Нам весну вернет

12. Грим Королевская площадь, Стокхёльм

* * * «...на третий день вышла она из озера, и следом за ней брели двадцать тонкорунных овец, тридцать длинногривых лошадей и сорок круторогих коров, и все это принесла она жениху своему как приданое. И сказал он волшебной невесте: „Надевай-ка свадебное платье матушки моей и ступай со мной в церковь, где соединят нас перед богом и людьми“. Когда же обвенчали человека с озерной хюльдрой, отвалился у нее коровий хвост с золотой кисточкой, и священник, трижды перекрестившись, прибил его на стену — ознаменовав тем божественное величие, и уверял потом, что не видит хвоста только неверующий. Потому о хвосте свидетельствовал весь приход, и, позвольте вас уверить, ни единого сомневающегося не нашлось. А человек со своей волшебной женой жил долго и счастливо и завещал детям своим немалое богатство». (Из легенд Эстердалена, записанных со слов местных жителей, в искренности которых нет причин сомневаться) * * *

Над Королевской площадью сияло ясное зимнее солнце. С утра еще сыпал легкий, как гусиные перья, пушистый снег, а к полудню небо очистилось, стало светло-голубым, как донышко праздничной фарфоровой тарелки, ветер стих, и люди принялись разматывать шарфы и расстегивать куртки. Воздух звенел, как хрустальный колокольчик, и был таким свежим и сладким, что его хотелось пить, как драгоценный мед. Безымянный грим при церкви Святого Николая любил такие дни больше прочих — и потому-то сейчас дремал на крыльце, подставляя черную, как самая длинная ночь в году, шерсть ласковым лучам солнца. В храме было спокойно — и этот порядок он, не смущаясь, записывал на свой счет. С тех пор, как старый рыцарь, благоденствующий теперь на райских полях со святыми и ангелами, подарил своего пса божьему дому, сменившему с тех пор несколько названий, в нем всегда царил покой. — Собачка! — маленькая девочка, которую несла на руках совсем молоденькая девушка, ткнула пальцем в сторону грима, и тот заинтересованно поднял ухо. Детей он любил и никогда не пугал — так что сейчас он думал, исчезнуть ему или остаться, сделав вид, что ничего не замечает. — Лина, смотри! Черная! — Собачка, — согласилась девушка, скользнув взглядом по гриму, и зевнула. — Охраняет. Не надо ее трогать, она занята. Ладно? — Ладно, — малышка надула губы, но все-таки признала важность собачкиного занятия. — А дядю она не укусит? — Не укусит, она умная, — донеслось до чутких ушей грима, и девушка со своей бесценной ношей свернула на соседнюю улочку. Пес приподнял голову, глядя на человека, которого одни звали господином Экзекутором, другие — херром Герхардом, а он, старый усталый грим, просто — Гердом. Тот сел рядом с ним, вытянув длинные ноги, подпер кулаками подбородок. В его голубых глазах плясали солнечные зайчики — словно искры подземного золота. Грим подозревал, что все дело было в дружбе с цвергами, которые, как известно, не обходятся без своих вечных штучек. Того гляди, обратят в статую, отлитую из чистого золота, вставят вместо глаз рубины, украсят шею сапфировым ожерельем, наденут на голову искусно выкованный венок, назовут своим сокровищем, и кто потом расколдует? Высокий лорд Алан снизойдет, что ли? Впрочем, в этом особенном случае — снизошел бы, конечно. — Доброго тебе дня, Герд, — пес потянулся, перекатился на бок, широко зевнул. — Неплохая сегодня погода. Хорошее время, тихое. О делах не спрашиваю, потому как знаю, что ты мне, старому гриму, ответишь. Рад тебя видеть, это скажу. — И тебе доброго дня, почтенный грим, — человек улыбнулся, и его усталое лицо будто очертилось тонким сияющим контуром. — И я рад тебя видеть под золотым солнцем и синим небом. Славная выдалась весна, не находишь? — Славная, — неторопливо согласился грим. — Совсем как в тот год, когда внук моего рыцаря женился на юной деве именем... именем... как же ее звали... забыл. Но какое значение имеют эти людские прозвания? Они все давно стерлись и забылись. Вот тогда тоже была славная, славная весна. Кажется, тогда вернулась сто тринадцатая своего