Da mi basia mille

      Кажется, все пошло именно так, как надо. Путь избранный ими обоими оказался верным, так что теперь они в конечной точке. Жизнь не закончилась, лишь начался ее новый, абсолютно спокойный этап, наполненный всевозможными красками. Пестрый и яркий, до невозможности пятнистый и мерцающий — такое количество цветов Лили раньше и представить не могла в своей жизни, но вот она лежит в теплой постели, смотря в серый — нет, нежно-розовый, песочно-желтый с сиреневыми разводами — потолок и не верит своему счастью. Счастье стало спутником невидимым, но ощущаемом физически: это лучи солнца, согревающие по утрам из окна, это трепет ветра в волосах, это запах такого недалекого моря и спелых яблок. Когда белоснежное облако опускается на деревья в их саду, Лили чувствует, как точно такое же облако растет и в ней, прямо в груди, а лепестки хотят вырваться наружу. Когда-то давно подобное чувство помогло ей первый раз вызвать Патронус. Воспоминание до сих пор яркое, окрашенное изумрудным — салатовый сменился, стоило повзрослеть. Ей и не жалко, цвет тоже красивый. Темнее немного, но зато ближе к морю. К морю, к которому их обоих, оказывается, так сильно тянуло. Теперь каждый день словно новое воспоминание для вызова серебристого защитника. Благо, он понадобится не скоро. Возможно, никогда.       Постель рядом пустовала, но до сих пор смятые простыни напоминали о недавно ушедшем Северусе. Он всегда уходил рано, стараясь не разбудить Лили. Тихо, чтобы даже не задеть девушку, он вставал и уходил в сад — такое количество растений, сколько выращивал Снейп, девушка и не знала — а возвращался юноша поздно вечером. Потом они вместе варили зелья на продажу, чтобы отправить через пару дней — иногда по утрам созданием занималась только Эванс. Ее зелья всегда получались более «приятными» на вид и вкус, все дело в мелко измельченных лепестках лилий. Клумба с этими цветами была прямо под окнами кухни, хватало срезать один цветок и мелко порезать половинку лепестка в котел, как жидкость внутри принимала кремовый цвет — так непривычно для зелий — или же жемчужный. Поначалу они оба гадали: сильно ли изменится действие состава? Но после оказалось, что все менялось лишь внешне. И если Лили сразу взяла эту идею на вооружение, то Северус считал все глупой затеей и переводом ингредиентов. Но продолжал бережно ухаживать за белыми цветами под окном и заносил по одному вечерами в их спальню.       Сад был бесконечным. Нет, конечно, у него были границы, вот только порой стоило выйти из дома, так сразу можно потеряться в ароматах, звуках и во всех ощущениях, какие только могут быть. Тропинки под ногами становились дорогами, кусты — зарослями, а маленький прудик — морем. Сад не прекращал расти даже зимой, холод обходил их участок стороной, словно боялся гнева хозяина. Хотя теперь в их климатическом поясе зимы и так нестрашные. Лишь побольше влаги растениям. Да и с таким бережным «смотрителем» им ничего страшно не будет. Столько заклинаний и составов было придумано ради их детища, что Лили приходилось их сохранять на бумаге. А вот Северус не забывал — он вообще никогда ничего не забывал. И без прозрачных склянок с воспоминаниями справлялся, и без обычных записных книжек. Эванс до сих пор не уставала поражаться его памяти, особенно учитывая, что он пережил в последний год Хогвартса — такое она бы с радостью забыла.       Теперь в прошлом Пожиратели, теперь в прошлом Джеймс Поттер, в прошлом и Дамблдор вместе с Орденом Феникса. Он полагал, что Лили вступит на его сторону в этой войне, как и полагалось истинной гриффиндорке, но желание спасти лучшего друга было намного сильнее, чем погибнуть от руки безумца в черной мантии. Однажды ночью семьдесят восьмого Лили приснился кошмар, хотя этого слова будет слишком мало, чтобы выразить все, что тогда случилось. Устрашающее предсказание, предзнаменование или еще как-нибудь — больше похоже на истину. Видение было настолько реалистичным, что не поверить в его правдивость невозможно. Из ночи в ночь это повторялось, а зелья без сновидений не помогали. Когда об этом узнал директор — его обычно доброе лицо накрыла тень удивления и странной злости — он попросил не принимать все всерьез. Но только на первый раз. Сложно же не принимать свою вторую жизнь, которую ты видишь каждую ночь, сложно не принимать Джеймса Поттера рядом, его ребенка на своих руках и собственную смерть. Северус убеждал не верить в ночной бред, но было заметно, что и он волнуется не меньше. Парень тогда первый раз попал в ее голову — с разрешения, конечно — вышел очень быстро, говоря, что воспоминания обжигающие, слишком болезненно было находиться в чужой голове и смотреть это. Им был нужен Омут Памяти, и как же вовремя Дамблдор решил поинтересоваться, видит ли она до сих пор свои предсказания!       