ее учеба пошла под откос. А ещё она сидела на четвертой парте рядом с другой девочкой(их посадили вместе только потому, что они — единственные представители женского пола(помимо, конечно, учителя) в этом классе), которая, в отличии от первой, просто вела себя ужасно, и прогуливала школу три с половиной месяца подряд). Когда ему в очередной раз наскучило разглядывать и без того знакомые лица, Генри достал свой охотничий нож, что подарил ему отец(этот нож был дорог Генри, так как он получил его в своей первой удачной охоте, когда Бутч привез его на ежедвухнедельную охоту в лес, в около полуста милях(около восьмидесяти километров) от Дерри, и когда Генри с помощью того самого охотничьего ножа полностью самостоятельно смог снять шкуру с небольшого оленёнка. Бутч не часто делал что-то хорошее для него, но если и делал, то Генри это ценил) и начал всячески крутить его в руках, выполняя эффектные маневры. Когда его взгляд упал на парту, на которую он и облокотил обе ноги, и на которой было множество выцарапанных и написанных перманентным маркером матерных или просто неприличных надписей, что они с Патриком постепенно, во время уроков или просто от скуки, наносили на парту в течении почти всего лета; он чуть улыбнулся. Зачем же он все это делал, пытаясь избегать разговоров и вообще любых контактов с Патриком? Генри просто хотелось, чтобы Патрик понял: он ему не очередная сука, которую он хочет трахнуть и тем более не жалкий пидор. Заметив Патрика, спокойно заходящего в класс, он снова стал серьёзным. Когда Хокстеттер прошел через весь кабинет, садясь рядом с ним, только тогда Генри заметил перевязь белых(где-то в местах розовых или вовсе красных) бинтов на его голове, но Генри извиниться перед ним не позволила его гордость. Когда Патрик пришел домой, кровь текла неумолимой рекой с его головы, ветка не слабо поцарапала кожу на затылке, ведь придя домой, и посмотрев в зеркало(Патрик не удосужился даже попробовать сходить, умыться, прежде чем заявляться домой в таком виде) он увидел, что весь его лоб затек в его же крови, волосы на макушке слиплись от вязкой, густой, уже чуть подсохшей жидкости, из ноздрей до пухлых мясистых губ стекали две толстые струйки. Кажется, он даже замарал одну из своих любимых рубашек. Когда он вошёл, мать готовила ужин, и, увидев его, ее чуть не хватил приступ. Почему же Парик пошел на следующий день в школу? Травма не оказалась критичной(просто на скальпе, в области затылка кожа была чуть изрезана), да и сам Патрик не испытывал боли — максимум, чувствовал какую-то вязкую липкую субстанцию, но она совсем его не волновала. Волновало только то, что его могут надолго(действительно надолго, может даже на месяцев четыре—пять) положить к какую-нибудь клинику, где он будет целыми днями валяться в больничной постели, окружённый медикаментами, шприцами и противно-ядерным запахом фенола. Он с трудом уговорил мать не звонить в больницу, поэтому она просто хорошенько обработала его рану зелёнкой и перекисью водорода, обмотала его голову бинтом(который уже через час стал ярко-красным в месте раны) и отправила на следующий же день в летнюю школу. Дед Патрика, по маминой линии, умерший ещё в далёком 1928 году, ещё до начала второй мировой, оставил в наследство Хокстеттерам свой дом(он не был огромным коттеджем, но и малюсенькой лачужкой его было назвать сложно) и гараж(он распологался где то в половине мили от самого дома). Лукас(именно так его назвали) сгорел в доме со своей женой(это был его второй брак) и тремя детьми, из-за незакрытой дверцы одной из их печей(во всем доме их было три) Гараж же, по словам родителей, остался целым. Патрик узнал про него, когда его родители заговорили об этом. Он узнал лишь то, что в итоге, они выставят его на продажу (у них есть собственный гараж сзади дома, а гараж деда был старым и находился далеко от их места жительства, поэтому они решили выставить его на продажу), и то, что он находится где-то на окраине города, вблизи дороги №2. Конечно, двенадцатилетнего Патрика это безумно(что было довольно странно, ведь Патрик обычно либо испытывал эмоции в очень-очень тусклом обличии, либо не испытывал вообще) заинтересовало. На следующей же день, он пошел исследовать прилесок у дороги №2. Через полдня(около пяти часов) поисков, он нашел старую, давно заброшенную тропу, не заросшую только из-за нескольких слоев щебня, высыпанных на дороге. Эта дорога привела его к обломкам от сгоревшего, старого дома. Его полностью завалило бетонными обломками и подгорелыми досками, давно превратившихся в угли. Поэтому дом не привлек никакого внимания со стороны Патрика, и тот лишь пошел дальше. Спустя две-три минуты, он увидел то, что искал. Конечно, когда Патрик в первый раз зашёл туда, помещение было в ужасном состоянии. Он стоял там ещё с 1928 года, поэтому зайдя туда, громко чихнул от противной, въедающейся в лёгкие, пыли. Из-за сырости(она возникла из-за темного помещения и частых дождей) на потолке появился грибок. Едкая пыль была везде: на мебели (неизвестно, что она там делала, но кажется, что это место явно не использовали в прошлом по назначению), полках, книгах(в углу помещения стоял старый стеллаж со старыми, дряхлым книгами), вещах и даже полу. Он начал медленно обживать это место.