рода, вот что я скажу. Мне по душе такое совпадение, друг мой. — Хотелось бы надеяться, добрый грим, — человек вздохнул, прикрыл глаза. — Я жду. Бестиарии на разные голоса твердят об одном — когда весна будет в самом разгаре, она вернется. Но по каким признакам я узнаю, что сейчас происходит с нашей весной? Высокий лорд по-прежнему бледен и молчалив, копья в щетине Эббы по-прежнему крепки, фру Снёфрид не покидает своего убежища под Старыми Палатами. Старый Дидрик... совсем не изменился. Хотя меняется ли он вообще? Или появился на свет уже стариком? Мир стоит, и днем светит солнце, и луна по ночам восходит на небосклон, так как я пойму, что что-то сдвинулось с места? Да и сдвинется ли оно? Сколько придется ждать? — Если б знать, Герд, если бы знать, — грим приоткрыл один глаз, заинтересованно глядя на туриста, наводящего на него объектив фотоаппарата. Он любил позировать и очень жалел, что не может отображаться на фотографиях. Вот и у этого улыбчивого желтокожего парня, самозабвенно щелкающего затвором, выйдет только пустое крыльцо, залитое солнечными лучами, да неприметный человек, сидящий на самом краешке нагретых ступеней. Потому грим гордился даже упоминаниями о смазанной тени, испортившей съемку — как-никак, а это был он. — Но, может быть, дело и не в весне. Она ушла раньше положенного срока — и потому ей может требоваться больше времени, чтобы вернуться. Ты же сам читал, что яд стражей... Не удержавшись, пес снова зевнул во всю пасть, демонстрируя розовый язык и желтоватые, но крепкие зубы, которыми очень гордился. Солнце гладило его теплыми невидимыми ладонями по лохматой голове, и ему хотелось одного — пригреться и крепко заснуть, а во сне увидеть каменные стены замка, и плещущиеся над ними знамена, и всадника, во весь опор влетающего во двор, и выбегающего к нему с радостным лаем черного пса с густой блестящей шерстью. — Скажи, мудрейший из псов, — тихо спросил человек, и грим почуял, как за спиной того вздрагивает от предвкушения серебряный меч, — скажи мне, может ли весна так и остаться спокойной? Могут ли те, кто хочет, уйти, а те, кто не хочет, остаться — и все на этом? — Не может, — отозвался пес. Он мог бы рассказать о многом — о всех веснах, которые ему довелось встречать, но не хотел. Человеку было довольно и такого ответа, а рано или поздно ему предстояло увидеть все своими глазами. Прежние же годы для людей, чьи жизни были похожи на свечные огоньки, никогда не имели особого значения — так считал мудрый пес, охраняющий церковь, а уж он-то кое-что понимал в смертных. Не зря же он видел их каждый день: когда они приходили к своему богу и просили его о милости, и смеялись, и плакали, и приносили жертвы — у кого что было. Человек не спрашивал больше ничего — сидел, молчал, щурился на солнце, и грим был ему за то благодарен. Мимо шли другие люди, и между ними мелькали еле заметные тени народа Горы, и все они болтали и смеялись, и бесконечный нестройный шум становился звучной песней, плывущей над человеческим городом, над которым танцевала и кружилась безжалостная в своей искренности весна. Грим знал, что все только начинается — до наступления лета времени было довольно. Старый пес знал, что далеко на севере спал Снежный Чертог, надежно запечатанный заклятиями фру Снёфрид, и улыбалась во сне маленькая снежная виттра, чей хрустальный сон охранял неувядающий цветок сирени. Знал он и то, как «Серебряная стрела» скользила по невидимым рельсам, выкатываясь на одну из людских станций, и кто-то пытался заснять призрачный поезд, но не преуспел в этом. ...и то, как цверги вгрызались своими кирками все глубже в недра земли, стучали молотами, подбрасывали на широких ладонях золотые браслеты, подставляли под свет факелов длинные переплетения ожерелий, и снова принимались за долгую-долгую работу. ...