Нам весну вернет

1. Герхард Вазастан, Стокхёльм

* * * «...и верно же сказано, что экзекутором, сиречь исполняющим обязанности палача, коему по силам прервать жизнь кого-то из волшебного народа на веки вечные, может стать только человек, отмеченный особым образом — и должен он войти в гору по собственной воле, и взять в руки серебряный меч. Только тогда он сможет вершить правосудие. Однако же серебряный клинок способен даровать тому, кто его носит, некое «священное право» — хотя мы и не можем установить доподлинно, когда оружие таким правом воспользовалось бы. Мудрые советуют также взять у означенного человека то, что бьется в его груди, и запереть полученное надежно, ибо пойдет это исключительно на пользу всей Горе и ее новому оружию...» (Из закрытой части бестиария, созданного херром Агнарром Правым в годы правления короля Эрика, видевшего вещие сны) * * *

— Почему у тебя нет детей, господин Экзекутор? — лениво спросила женщина, нарочито медленно потягиваясь, прогибая спину. Тяжелые золотые пряди, как потоки воды, заструились по белым плечам, стекли на грудь, живыми змеями закручиваясь вокруг крупных темных сосков. Когда-то — целую вечность назад — человек, которого она назвала господином Экзекутором, испугался бы, увидев волосы, ползущие сами собой, но он давным-давно к этому привык. Он просто пожал плечами в ответ на вопрос и перевел взгляд в мягкий полумрак, что мерно колыхался вокруг их постели. Эта женщина не любила свет уличных фонарей и автомобильных фар, она зажигала свечи, а то и вовсе обходилась светом болотных гнилушек и светлячков. — Ну почему же? — снова спросила она. Длинный коровий хвост выскользнул из-под одеяла и игриво пощекотал живот человека, по-прежнему лежащего неподвижно. — Так вышло, — он прикрыл глаза, почти проваливаясь в сон, густой и сладкий, как деревенское молоко. Ее постель была мягкой и пахла так, будто бы под обыкновенными льняными простынями расстилался летний луг. Скорее всего, так и было. — Что тебе за дело? — Просто я думаю... — протянула женщина, и от странных ноток в ее голосе по комнате будто потянуло зябким сквозняком, — думаю, что если я сейчас перерву тебе горло, кто меня накажет? Кто отрубит мне голову серебряным мечом? Никто? — Никто, — согласился господин Экзекутор, бывший когда-то человеком по имени Герхард Линд, сыном Сиглинд и братом Кайи, но давно потерявший и имя, и родство. — Если тебя поймают, хюльдра Ульрика, двести тринадцатая своего рода, и осудят по статье пятьдесят, пункт десять Кодекса — так ведь? предумышленное убийство Экзекутора, совершенное преступником, находившимся в здравом уме и твердой памяти — тебя отправят в подземелья под Старым городом, и ты будешь ждать своей казни годами, да что там — веками. Будешь сидеть в сырой конуре, которую можно измерить парой шагов, на цепи, без чар, без твоего леса и трав, сидеть... и ждать, когда твоя смерть появится в этом мире, встанет на ноги, заговорит и пойдет, когда сможет удержать в руках серебряный меч и прервать твою жизнь, которая к тому времени настолько опостылеет тебе, что ты станешь скулить, рыдать и целовать ноги новому господину Экзекутору. Ну, как думаешь, стоит ли меня убивать... Он замолчал, а потом добавил коротко: — Стоит ли меня убивать — сейчас? — Ты слишком серьезен, — фыркнула хюльдра и перекатилась на спину. В воздухе запахло близкой грозой, где-то над головой заворчал гром — но человек, взятый в Гору, уже спал и видел тяжелые мертвые сны. Хюльдра Ульрика, двести тринадцатая своего рода, покачала головой и тоже закрыла глаза, уходя в медовые грезы о прошлом, где двести двенадцать ее старших сестер