Потерянная Империя

Хрустальная галерея во дворе замка с видом на внутренний сад, источала аромат жасмина и тлеющих благовоний. Лучи рассвета стекали по мраморным аркам, скользили по полированному полу, на котором отражались силуэты трёх женщин. Их тонкие голоса, будто нити шелка, сплетались в замысловатый узор слов, где каждое — ядовитое острие, обернутое в бархат. — Видела, как она вернулась с королём ночью, тихо, — прошептала баронесса в алом, медленно облизывая винную каплю с пальца. — Лицо в крови, одежда — как у дикарки. А он… как зачарованный. Даже не моргнул. — Говорят, была в пещере с той дикаркой-провидицей… как её... Дафиной. Ты знаешь, что о ней шепчутся? — отозвалась графиня, в жемчужно-белом платье, с косой, уложенной в венок. — Чужачка. Привидение с глазами кошки. Демоница. Они там кровь пьют и кости ломают, вот увидите. — И король позволяет? — язвительно удивилась баронесса. — Или он тоже теперь служит какому-то их культу? Амалис, а ты что молчишь? Амалис молчала, наблюдая за их сплетнями с тем выражением, что принято носить при дворе: вежливо застывшее, почти добродушное. Она сидела у окна, её пальцы теребили золотую подвеску в виде змея. — Магия снова пробудилась в замке, — тихо проговорила она, не глядя на собеседниц. — А где магия… там и новые проблемы. Она — предвестие перемен. — Ты видела, как он смотрит на это девчонку? – спросила графиня. — Вижу. И очень скоро — вас всех выжмут и выбросят, как старую шелковую перчатку. Наступила пауза. Одна из женщин нервно поправила прическу. — Думаешь, она околдовала его? Амалис взяла виноград и, раздавив ягоду меж пальцев, усмехнулась: — Не нужно быть ведьмой, чтобы управлять мужчиной. Но, если она и есть ведьма — боюсь, у нас мало времени. Потому что в этом замке всегда было только одно правило. — Какое? — Никто не остаётся на троне рядом с королём дольше, чем позволяет зависть двора. *** Она шла по галерее, и свет, преломляясь сквозь витражи, разливался на её коже оттенками багрянца и золота. Всё было красиво. Слишком красиво. Как сцена, поставленная ради чужих глаз. Её шаги отдавались глухо — и тише, чем прежде. Кто-то, завидев её, внезапно замирал, словно вспомнив, что забыл посмотреть в другую сторону. Её и раньше не сильно жаловали, предпочитали игнорировать, странную, невесть откуда взявшуюся, девицу. А кто-то — смотрел в упор. Слишком долго. Слишком внимательно. Их взгляды больше не проскальзывали мимо неё, как раньше, с настороженностью. Теперь в них было… напряжение. Скрытая усмешка. Страх, обернутый в шёлк. Рейвен почувствовала, как в груди рождается холодок — знакомый, почти инстинктивный. Как в лесу, где за тобой тихо ступает хищник, и ты ещё не видишь его, но знаешь: он там. Она остановилась у колонны, невольно скользнув взглядом по отражению в витраже. Женщина в синем на противоположной стороне — баронесса Ливар. Улыбалась кому-то, но уголки её глаз чуть дёрнулись, едва заметно, когда взгляд Рейвен встретился с её. А рядом — юная Мириэль, что однажды пыталась заговорить с Рейвен, теперь поспешно опустила глаза, притворяясь увлечённой кружевом рукава. — Как ты думаешь, сколько ещё всё это продлится? — Голос был сладким, как вино, стоявшее слишком долго. Рейвен обернулась. Амалис стояла у мраморной колонны, словно появилась из воздуха. В её руках — тонкая хрустальная чаша с вином цвета крови. Её улыбка была безупречна. Как у куклы. — Простите? — холодно отозвалась Рейвен. — Этот спектакль, — продолжила Амалис, не теряя милой интонации. — Ослепительная незнакомка, упавшая с неба прямо в объятия короля. Ни имени, ни титула, ни родословной. Она сделала шаг ближе, и каблуки стучали по камню, как отсчёт. — Такие как ты быстро загораются. А потом сгорают. Особенно ведьмы. Сердце Рейвен сжалось, но она не позволила себе ни дрогнуть, ни отвернуться. — Надо полагать, вы эксперт в сгораниях. — Только в тех, за которыми наблюдала с трибуны, — холодно парировала та. — Я просто предупреждаю. Придворные терпят лишь тех, кто умеет играть по их правилам. А ты, дорогая, их даже не знаешь. Она наклонилась чуть ближе: — Или ты думаешь, твоя магия защитит тебя, когда начнутся настоящие игры? Или твой король? Он ведь не всегда будет так мил, знаешь ли. У него есть… история. Рейвен закатила глаза с таким раздражением, что возможно увидела собственный затылок. — О, Вильгельм дай мне сил, ибо дети твои тупы и ограничены. Амалис вскинула брови, но не отступила. Её глаза сверкнули, как клинки под лунным светом. — Вот видишь, — прошептала она, делая ещё шаг ближе, так что между ними почти не осталось воздуха. — Ты даже не стараешься быть одной из нас. Думаешь, ты выше нас? Потому что он держит тебя за руку? — Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь, Амалис, — голос Рейвен был ровным, почти усталым, но за ним чувствовалась сталь. — Мне нет дела до ваших балов, интриг и искусственных улыбок. Ни до придворной жизни, ни до скучающих аристократов, которым так тоскливо жить без драмы, что они выдумывают себе врагов