***

Когда занятия кончились, на улице было уже около четырех дня. На переменах, уроках, Патрик, конечно, не оставлял свои попытки заговорить с Генри, но тот постоянно либо игнорировал его, либо язвил. Сейчас же, когда Генри выходит из здания школы, буквально за первым же углом его поджидал Патрик. Бауэрс раздражённо зыркнул на него, и, ускорив шаг, пошел в направлении Канзас-стрит. В это время, Патрик схватил того за запястье, заставляя остановиться. И в этот момент Генри не выдержал. — Какого, блять, черта ты ходишь за мной, Хокстеттер? — «Раньше же, блять, всегда чересчур молчаливым был, — думал Генри, — что с этим психом не так?» — если ты всё ещё думаешь, что я такой же пидор как и ты, то, ты, блять, глубоко ошибаешься. — раздраженно выговорив это все прямо Патрику в лицо, он уже было собирался уходить, но, кажется, Патрик просто проигнорировал его. — Пойдешь ко мне на одно место? С меня бухло и герыч. И, заодно, нормально обработаем твои раны, у тебя футболка в крови. Генри мысленно выругался и посмотрел на свою футболку. Она и правда была в крови. А в крови она была потому, что сегодня, на одной из перемен он вышел перекурить, но вместо этого умудрился подраться за школой. Тогда, он избил одного парня до полусмерти. Когда во время драки он вдруг понял что проигрывает(хотя сам начал весь этот конфликт), парень, неожиданно для Генри, вынул из заднего кармана припрятанный нож, и начал размахивать им прямо перед Генри. В итоге, промахнувшись пару раз, он порезал Генри футболку и пару тонких слоев мягкой плоти. Да, конечно, из раны текла кровь, хоть она и не была довольно критичной. Последним ударом Генри сломал ему нос и вырубил его. Да, Оскар узнал об этом, поэтому, когда Генри вышел из кабинета, чтобы в конце концов нормально покурить, весь класс услышал протяжный зов сирены, а того парня в итоге забрали в ментовку. — Я... подумаю. — спешно ответил ему Генри, стараясь вырвать руку из крепкого плена, но Патрик не отпускал, а лишь сжимал запястие Генри ещё сильнее. — Мне нужен точный ответ, — Патрик смотрел ему в лицо, и он прекрасно понимал, что давит на Генри, но в то же время он хотел знать, простил его Бауэрс за вчерашнее, или нет. — сейчас, Генри. Генри поднапрягся. Он был упрямым, как козел, и был готов отпираться хоть до самого конца, но в то же время он осознавал, что в таком случае, Патрик никогда не его отпустит. Поэтому Генри обречённо взглянул на Патрика, спросив: — Какое место встречи? — он чувствовал, как рука постепенно немеет из-за долгого прекращения кровообращения. Лицо Патрика сразу же потеряло всю свою серьезность, тут же сменившуюся слащавой, надменной улыбкой, что часто подбешивала Генри. — Там же, где и вчера, Генри, — его брови склонились к переносице, глаза были полузакрыты, а правая щека высоко поднята. От посмотрел на того с небольшой ноткой игривости, но не стал перебарщивать. — на свалке, ровно через два часа. — Хорошо. — грубо сказал Генри, прямо намекая о том, что его рука начала неслабо болеть от его стальной хватки и, в тот же момент, поняв, о чем он имел в виду, Патрик отпустил его запястье, в тот же момент уже провожая взглядом поворачивающего за угол Бауэрса. Патрик пришел позже. Генри пришел ближе к пяти, и за это время уже успел выкурить чуть ли не всю пачку, пока ждал Патрика, который в итоге объявился только в сорок пять минут шестого. За этот, приблизительно час, который Генри там простоял, в его голове только и крутились мысли на подобии: «Может просто уйти, и всё?». Конечно, он был разочарован таким поздним появлением Патрика, но не стал сильно обижаться на него за это. На самом деле, Патрик опоздал не просто так. Он прихватил с собой бинты, марлю, вату и перекись водорода, которые он одолжил(спиздил) у матери. Да, хоть и ранение не было глубоким(Патрик ещё не знал, как Генри поранился), но передняя часть его футболки-безрукавки была в крови. Подходя к свалке, на улицу