плясали на лесных полянах, взмахивая хвостами, и пели высокими голосами, славили короткое северное лето. Господину Экзекутору снилась зима. Во сне его снова звали Герхардом, и он просто шел по улице, пряча замерзший нос в мохнатый шарф, который давным-давно вязала еще бабушка, и нес в руках термос с горячим кофе. Ресницы побелели от изморози, мороз щипал за щеки, ветер норовил забраться под теплую куртку, и больше всего хотелось поскорее дойти до дома, распахнуть дверь и ввалиться в ласковое тепло — а там хоть бы и растаять, как сказочная девушка, слепленная из снега. — Герд! — позвали его из-за полога метели, звонко и весело. — Герд! И снежная завеса расступилась, пропуская невысокую девушку в короткой белой куртке. Снег засыпал волосы, что выбивались из-под полосатой вязаной шапочки, и казалось, будто бы темные пряди перемешались с седыми. На длинных ресницах не таял иней, и глаза, когда-то бывшие ярко-синими, теперь были прозрачными и светлыми, как озерный лед. Девушка улыбалась выцветшими голубоватыми губами и звала его: «Герд, Герд!» — Кайя! — отозвался он, и сестра рассмеялась в ответ. Она шагнула, не оставляя следов на заснеженном асфальте, обняла брата ледяными руками, холод которых пробрал его до самого сердца. Но он не отстранился, а обнял ее в ответ. — Хочешь кофе? — спросил Герд, уже догадываясь, что Кайя ответит. — Нет, спасибо, — сестра снова улыбнулась, — слишком горячий, ты же понимаешь. Я обожгусь. Пей лучше сам, а то совсем замерзнешь, как я. А тебе нельзя, братик, нельзя, серебряный меч холодными руками не удержишь... «Откуда ты знаешь?» — хотел было спросить он, но слова застряли в горле смерзшимся комом. Кайя подняла на него взгляд, он увидел, как по ее бледной щеке течет одинокая слезинка, соскальзывает, медленно летит вместе со снежинками и падает, падает... Сестра не разжимала объятий, они стояли, не шевелясь, снег засыпал их, и Герд почувствовал, что ему становится тепло, как в доме у камина. Он молча закрыл глаза, позволяя ровной ласковой дреме укутать его мягким одеялом. Тишину разорвал резкий крик — не то птичий, не то звериный. Герд вскинулся, судорожно хватая ртом неожиданно холодный воздух спальни, закашлялся, затрясся от мучительного озноба, сгибаясь пополам. Сквозь приступы кашля он еле разбирал, что говорит хриплым каркающим голосом Ульрика, стоящая у распахнутого настежь окна. — ...и не смей больше переступать мой порог даже дорогой сна! — крикнула она, и в ответ ей раздался долгий тихий стон, полный горя и... разочарования? Хюльдра с силой захлопнула окно и обернулась к Герду, скорчившемуся на постели. Затуманенным взглядом он видел, какой злостью сверкают ее глаза, как светится в полумраке обнаженное тело и как бешено подрагивает кончик хвоста. — Господин Экзекутор сошел с ума? — Ульрика оскалила острые звериные зубы. — Господин Экзекутор впускает в свои сны снежную виттру, имеющую над ним силу? Уж не надоело ли господину жить и дышать? — Я не... — просипел он еле слышно, обхватывая себя руками за плечи, пытаясь согреться. Хюльдра отошла от окна, бросив напоследок взгляд в ночную темноту, забралась с ногами на кровать и обняла его, дрожащего и жалкого. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух наполняется летним солнечным теплом — и как кровь снова быстро бежит по жилам, согревая выстуженное тело. Тело Ульрики дышало жаром, пахло травами и медом, и на ее губах был вкус лесной земляники. — Кто это был, господин Экзекутор? — тихо спросила она, по-прежнему обнимая его. — Откуда у юной виттры с вечных льдов такая сила и власть над тобой? — Меня зовут Герд, — невпопад ответил он, все еще вздрагивая всем телом. — И я ничего не знаю о снежной виттре. Мне снилась моя сестра, но она... давно умерла. — Давно? Значит, успела подрасти, набрать силу, чтоб оставить ледяные чертоги, — раздумчиво сказала Ульрика, прикусывая губу, — и чтоб прийти за тем, что принадлежит ей. Она ненавидела тебя? Или слишком любила, Герд? — Она умерла! — вскрикнул он и сам удивился громкости своего голоса. — Умерла! Это... не она. Кто угодно, но не она! Ты несешь бред... — Этот бред чуть было не забрал твою жизнь. Нет, если господин Экзекутор хочет превратиться в глыбу льда... — тихо и гневно выговорила хюльдра, разомкнула горячие руки, поднялась, подошла к окну и продолжила, не оборачиваясь, — то пусть он хотя бы изволит не делать этого в чужой постели. Не всем радостно просыпаться рядом с замерзшим телом, знаешь ли. Возвращайся к себе, запри двери и окна, ложись и скрести на груди руки — так вы, люди, хороните своих мертвецов? Жди ее, и она придет. Они всегда возвращаются. Рано или поздно она снова постучится в твой сон, и тогда... — И тогда утром в постели обнаружится глыба льда? — спросил Герд, неотрывно уставившись в одну точку, и повторил то, что в его сне говорила замерзшая Кайя. — Серебряный меч холодными руками не удержишь... — Холодными руками ты не удержишь вообще ничего, — Ульрика вернулась, все еще рассерженно помахивая хвостом, забралась с ногами на постель, обхватила руками колени. — Ты просто станешь таким же, как она, или умрешь. Как повезет. Да брось, неужели тебя не инструктировали? В любом бестиарии, что тоннами валяются на столах бездельников из департамента херра Агнарра Правого, есть глава о снежных виттрах из чертога фру Снёфрид. — Я читал, — глухо сказал он. — Про ледяной дворец, про белую женщину на снежном троне. Про... снежных тварей. Читал, да. И видел вблизи одну из них. — Тогда ты понимаешь, что пора звать Охотников, — устало проговорила Ульрика. В ее голосе зазвучали особенно-нежные нотки, словно она была терпеливой матерью, беседующей с неразумным капризным ребенком. — Гневная Альфхильд оседлает коня, спустит псов с цепи, и они найдут эту дурочку, попытавшуюся откусить слишком большой кусок. Вряд ли она заслужила серьезное наказание. В конце концов, она же тебя не убила и... Хюльдра помолчала и продолжила: — И вряд ли хотела убить, верно? Что ты видел во сне? — Я не знаю, — Герда передернуло от внезапно накатившего чувства нестерпимого холода. — Наверное, не хотела... Мне снилось, что мы с сестрой встретились на улице, как раньше. Шел снег, я предлагал ей кофе, а она отказывалась. Она никогда не любила горячее, а сейчас особенно, наверное. Ульрика, но этого не может быть. Это не она. Она умерла — как это называется? От переохлаждения. Замерзла. Точнее, ее заморозила насмерть одна из снежных виттр. Меня вызывали для опознания. Это не могло быть ошибкой. Никак не могло. — Если ты внимательно читал бестиарии, то помнишь, что снежные виттры не умеют принимать чужой облик, — хюльдра снова обняла его, прикасаясь горячими губами ко лбу. — Это же бывшие люди. Они являются либо снежным вихрем, либо в своем прежнем смертном обличье. Только та, что сидит на ледяном троне, может перекидываться кем угодно, но ее слуги лишены такой привилегии. Говорят, она сентиментальна... Но неважно. Это она, Герд. Это твоя сестра — точнее, это то, что когда-то было твоей сестрой. — Как же так вышло? — он прикрыл измученные покрасневшие глаза и осторожно притянул Ульрику к себе. — Я ничего не понимаю. — Я тоже, — серьезно сказала она. — Давай спать. Сюда она прийти не решится. А утром я об этом подумаю. Мы с тобой подумаем, господин... Герд.