Нам весну вернет

11. Кайя Зимний Чертог, Лапландия

* * * «...строго говоря, длительность зимы, равно как весны, лета и осени, может оказаться какой угодно (пометка — звучит ненаучно, подумать, чем заменить). Известен случай, когда весна длилась два дня и восемнадцать часов — так называемая „самая короткая весна“, она же „последняя весна королей“. Впрочем, именно она принесла с собой немало разрушений, сравнимых лишь с весной (пометка — ??? уточнить у очевидцев). Самой же спокойной признана так называемая (пометка — я два раза не повторяю, не повторяю, убрать) „холодная весна“, ознаменовавшаяся явлением нового Экзекутора за номером...» (Из заметок Дагни, ученика и наследника херра Дидрика-из-под-земли, первую половину из которых он потерял в собственном кабинете, а вторую половину случайно скормил саламандре) * * *

Кайя положила последнюю льдинку возле основания хрустальной друзы, внимательно присмотрелась, качая головой — все ли в порядке? Можно ли прочесть имя? Не перепутаны ли буквы? Фру Снёфрид сказала, что это очень важно сделать перед тем, как уснуть до осени, и потому она очень старалась сложить самую красивую надпись, немного ревниво косясь на сестричек-виттр — не получается ли у них лучше? Она встала, отошла на шаг, любуясь своим творением, и не услышала, как сама Ледяная Госпожа подошла к ней, шелестя и шурша сверкающим, как первый снег, платьем. — Ни с кем не перепутать, — Кайя могла поклясться, что фру Снёфрид была и впрямь довольна. — Твоему брату понравится. Жаль, что он не сможет тебя навещать до самого конца осени. Но потом он непременно придет, милая, если ты его об этом попросишь. Ледяной хрусталь мягко мерцал в бело-голубом свете, которым полнился Снежный чертог. Рядом все тише переговаривались другие виттры — с каждым шагом близящейся весны они становились уставшими, сонными, вялыми, как осенние мухи. «Так говорят люди. Осенние мухи», — засмеялась про себя Кайя, представляя, как снежные духи отращивают себе крылышки и лапки и медленно летают по дворцу, и жужжание их делается все беззвучнее. Она пока не хотела спать — проспать приход брата было бы совсем обидно. Она кружилась вокруг своего будущего ложа, трогала хрусталь сухими холодными пальцами и почти ничего не чувствовала. А потом ощутила на себе взгляды, прожигающие насквозь, — на нее смотрела Альвхильд-охотница, хозяйка безжалостного вепря, и фру Снёфрид, повелительница льда и снега, и сам Высокий лорд Алан, сын последнего альвского короля. Она поежилась, совсем как живая, обхватила себя руками за плечи. От внимания Высокого Совета ей было немного страшно. Зимний Чертог совсем затих, будто бы ворота уже заперли и все погрузилось в долгий и сладкий сон. Кайя знала, что нужно делать, — и все же медлила. — Дитя, — фру Снёфрид говорила тихо, будто поземка шуршала по плитам. — Да, госпожа, — она кивнула и наконец шагнула сквозь хрусталь. Это оказалось легко и почти неощутимо. Внутри друзы она повертелась, устраиваясь поудобнее, подложила руку под голову и принялась дышать на хрусталь, покрывая его пятнами изморози. Когда той становилось слишком много, виттра зло скалила зубы и тщательно счищала ее рукавом. Она не хотела, чтобы что-то мешало ей видеть лицо брата, когда он наконец-то придет пожелать ей спокойного сна до следующей зимы. «Раз молочный заяц, два молочный заяц», — считала про себя Кайя, представляя, как они прыгают по плитам Снежного Чертога и играют в догонялки. Внутри хрусталя она ничего не слышала, будто бы уши были заткнуты ватой, и ей постепенно становилось скучно. Она считала зайцев и представляла, что же ей будет сниться — пока что лучшей ее мечтой был заснеженный город, расцвеченный рождественскими огнями, по которому она будет гулять всю ночь напролет и смотреть на кофейное небо и проступающие сквозь дым звезды. Должно быть, в такой сон не зазорно будет заглянуть и самой фру Снёфрид — и пусть другие виттры врут, что госпожа больше всего любит смотреть сны про битвы. Никакая битва не сравнится с огоньками Рождества. Лицо брата возникло перед ней так неожиданно, что она чуть было не забылась и не выскочила из хрусталя к нему навстречу, но вспомнила — нельзя, нельзя, касание виттры убивает людей. Кайя заулыбалась, прикладывая голубовато-белые ладони к прозрачной глади — и Герд коснулся хрусталя с другой стороны, и вышло так, словно бы они дотрагиваются друг до друга. Она виновато пожала плечами, дохнула и нацарапала острым синеватым ногтем на тонкой наледи: «Привет». Брат посмотрел растерянно — а потом догадался. Дохнул на хрусталь со своей стороны и пальцем написал: «Привет». Кайя захлопала в ладоши, прижалась носом — так, как прижималась бы к окну автобуса, увозящего ее на каникулы — превращая его в подобие смешного пятачка, а потом снова надышала холодом и написала: «Я скоро усну». По щекам Герда потекли слезы, и она рассерженно замотала головой, пытаясь объяснить ему: «Нет, это хорошо, спать нужно, все снежные создания засыпают весной». Он улыбнулся — будто солнце проступило сквозь мелкий летний дождь — дохнул на стекло и вывел: «Спокойной ночи». «Так-то другое дело», — все еще обиженно подумала она. За спиной у брата мерцал серебряный клинок, который раньше испугал бы ее, а сейчас просто понравился, а рядом с ним стояла, пошатываясь, золотая хюльдра, отчего-то казавшаяся серой и выцветшей, как старая фотография. «Наверное, все дело в весне», — решила Кайя и больше об этом не думала. Изморозь снова покрыла стекло, и она, от старания высовывая кончик синего языка, написала снова: «Ты придешь, когда я проснусь?» Лицо у Герда стало таким же серым, как у его хюльдры, и Кайя вздрогнула от ужаса. Означало ли это «не придет»? Она вдруг подумала о том, что никто не знает, когда же придет лето, а за ним и осень, и представила, как просыпается через пару сотен лет, и ее окружают только сестрички-виттры, и снежные ветте, а брата нет во всем мире и больше никогда не будет, потому что даже серебряный меч не может хранить смертную жизнь вечно. Градинки слез покатились по щекам Кайи, оставляя царапины на неживой коже. Брат прижал ладони к хрусталю — и стоял так, и губы его шевелились, но разобрать слов она не могла. Она не дышала, ничего не писала, просто смотрела и плакала ледяными слезами, и слышала, как они шуршат и катятся, и разбиваются у ее ног. Герд вдруг тряхнул головой и улыбнулся, и снова дохнул на хрустальную гладь, и написал: «Конечно». Кайя зажмурилась от радости, такой жаркой и живой, и перед ее глазами запрыгали молочные зайцы. «Раз, два, три, четыре зайца...» — посчитала она и зевнула. Неумолимая дрема все-таки побеждала, и ей уже начал слышаться убаюкивающий шум вечной метели, и сквозь снежную пелену стали проступать городские огни. «Я тебя люблю», — нацарапала она, и глаза ее закрылись. Весенний сон обнял ее, закружил и унес, и она уже не увидела, как брат достал из кармана цветок сирени с пятью лепестками, и приложил его к хрусталю, и он вмерз, застыл в прозрачной глади, такой живой и яркий, такой неуместный в царстве снега и льда. Снежная виттра по имени Кайя крепко спала. Где-то далеко смеялась торжествующая весна.