и трагедии. Она говорила тихо, но каждое слово было как плеть. — Мне плевать на титулы, на родословные, на ваши золотые ложечки, вставленные в рот с младенчества. Плевать на то, кто с кем спит, кто чью спину целует и в чью всаживает нож за углом. Все ваши «игры» — это костюмированный балаган, который вы разыгрываете, чтобы хоть как-то придать смысл собственному существованию. Рейвен наклонилась ближе, так что её голос стал почти шёпотом: — А я… я пришла из мира, где кровь не смешивают с вином, а проливают на землю. Где имя ничего не значит, если ты не можешь его отстоять. И если ты думаешь, что я стану бороться за место в вашем кукольном домике — ты, Амалис, глупее, чем кажешься. Она выпрямилась, смерив собеседницу взглядом сверху вниз. — Ты боишься меня? Правильно делаешь. Только не потому, что я ведьма. А потому, что я реальная. А настоящие вещи всегда пугают тех, кто всю жизнь играет роль. Амалис не сразу ответила. Лицо её застыло, как фарфор: гладкое, холодное, без выражения. Только пальцы крепче сжали ножку бокала, и вино внутри дрогнуло, качнувшись алым полумесяцем. — Ты ошибаешься, — произнесла она наконец, медленно, почти ласково. — Думаешь, я боюсь тебя? Нет, милая. Я боюсь хаоса, который ты за собой несёшь. Люди вроде тебя никогда не задерживаются надолго — они приходят как буря, ломают всё, что построено, и исчезают. А мы… мы остаёмся среди обломков. И снова собираем из них замки. Она сделала шаг назад, боком, как опытная хищница, не упуская Рейвен из поля зрения. — Ты думаешь, что сражаешься за что-то великое. За мир, за справедливость. Но ты всего лишь пешка, которая считает себя королевой. А когда игра закончится, тебя сметут первой. Потому что никто не помнит тех, кто жёг всё дотла. Помнят тех, кто сумел выжить. Кто приспособился. Она одарила Рейвен хрупкой, отточенной улыбкой, как нож из стекла: — А теперь прошу меня извинить. Я не люблю смотреть, как кто-то сгорает — даже если это красиво. И ушла — медленно, с достоинством, но с осознанием: битву она, возможно, и проиграла. Но война в её глазах только начиналась. Грета, прижавшись к стене в соседней галерее, судорожно прижимала руку к груди, стараясь унять бешеный стук сердца. Она не намеревалась подслушивать разговор, но замерла, услышав знакомый холодный голос Амалис. Ей хотелось вмешаться, защитить Рейвен, но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Она подождала, пока голоса стихнут и шаги удалятся, после чего, тяжело выдохнув, выскользнула из укрытия. Грета знала, что должна немедленно найти Рейвен и предупредить её: придворные были опаснее, чем любые открытые враги. Но сможет ли она убедить Рейвен быть осторожной? Ведь гордость принцессы и её желание отвернуться от интриг и слухов могли стоить слишком дорого... Грета ускорила шаг, мягкие подошвы её туфель почти бесшумно скользили по мрамору коридора. Сердце по-прежнему билось тревожно, и в груди сжимался тугой узел беспокойства. Она видела, что придворные уже начали плести сети из слухов, и любой неосторожный шаг Рейвен мог стать последним. Она нашла Рейвен в маленьком внутреннем саду, где та стояла у фонтана и молча смотрела в воду, словно пытаясь что-то там разглядеть. Грета осторожно подошла ближе и остановилась, стараясь не напугать её. — Рейвен, — прошептала она мягко, — надо поговорить. Рейвен вздрогнула и резко обернулась. Её взгляд был рассеянным и полным горечи, но при виде Греты он потеплел. — Конечно, Грета. Что-то случилось? Грета неуверенно потупила взгляд, переплетая пальцы. Было так сложно говорить об этом, но молчать было ещё опаснее. — Я... я случайно услышала ваш разговор с леди Амалис, — начала она тихо. — — Думаешь, я поступила глупо, поддавшись эмоциям? — Нет, вовсе нет, — поспешно ответила Грета. — Ты права в каждом слове, просто... придворные не любят правды. Им нужны покорность и лицемерие, а ты… Ты говоришь с ними так, словно их игры ничего не значат. — Потому что это правда, Грета, — устало ответила Рейвен. — Мне действительно плевать на их игры. У меня есть более важные заботы, чем доказывать кому-то, что я имею право находиться здесь. — Я понимаю, — робко ответила девушка. — Но эти люди могут причинить тебе вред. И они не остановятся ни перед чем, чтобы сделать это. Рейвен задумалась на мгновение, глядя в лицо своей верной подруги, и медленно кивнула. — Я знаю, Грета. Спасибо, что напомнила мне. Иногда я забываю, насколько двор может быть ядовит. Какой бы я стала, если бы выросла в подобном окружении? Грета почувствовала облегчение. — Ты изначально была другой, но тебе нельзя сейчас допустить ошибку. — Я понимаю, — мягко сказала Рейвен, легко пожимая руку девушки. — Ты моя единственная союзница здесь, Грета. Я сделаю всё, чтобы мы обе были в безопасности. Они стояли так ещё мгновение, окружённые тишиной и шелестом листвы. В этот миг обе женщины понимали: впереди их ждёт битва куда страшнее, чем они могли себе представить, и победить в ней можно было, только сохранив верность друг другу и здравый рассудок.