и то, что в одном из цветных домиков, выстроенных людьми вдоль реки, лежала в постели, укрывшись одеялом до самого носа, девушка — и дремала, сквозь сон прислушиваясь к тому, как женщина с седой косой разговаривает по телефону. Слова доносились до нее будто через густой туман, сваренный в большом котле, и разобрать можно было только: «Вернулась... ничего не помнит... или не говорит, я не знаю, да какая разница... Год, подумать только... уже никто не искал, и я не верила, нет, ты представь...» ...и то, что малый мюлинг, брошенное, оставленное, никому не нужное дитя, скрывался под лестницей большого и шумного людского дома, тихонько напевал себе под нос: «Дам тебе рубашку, дам тебе рубашку» и терпеливо ждал. Женщина, которую он так и не успел назвать матерью, скоро должна была вернуться. Не может же она прятаться вечно. ...и то, что Высокий лорд Алан перебирал бумаги, переданные из департамента херра Агнарра Правого, и качал головой, и колокольчики молчали, притихшие. Рыжая Альвхильд спускалась в покои белой Снёфрид, и ее плащ с вышитой головой вепря над скрещенными копьями сметал со ступеней нетающий снег. Эбба дожидался ее на самом верху лестницы — вепрь вечной охоты терпеть не мог холод. ...и то, что Болотная Тетушка, ворча под нос, двумя руками удерживала крышку блестящего медного котла, из которого норовил вытечь озорной молочный туман. ...и то, что мир людей шумел вокруг, сливаясь с миром Горы так, как одна река сливается с другой — как было всегда и во все времена, ибо одно питает другое, и никому не изменить заведенный порядок вещей. Грим дремал, пригревшись. Человек молча сидел рядом и, казалось, дремал тоже. И потому никто из них поначалу не заметил, как посреди людной улицы, будто раздвинув цветастое полотно человеческого мира, появилась девушка — невысокая, круглолицая, со светлыми волосами, что лились по спине чистым золотом цвергов. Она шагнула на каменную мостовую, помнящую старых королей, постояла, задумчиво глядя по сторонам — людская река обтекала ее, не задевая. Она смешно сморщила вздернутый веснушчатый нос, принюхалась и рассмеялась — звонко и радостно. Из-под подола платья торчал, подергиваясь, самый кончик золотистого хвоста. И тогда пес приоткрыл один глаз и сказал человеку: — Друг мой, а не поспешить ли тебе? Человек медленно встал — и пошел, а потом побежал. Девушка протянула ему обе руки и что-то сказала, не переставая улыбаться, и он опустился перед ней на колени, прижимая к губам мягкие ладони, на одной из которых — уж грим-то точно это знал — белела тонкая ниточка шрама, оставленная зубами стража. «Счастья тебе, хюльдра Ульрика, двести четырнадцатая своего рода, и тебе, человек именем Герхард, опора нашего закона, хранитель покоя Горы», — проговорил про себя черный пес, свернулся клубком и крепко заснул. Шерсть его блестела под лучами солнца, будто кто-то в шутку осыпал ее золотой и серебряной альвской пылью. А может, так оно и было?

* * * «...и прекрасная дева сказала рыцарю: потанцуй со мной и моими дамами, мы пойдем среди лилий и роз, и будет светел наш день, и я благословлю тебя и весь твой род до седьмого колена, а потом ты вернешься к невесте и передашь ей от меня венок из лучших цветов моего сада. И ответил рыцарь: да, госпожа альва, радостно мне будет пройтись с тобой в танце. И день был светел, и лицо девы сияло ярче солнца, и сдержала она слово — проводила рыцаря до края Горы, и благословила, и плакала, роняя на серые камни жемчужины слез своих драгоценных. И уехал рыцарь, и увез с собой венок, что никогда не завянет, и сердце альвы увез тоже. Но лишь въехал он в ворота своего замка, то упал замертво и рассыпался прахом, ибо в землях людей прошло триста лет. Альва же долго плакала, и утешал ее брат, королевский сын, и дамы, и малые создания. Когда же прошло сорок дней, и еще десять, и еще пять, вышла альва под лучи солнца и обратилась в камень, и никогда не вернулась больше к своему народу. Брат же ее приказал вернуть сестру-дагстанд в то место, что потом назовут Старыми Палатами, да изготовить витраж для своего окна, на котором вечно плясала дочь альвского короля со смертным рыцарем. А куда исчез венок, никогда не вянущий — то нам неведомо». (Из записей, ходящих по Горе с молчаливого неодобрения Высокого Совета)