Старой-Лайм-стрит. Конечно, когда Патрик увидел Генри, он был не в лучшем виде. Только сейчас он заметил напрочь отбитые костяшки на тонких пальцах; гематому в области правого запястья; совсем небольшой, совсем свежий, но уже начавший превращаться в зрелый жёлто-сиреневый синяк; и, главное, красную футболку, потемневшую в области живота из-за подзасохшей крови и сгустков. От городской свалки они направились в сторону дороги №2, там же, где совсем неподалеку, в самом конце Канзас-стрит распологались ферма Бауэрсов. Дойдя до дороги, они свернули в небольшой реденький перелесок, шли по нему около двадцати минут, пока не свернули в сосновый лес. Показалась та самая, покрытая щебнем дорога, куда они и пошли. Они шли молча, каждый думая о своем. В лесу стояла завораживающая тишина, которую не нарушал ни ветер, ни птицы, а только звук ходьбы по щебню. В его местечке, которое когда-то было пыльным старым гаражом умершего старика, многое изменилось за четыре года. Изначально, как только Патрик только-только начал обживать это место, там было пыльно и грязно. Ему не нравилась эта противная пыль, поэтому он вынес грязную (в некоторых местах на мебели были невыстирываемые пятна какой-то странной грязи), пыльную мебель(текстильную. остальную мебель он не трогал) и притащил с той же свалки что-то более-менее приличное. После, через несколько месяцев его посетила идея перетащить туда же его холодильник «Амана», но после раздумий он отказался от этой идеи. Во-первых он весил невероятно много, и тринадцатилетний Патрик не смог бы принести его в одиночку, как бы не старался. Во-вторых, даже если бы он как-нибудь и принес холодильник, ему постоянно придется мыть помещение от крови, и как-то избавляться от едкого запаха разлагающегося мяса. Патрик ещё с пяти лет приносил миссис Хокстеттер черно-коричневые каракули, называвшиеся рисунками. К шестнадцати годам он научился неплохо рисовать. А еще, за шестнадцать лет он достаточно хорошо смог изучить поведение и внутренности своих жертв. Одна из четырех стен гаража была чуть ли не полностью увешена рисунками всех-всех жертв Патрика. — Говоришь, у тебя и бухло есть? — сказал Генри, заходя в помещение, разлеживаясь на старом диване(Патрик принес его с городской свалки ещё года четыре назад). Ему бы точно не помешало бы развеяться: живот побаливал, а еще, он абсолютно точно понимал, что ждёт его дома. Он устроил очередную драку, побеспокоив отца, а это значило только то, что на его теле в ближайшем будущем ко всему этому добавиться ещё один букет ранений, синяков и гематом. Он осмотрелся. — нихуя, не знал, что ты и рисовать умеешь. У Патрика было припрятано много бухла здесь(в особенности много было светлого пива). Он достал две бутылки, одну подал Генри, из другой отпил пару глотков. Он часто проводил здесь время один. Это было то самое место, где он мог делать что хочет, думать, о чем хочет и говорить все, что хочет. Когда мать обрабатывала ему рану, он помнил, что она сначала промыла ее под струёй воды(тогда было куча, куча крови, которую мать так и не смогла до конца вывести из белоснежной плитки, что покрывала всю ванную), отвела его в комнату, продезинфицировала зелёнкой рану, немного помочила бинт перекисью водорода и плотно замотала его затылок. У Патрика не было поблизости струи воды или зелёнки, но зато куча бинтов, марли, ваты и перекиси водорода. — Снимай футболку, — сказал Патрик, держа в руках все вышеперечисленное. Сначала Генри был немного озадачен его просьбой, но увидев все то, что находилось у него в руках, он отложил полупустую(или наполовину полную?) бутылку спиртного, после чего одним лёгким движением снимая красную футболку-безрукавку. Теперь Патрик мог увидеть реальные последствия недавней драки. На его теле было гораздо больше уже созревших темно-сиреневых синяков, чем он ожидал увидеть. Ко всему этому, вчерашние раны ещё не успели затянуться, в коже остались кусочки стекол, но