Это была очень длинная ночь. Кажется, май семьдесят восьмого, напряжение вообще весь месяц не спадало: кошмары, пропадающие люди за стенами замка, насмешки и угрозы от будущих пожирателей, грядущие экзамены. Джеймс Поттер. После их расставания в гостиной Гриффиндора стало невозможно находиться — из милого (да, упорного и порой надоедающего) парня Джеймс превратился в холодного юношу с презрительным взглядом. Лили извинялась тогда, в январе семьдесят седьмого, он вроде даже все понял и принял, но взгляд говорил об обратном. Напряжение между ними усиливалось каждый день, а под конец седьмого курса достигло наивысшей точки, все в гриффиндорской башне было готово взорваться в любой момент.       Но, надо отдать ему должное, Джеймс больше не трогал Северуса. Удивительно, но видимо он и правда вырос, чему Лили была несказанно рада. Хоть одна проблема была решена.       Всю ночь она, Северус и Дамблдор провели в кабинете директора. Лили безвольно сидела в мягком кресле, прокручивая весь год у себя в голове, пока ее сны были в Омуте Памяти под тщательным надзором двух волшебников. Эванс еле уговорила директора пустить Сева, но теперь жалела об этом, ведь приходилось слушать, как эти двое ругаются. Точнее, ругался Снейп, Дамблдор лишь спокойно отвечал на его высказывания. Она даже не пыталась вникать, потому что дискуссия была невозможно запутанной, говорилось что-то о судьбе, о Пророчестве, предательстве и о многом другом. Возможно, если бы голова Лили не раскалывалась на мелкие кусочки, девушка бы слушала внимательнее, но мигрень не давала мыслить, все сознание в ту ночь саднило как никогда. Противный писк не прекращался, наоборот — его громкость становилась все выше и выше, он словно наматывал круги по раскаленному мозгу дрожащими волнами. Посмотри Северус на нее в ту ночь, сразу бы отправил к мадам Помфри. Но удивительно, в тот раз гиперопека испарилась, так что Лили могла спокойно упиваться своей болью, растекаясь в кресле.       После инцидента директор не спускал с них глаз, хотя всячески старался это скрыть. Паранойя Северуса стала еще сильнее, причину же он упорно не называл. Что именно тогда они с Дамблдором решили было неясно.       День тянулся за днем, медленно, словно капля Ослабляющего зелья. И правда, к июню силы покидали тело, а ведь сдача ЖАБА была не за горами. У них не было никакого плана, только «нам надо бежать» от Сева. Если эта фраза, брошенная на ее день рождения, казалась не такой серьезной, то теперь стала угрожающей. Снейп внушал, что на все есть причины, что обязательно ей все расскажет, и что бежать надо обязательно. Что ж, дар убеждения у него всегда был на высоте.       Они сбежали.       Северус прислал ей магическую записку в полночь пятого июня — бумажка сверкнула золотыми буквами: «Бери только самое важное и иди к Гремучей Иве». Никаких пояснений, только сухое требование. Лили тогда не могла заснуть, опасаясь очередных кошмаров, так что перспектива прогуляться (даже в столь поздний час и со столь странным условием) радовала. Почему-то девушка не догадалась, что они побегут в Хогсмид, а оттуда сбегут из Британии.       Сейчас, под теплым одеялом в доме на всеми забытом островке Средиземного моря, эти воспоминания казались не более, чем глупым кошмаром. Выдумка сонного сознания или фантазии — что угодно, только не реальность, от которой они укрылись. Погоня была уж слишком продолжительной, и только здесь все прекратилось. А потом — первые цветы, первые кустарники и деревья. Сад был чем-то бóльшим, нежели просто растениями. Совсем не как мамино детище в родном городе, забавно, видимо у Лили судьба такая — жить среди зеленых зарослей. Но именно это место стало символом общего мира на двоих: без Пожирателей Смерти и благих помыслов Альбуса Дамблдора, ведущих к верной смерти.       Именно здесь Северус наконец все ей рассказал.       Он был ее магнитом, стрелкой от компаса, направляющей вперед. Лили следовала за мрачной сутулой фигурой все то жуткое время, не останавливаясь и не сомневаясь ни на секунду. К Северусу тянуло так, что Эванс смогла понять раз и навсегда — любит. Любит полностью, без остатка, что готова душу продать, поделиться всеми мыслями, что есть в голове, доверяет каждому слову и действию, ведь знает, что то же чувствует и он. Теперь каждый раз, когда они лежали в темной комнате совсем рядом, Лили не забывала говорить такие простые слова, а Северус всегда еле видно улыбался в ответ. Может это было лишь рисунком темноты, но эту улыбку она чувствовала всеми фибрами души. Никогда не произносил эту фразу в ответ, но забота в каждом действии выдавала его с головой.       