осколки дождя

Иногда я думаю, что если бы меня не стало? Если бы я испарился с лица земли, как утренняя дымка? Если я развеюсь ветром над заливом, где чайки клокочут, и волны бьются в немой боли, пеной испаряясь с земли? Что будет после меня? Кто будет после меня? Мне страшно, что я делаю все неправильно, что я неправильный, что дальше будет еще хуже, что я сброшусь с крыши птицей, потому что не смог достичь вершины, а так я смогу хоть краем крыла, но коснуться солнца, коснуться неба, коснуться той вершины, к которой я мчусь. Страшно разгоняться до скорости, что вот чуть-чуть и конец, а потом, падать, падать в грязь, падать, падать в пропасть. Кто я? Что останется после меня? Капли дождя разбиваются об панорамное окно, стекая тонкими дорожками, собирая друг друга. Намджун опустился на пол, прислонив лоб к холодному стеклу. С волос на плечи капала вода, убегая по обнаженному торсу вниз. — Не сиди на полу, замерзнешь, — Сокджин бережно опустил руки ему на плечи, невесомо целуя в макушку, поглаживая мокрые волосы. Не услышав ответа, он лишь обреченно вздохнул, доставая плед с полки и мягко опуская его на плечи Намджуна, присаживаясь рядом и забирая его холодные руки в свои. — Снова дождь. Все повторяется. Ты не вспомнишь обо мне, не вспомнишь обо мне, — Джун вдруг сорвался на плач, что всхлипы воздух сотрясали, — солнце будет светить снова, и ты не вспомнишь обо мне, не вспомнишь... Страхи ядом с кровью разливались по венам, сковывая изнутри, что дышать больно, скручивая спазмы над сердцем, сжимая горло сильной когтистой лапой. Грудную клетку разрывает по швам, она трещит, ломается. Больно, страшно, идешь ко дну, ближе, ближе, ко дну. — Чтобы вспоминать, нужно забыть. Как я смогу забыть тебя, Джунни? Ты мое солнце. Как я могу забыть тебя? — Джин позволил ему уткнуться в свое плечо и прижал руками за лопатки к своему телу, — посмотри мне в глаза. Джун поднял взгляд и увидел то, что мечтал, то, что искал. Огромную любовь, что в зрачках звездами мерцала, перекликаясь в влажными веками, и естественным светом ночи, мягким и пушистым, легким и серебристым, как млечный путь. — В темноте этого мира ты мое солнце, — прошептал Сокджин, касаясь губами холодных, мертвенно-бледных губ Намджуна, согревая их собой, отдавая свое тепло, что томилось под сердцем, обжигая огнем изнутри. Любовь. Так что же это? Красивые слова и секс? Нет. Это что-то глубже. Это переплетенные пальцы, сладкие поцелуи, забота и объятья. Это болезненное сжимание сердца, ощущение пьяного полубреда и сворованные привычки друг друга. Как два дерева, растущие бок о бок друг с другом, вы врастаете в друг друга, умело решая проблемы и ссоры, это что-то необъяснимое. А еще для каждого свое. Что-то большее в груди, на сердце, под сердцем, в душе. — Я люблю тебя, — Намджуну хорошо. Он целуется мягко, но напористо, ощущая соленый вкус своих слез на языке. Боль и сомнения, что томились так долго, находят свою свободу и спокойно гуляют по лицо, забирая с собой последние переживания. — je rêve de toi, — шепчут ему в ответ на языке любви. Тела жаждут друг друга, они утопают в нежности касаний, делая все аккуратно и с любовью, потому что по другому просто не бывает. — Люби меня! И они любят. Так долго и нежно, кажется, что в мире ничего лучше не будет, а просто любить друг друга под звуки дождя, разбивающегося об стекло, лежать на полу гостиной, на мягком сером ковре, разглядывая друг друга, чаще и чаще, смыкая губы в поцелуе. У каждой истории есть свой конец. Хороший или плохой, увы, решать не нам. Пусть же он останется счастливым для них: таких любящих и влюбленных. Пусть они просыпаются утром, чтобы услышать: — Я люблю тебя. Вечно. Переплести пальцы и заглядывать в глаза, где светятся чувства, так легко и правильно, где читается с улыбкой: — А я тебя больше.