кровь на ране уже образовала прочную корку. Но сначала Патрик решил заняться его животом. Кажется, этот неуклюжий мальчишка с ножом, с которым и подрался Генри, совершенно не умеет пользоваться холодным оружием. Все, что он сделал — напрочь порвал футболку Генри и оставил неглубокий след от ножа в его коже. Патрик уселся на диван, пододвинулся чуть ближе к Генри, оторвал небольшой кусочек ватки, промочил ее в перекиси водорода и стал вытирать ею всю лишнюю кровь, растекшуюся вокруг раны. Потом, он оторвал новый кусочек ватки, снова, как и предыдущий промокнул в перекиси, но в этот раз уже стал обрабатывать саму рану, проходя ватой прямо вдоль нее. Генри тихо зашипел, видимо, боясь выдать свою слабость. После этой недолгой процедуры он взял бинт, ещё ближе подвинулся к Генри и начал обматывать его, начиная с места раны. Бинт сразу же начал пропитываться кровью, но Генри просто забил на это, и обратно одел свою красную футболку-безрукавку. Они посидели ещё минут пять, пока Генри не допил пиво, после аккуратно поставив его возле дивана. — Ты говорил, что у тебя и дурь есть. — Да, говорил. Как выяснилось, его дедуля, когда ещё был жив, торговал наркотиками в виде ЛСД или героина. Патрик со временем нашел все его заначки, которые он оставил в этом гараже. ЛСД он сразу выкидывал, потому что за тридцать с лишним лет, этот наркотик точно должен был уже давно потерять свои свойства, в отличии от героина, который смело смог бы пролежать там ещё лет десять, не теряя все свои свойства. Патрик подошёл к письменному столу, достал оттуда уже готовые косяки, один подал Генри, и достал свою зажигалку, которую всегда носил с собой. На ней было гордо выплавито: «H.O. Bowers»(это была именная зажигалка, а надпись на ней расшифровалась как: Henry Oscar Bowers). Он поджег свёрток и сделал глубокую затяжку.

***

Патрик достал зажигалку, что всегда находилась в кармане его джинсов. Патрик видел, как Генри подтянул ближе расплавящиеся прозрачные кристаллы, втягивая дым, а Патрик же решил последовать его примеру. Первый раз, Патрик нашел одну из дедовских заначек, когда ему было тринадцать. Сначала, увидев что-то, плотно-плотно обернутое пленкой, он сразу выкинул это, приняв это за какую-нибудь херь. Через несколько недель, в тумбочке, что располагались в дальнем углу гаража(в двойном дне одного из ящиков) он нашел тоже самое. Конечно, второй раз он не стал выкидывать это, и только через неделю понял, что это наркотики. На следующий же день, он узнал, что это героин, и его часто употребляют либо втягиванием ядовитого дыма либо через трубочку из фольги, либо через нос. Через месяц, когда он понял, что это ещё один(помимо этого было ещё умерщвление псин, кошек, крыс и насекомых(но убийство насекомых давно перестало приносить ему то удовольствие, что было когда-то), но он заметил, что хозяева умерших животных все чаще косо посматривали на Патрика) способ хоть на время словить кайф, удовольствие. Посыпав небольшие кристаллы на небольшой кусочек фольги, он приставил зажжённую зажигалку к низу фольги, ожидая. Через минуту, кристаллы начали плавиться, а из них начал выходить дым. Патрик косо посмотрел на него, а после, поднося дурь ближе к носу, глубоко вдохнул. Тринадцатилетнего Патрика унесло уже через десять минут. На Генри дурь подействовала невероятно быстро. Через пять-семь минут, его ноги чуть подкосились, зрачки невероятно сузились(при воздействии героина зрачки сужаются, а не расширяются), а сам он чувствовал тяжёлую, полностью охватившую его эйфорию, лёгкие, но невероятно приятные покалывание и какую-то раскрепощенность, в то время как Патрик в то время не испытывал почти ничего. Уже через пять минут, эйфория от дури в крови Генри подошла к своему пику. Долго и протяжно глядя на Патрика, он, в конце концов встал со старого дивана, и подошёл к нему. Пару минут (а может и секунд, в то время ни Генри, ни Патрик не могли адекватно оценивать