Единственное, что связывало с прошлым миром, была мама. Отца не стало вскоре после восемнадцатилетия младшей дочери, так что теперь Роуз осталась одна. Лили было больно от осознания, что приходится ее оставить, чтобы никто не решил нагрянуть в Коукворт или сюда, на остров. Было послано только одно письмо с просьбой не присылать ответ — над бумагой было пролито немало слез — и больше ни одной весточки. Хотелось верить, что сестра все же перевезла маму в Эгерсунн, как та мечтала. Помнится, родители как-то там даже приглядывали недвижимость, а поездки в Норвегию на неделю летом были обыкновенной традицией, пока с деньгами не стало так туго. Лили и сама раньше мечтала переехать на север: укрыться в лесу, выходить за ягодами и редчайшими растениями по утрам, любоваться скалами. Но потом все поменялось. Эванс слишком устала от холода, преследующего по пятам, хотелось наконец отогреть руки и вспомнить: как это, тепло? Наверняка Петунья считает ее побег на юг признаком окончательного сумасшествия, но пусть так и будет.       Иногда надо быть немного слизеринцем и успеть спрятаться от грядущей беды.       Одиннадцать утра. Северус наверняка сейчас следит за свежими кустами сирени, что недавно появились в конце участка. Лили спустила ноги с кровати и встала. Солнцу мешал лавандовый тюль, чтобы окончательно прогреть комнату и не оставить и места без ярких пятен света. Девушка отодвинула ткань в сторону и открыла окно, тут же вдыхая свежий воздух. Пахло морем. В груди шарик свободы, в голове пастельная палитра после приятных снов. Как же теперь Лили любила свои сны! Что самое замечательное, они почти не отличались от реальности. Значило ли это идеал существования?       Она всегда хотела ближе к морю. Грязная речка в родном Коукворте только раздражала своим существованием — жалкое грязное черное подобие водоема. Здесь, на Анафи, всегда пахло настоящим, живым, бирюзовым морем. Пройди две минуты — ты на белом песке, еще несколько шагов — вода омывает ступни, а голова идет кругом от дурманящей прохлады и нереальности происходящего. Лили любила вот так убегать по утрам из дома, падать на спину, подставляя лицо для новых веснушек, зарывать пальцы в песок и улыбаться. Улыбаться всегда.       Северус поначалу обеспокоенно искал ее, если вдруг возвращался за чем-то домой, а девушка не откликалась, потом смирился и просто тихо опускался рядом, как только приходил за ней. Туристов было не так много, так что их место никто никогда не посещал. Судьба подарила вечный собственный мир. Мир, где быть слабой ей даже нравилось, мир, где не ждали подвигов во имя великой цели, а позволяли быть самой собой, порой эгоисткой, но зато собой. Распределение Шляпой порой такое неверное, а собственные убеждения насчет полной независимости такие глупые. Зависела от Северуса, еще как.       — Как всегда спишь до обеда.       К окну подошел Сев. Уже уставший и немного вспотевший от работы под жарким солнцем. Тень деревьев спасала едва ли, это не Британия — тепло здесь проникает везде, от него не спрятаться. И не особо хочется, на самом деле. От него пахло сиренью — действительно работал с ней — и чем-то еще. Сладковатым и в ту же секунду терпким. В детстве парень терпеть не мог светлую одежду, вытянуть его из черной ткани было крайне сложно, но теперь это его правило кануло в лету. И вот сейчас: необычайно белоснежная рубашка на такой бледной коже (носить что-то с коротким рукавом он до сих пор отказывался). Смотреть на светлое пятно под солнечными лучами было больно. Интересный факт: Северус Снейп не загорает. Вообще. Иногда возникает ощущение, что он вампир, но тогда Лили бы уже давно жила с кучкой пепла. Нет, он просто в очередной раз отличается от всех нормальных людей и волшебников. Сириус Блэк не вписывается в рамки? Как бы не так.       — Я не думаю, что мы куда-то торопимся. Могу и спать.       — Я вытащил настойки из шкафа, кое-кто обещал не забыть, сколько им стоит находиться в темном пространстве.       — У этого кое-кого есть ты.       Северус недовольно закатил глаза, но Лили с удовольствием отметила, что сделано это скорее наигранно, нежели искренне. Еще одно приятное изменение — Сев перестал прятаться. Первый год было тяжело, но со временем он избавился от этой дурной привычки прятать все свои мысли и эмоции за подкорку. Девушка бы соврала, если бы сказала, что ей не стало легче.       Лили потянулась вперед, наклоняясь через оконную раму, и оставила легкий поцелуй на лбу. Северус в ответ поцеловал ее в губы. Ненадолго.       — На днях должен был родиться мальчик.       — Я перестала считать дни, Северус. Я знаю, что сейчас лето и восьмидесятый год. Все остальное неважно.       Небо заиграло новыми красками, но в нем не было голубого. Этот небесно-голубой остался в прошлом вместе с пыльной розой, недалеко от пристани в Британии. Небо изумрудное, прямо как парень прямо перед ней, прямо как вся ее жизнь теперь.