ситуацию) он простоял, думая о его чертовски сексуальных, пухлых(Стивен Кинг много раз упоминал это) губах, а после немного привстал, из-за из разницы в росте, в обе руки взял его кругловатый подбородок, и протяжно, медленно, поцеловал в губы. Патрик будто протрезвел, почувствовав на своих губах губы Генри. Поцелуй не был долгим, нет. От силы, прошло всего около пяти секунд, и Генри даже не попытался применить в дело язык. Отстранившись, Генри находился также близко, их носы чуть ли не касались друг друга (но не касались исключительно потому, что Патрик был выше того) и тогда, Генри запустил свои ловкие руки в штаны к Патрику. Тогда-то Патрик окончательно опомнился, хоть и эйфория уже начала медленно наступать, заполняя собой все мысли и действия, но он схватил его руки, отталкивая их от себя. Генри обиженно глянул на него, буркнув что-то вроде: «Кайфолом...», и отправился обратно на свой диван. После, он провалялся в блаженной, но постепенно отступающей эйфории около получаса, пока совсем не задремал. Самый пик кайфа настиг его только через полчаса, пока он сидел возле старого шкафа цвета «орех», перебирая черепушки умерщвленных животных. Уснул он только по прошествии часа, когда на часах доходило уже семь часов вечера. Генри проснулся где-то в начале девятого часа. Он проспал в неудобной позе почти два часа, поэтому его тело неслабо затекло, и ужасно болело. Его сознание плохо работало даже сейчас, а тогда, пару часов назад, находившимся под воздействием героина, он не помнил почти ничего. Да, конечно, он пришел в шок, когда его сознание вдруг выдало ему отрывочные воспоминания их поцелуя, но сейчас его больше беспокоило то, что ему надо было уходить, но он совершенно не помнил дорогу обратно. Медленно и устало он скатился по одной из стен ещё довоенного гаража, прикрыл глаза, начиная(пытаясь) вспоминать все поршедшие за день события.

***

Когда Генри вошёл в пустой дом(в будни Бутч обычно работал либо в полицейском участке, либо пропадал на ферме), бросив свой темно-бордовый рюкзак где-то в прихожей (а если быть точнее, у лестницы на второй этаж. а ещё, у них не было прихожей, и входя с улицы, ты сразу же попадаешь в комнату Бутча), и зайдя в собственную комнату, встав перед большим, округлым зеркалом рядом с окном на стене, лёгким движением сняв свою лёгкую футболку-безрукавку(он очень любил их носить, так как в летом в них никогда не было жарко, а ещё были видны его мускулистые мышцы на руках, что придавало ему более грозный вид), взяв с самого угла небольшой тумбочки, стоящей перед самим зеркалом, небольшой тюбик уже кончающейся заживляющей мази (он постоянно ею пользовался, потому что она неплохо справлялась с всякими разными ранами, что он зачастую получал(ссадины, глубокие и не очень порезы, большие и маленькие синяки, гематомы, воспаления, царапины), и которые сейчас красовались на всем его теле(в большинстве своем — на спине, чуть меньше — на груди, редко — на ногах, и совсем-совсем редко на руках или лице). он, обычно, покупал ее в супермаркете на Костелло Авеню), начиная обрабатывать старые и свежие раны, чуть шипя от приглушенной боли; тогда он понял, что его запястье никак не перестает болеть. А ещё, пока он обратно натягивал футболку себе на спину, он понял, что не ел с самого раннего утра(а сейчас, к слову, было уже пол четвертого дня), и что его желудок требует пищи. Да, когда он зачем-то подошёл к холодильнику, он даже не стал открывать его, ведь прекрасно осознавал, что он просто полупуст(максимум, что там могло находиться — это лишь какая-нибудь безвкусная, полностью засохшая лапша, лежащая там ещё с начала лета, или коробка тухлых(если повезёт, то они будут более-менее свежими) яиц), поэтому, он просто решил сходить в небольшое Деррийское кафе поблизости(изначально, хорошенько пошарившись в карманах своих джинс, он обнаружил там только свои охотничий нож, именную зажигалку и всего три жалких цента, на которых можно было купить, разве что, спичечный коробок, поэтому он отправился обратно в комнату, начиная обшарпывать и рыться во всех своих столах, тумбочке, шкафах, в итоге найдя там лишь пятидесяти центовую монету. Немного отчаявшись, он всмотрелся в окно, из которого хорошо была видна их немаленькая ферма. И тогда он вспомнил о своих небольших накоплениях, куда он уже несколько месяцев подряд откладывал по лишнему центу(отец с ранних лет его работы на ферме обычно давал ему по десять-пятнадцать центов за день на еду. Обычно, он работал на ней до позднего вечера, так как приходил с уроков в периоде с двух часов дня(это бы ещё тогда, когда он был в начальной школе) до шести(до этого времени он либо прожигал день вместе с бандой, занимаясь всякой чепухой, либо гонялся за школьниками). Тогда, он никогда не приходил позже, чтобы успеть отработать всю положенную работу. Однажды, когда ему было двенадцать лет, он пропустил аж три смены(три дня), а после этого ему не хватило даже на молоко (обычно, за неделю у него собиралось по семьдесят—сто пять центов, и каждую пятницу он ходил в магазин за молоком, хлебом, лапшой, и, даже иногда ему хватало на гречку), и он целую неделю почти ничего не ел. А однажды, в тринадцать лет, в самом конце апреля, он вдруг осознал, что отжимать деньги у малышни куда проще и прибыльнее, чем ежедневная работа не ферме. Тогда, он не ходил на нее чуть больше целой недели, поэтому, когда огромная плантация гороха просто высохла из-за неумолимой жары(и это было очень плавно для самой фермы и бюджета семьи. У Бауэрсов и так никогда не было много денег, а тогда же из-за этого происшествия, на протяжении следующих двух месяцев денег критически не хватало), и Генри увезли в больницу с множеством травм, и несколькими переломами. В итоге, к сегодняшнему дню, он обычно через день(совсем-совсем редко бывало реже или чаще) работал на ферме, и при том же обчищал кошельки у прохожих. Ему хватало на пропитание, поэтому он часто откладывал лишние два-три цента), и за это время у него накопилось около девяти долларов(если быть точнее, то восемь долларов и девяносто три цента), и при их сложении, у него вышла довольно таки приличная сумма: девять долларов и сорок три цента). Его скромный обед, состоящий из кружки свежего кофе и небольшой(средней) порцией жареной говядины с острым соусом, обошёлся ему всего в два доллара десять центов. Выйдя из кафе, и посмотрев на часы, он понял, что уже немного опаздывает на встречу с Патриком, поэтому сразу же пошел в сторону городской свалки.

***

Он, все таки все равно не смог полностью вспомнить дорогу домой, но отчетливо помнил, что они пришли сюда, спускаясь с дороги №2. А когда он сможет выйти на нее, там уже будет недалеко до Южного конца Канзас-стрит, где и располагался его дом. Но сразу же уйти ему не дал спящий Патрик, блаженно развалившийся на небольшом, старом кресле(Генри мог лишь посочувствовать его спине. Он не сомневался, что тот проснется в ужасно затекшим телом). Надо было что-то оставить для него, чтобы тот не волновался из-за его ухода. Он начал шариться во всех столах, шкафах и тумбочках, найдя там только, разве что, небольшой клочок бумаги, но так и не найдя никакого пишущего предмета, помимо абсолютно пустой(и как только надо было полностью исписать одну ручку?) шариковой ручки. Решение проблемы сразу же пришло ему в голову, хоть и было вполне сомнительным. Выбора сейчас у него не было, поэтому он достал из заднего кармана свой охотничий нож(к слову, у ножа была кожаная защита, поэтому Генри свободно носил ее в кармане джинс), сделав совсем неглубокий надрез на большом пальце левой руки(он был правшой, «Так что правая рука мне больше пригодится», — подумал он), из которого тут же посочилась свежая кровь. Генри глубоко вдохнул лёгкими чуть пыльный воздух, пытаясь унять несильную боль. А в это время, стержень ручки заполнила вязкая кровь, вставая на место чернил. Кровь засыхала невероятно быстро, да и ее не было особо много, поэтому чернил хватило лишь на которое, но информативное сообщение, что гласило: «Я ушел» — чернил еле-еле хватило, поэтому буква «л» была гораздо бледнее остальных. Он оставил эту записку на небольшом журнальном столике, стоящем возле старого дивана, и вышел. Уже подходя к своему дому, он сразу же заметил возле него машину Бутча. «Значит, он здесь...» — беспокойно подумал Генри, параллельно пытаясь успокоить себя. Зайдя в дом, он сразу же услышал гневный, громкий и пронзительный крик, доносящийся из его комнаты, что чуть ли не довел Генри до каления: — Генри! — кажется, Бутч слышал, как грохнула входная дверь, когда Генри вернулся домой. Генри сглотнул вязкую слюну, застрявшую в горле, и медленным шагом направился прямо к Оскару. Зайдя в собственную небольшую комнатушку, он сразу не же получил смачную пощечину, оставленную Бутчем. Щека неумолимо болела, кожа разразилась и покраснела, поэтому он приложил к ней руку, пытаясь унять зуд и боль. Ему было неприятно и больно, поэтому он смотрел в старый, пошарканный пол. — Ты же, черт возьми, понимаешь, что за твои выходки тебя могут исключить?! — Бутч медленно переходил на крик. Его уже окончательно доконали проблемы сына с учебой; он уже не мог терпеть постоянные встречи с директором школы. В то время, слабые, шаткие нервы Генри уже не выдерживали: истерика верно добиралась до него. Он не отпускал свою щеку, из-за всех сил удерживая слезы и крики, все также смотря в пол, что тогда просто выводило Бутча ещё больше. — Да посмотри же мне в глаза! — когда его окончательно все взбесило, он схватил Генри за вырез его футболки, и притянул ближе к себе, заставляя смотреть ему прямо в глаза. В тот момент Генри уже не выдерживал: белки его глаз порозовели от подступающих слез, а лицо исказилось в страдальческой гримасе. Пару секунд, Бутч настороженно глядел тому прямо в глаза, а потом, увидев в них только горечь, боль и страх, проговорил — Жалкий трус. — он произнес это настолько надменным, унижающим голосом, будто презирающим всю сущность одного Генри, и небрежно откинул(да так, что Генри еле удержался на ногах) в сторону, уходя из комнаты. Он откинулся к стене, медленно по ней съезжая: теперь тревога, страх и истерика полностью захватили его, и он вжал голову в колени, судорожно вздохнув. После этого, из его глаз ещё долго текли влажные слезы, засыхающие прямо на щеках.

***

Проснулся Патрик уже в полдесятого вечера. Вставая с неудобного(вся его спина чертовски сильно затекла, как и предполагал Генри), старого кресла он, обойдя весь небольшой гараж, так и не обнаружил там Генри. Сначала он подумал, что тот просто сбежал, но, спустя минут пятнадцать, уже собираясь уходить, он нашел оставленную Генри, и написанную какими-то подозрительно странными чернилами записку. Она была короткой, состояла всего из двух слов, и гласила: «Я ушел» На улице уже стемнело, температура понизилась, а кожа Патрика покрылась мурашками. Идя через перелесок в сторону своего дома, он задумывался о том, что было сегодня. Он, конечно же, прекрасно помнил, как Бауэрс грубо и отрывисто поцеловал его, а после ещё и не остановился на этом, залезая в штаны Патрика. Патрик помнил его затуманенный взгляд, и именно это, возможно, остановило его. Он не хотел, чтобы в будущем, Генри винил его во всем, чтобы только могло произойти тогда, переставая общаться с ним и прерывая все контакты. В тот момент его мозг был полностью охвачен чувством эйфории и дурью в голове. К слову, Патрик бы не хотел останавливать его, но что-то, что-то странное у него в груди заставило его остановиться. Патрик вышел прямиком на дорогу №2. Там редко ездили машины, разве что пару десятков раз за несколько часов, поэтому Патрик пошел прямо по ней. «Если Генри всё-таки вспомнит, что творил, то скорее всего опять начнет избегать меня» — думал Патрик, заворачивая на Канзас-стрит.