Мыслить как Стайлз Стилински

      Резкая боль в правой руке – то, что будит Стайлза ото сна. Всё из-за того, как сильно впивается серебряная сетка перчатки в сжатый кулак, когда он стоит перед входной дверью, полностью одетый, готовый в любую минуту покинуть квартиру, чтобы отправиться в путь.       В то самое мгновение, когда его горящие от усталости глаза замечают ровную лакированную поверхность прямо возле своего лица, его сердце, уже набравшее бешенную скорость, тут же ухает куда-то вниз, прямо в живот, утягивая за собой приятную расслабленность. Все его спокойные мысли и безмятежное настроение от веселого времяпровождения с близкими людьми исчезают в считанные секунды, сменяясь неистовой тревогой и оглушающим чувством спешки.       Резкое удушающее чувство паники.       Куда? Куда он так спешил? Разве здесь есть опасность?       Ритмичный стук в ушах, перекрывающий любой шум извне, изолирует его от всего остального мира, словно пытается его спрятать, уберечь от всех забот и переживаний. Но от этого, от этого странного чувства одиночества, разбиваемого громким набатом своего собственного сердцебиения, становится страшнее.       Он медленно расслабляет правую руку, чтобы больше не ранить себя, делая при этом маленькие короткие вдохи. Стайлз тянется к своему телефону и набирает единственный номер, который приходит к нему в голову.       Один гудок. Вдох. Если прислушаться к внутреннему состоянию, то как будто и не кажется, что ему угрожает нечто ужасное. Второй гудок. Выдох. Больше похоже на то, что его куда-то тянет по прихоти его магической искры, а не нужды как таковой. Третий гудок. Вдох. Но тогда зачем спешить сейчас посреди ночи? Потому что-       Связь установлена.       – Рейес у телефона.       Голос Эрики всё еще хриплый ото сна, мягкий по краям. Выдох.       Всё хорошо.       – Это Стайлз, – успокаивает подругу парень, но затем сразу переходит к делу. – Куда мы отправляемся в следующий раз? – ведь он может ошибаться, возможно всё же это связано с работой, связано с их будущим делом. – Ты ведь уже выбрала дело?       На той стороне воцаряется громогласная тишина, прерываемая лишь медленным размеренным дыханием девушки. Стайлз же не дышит и вовсе.       (Потому как, что если причина опять в ком-то, кто в нем нуждается? Что если не он находится под дулом пистолета, а кто-то другой? Что если ему опять придется кого-то спасать? Что если его снова заставят стать убийцей?).       – Мексика, – сипло отзывается Эрика, вслед за голосом которой раздается шорох одеял и щелчок включаемого света. – В последний раз я рассматривала кое-какое дело в Мексике. Очень похоже на то, с чем мы столкнулись в Филадельфии. Думала, что мы можем их проконсультировать.       Проконсультировать.       – Мексика? – переспрашивает Стайлз, ничего не ощущая от вкуса этого короткого простого слова. Теплый влажный воздух, медленно и беззвучно выдыхаемый им на конце вопроса, смело оседает на плоскости двери, испещряя ту новыми неровностями.       – Вроде там предположительно проходит лей-линия, – медленно произносит девушка. – К тому же то место может пойти на пользу Джексону с Лидией. Там рядом есть деревня с древним храмом.       Чувствует ли он что-нибудь необычное, воображая эти слова? Неизвестную шершавую текстуру, загадочный привкус остроты на языке, нарастающую боль в кончиках пальцев, намекающую на таинственную опасность впереди этого массивного темного туннеля.       Мексика. Проконсультировать.       Ничего. Он ничего такого не ощущает. А значит, не туда. Он спешил не туда.       Тогда какого черта? Если он так желал очутиться где-то, что его самовольная магическая искра подняла его с постели под покровом ночи, и если при этом пункт его пути никак не связано с работой, то… о Марфа, куда он собрался?       (К тому же, Джексон? Разве не мило, что эти двое постоянно ругаются друг с другом, но вот, получается, что всё равно пытаются помочь).       – Что-то не так? – и вот теперь в голос девушки прокрадывается тень беспокойства, колючая и холодная.       Что-то не так? Если бы Стайлз сам знал. Разве есть такое место, где он захотел бы сейчас оказаться сильнее, чем быть здесь?       – Стайлз, – снова зовет его Эрика, судя по шуршанию в телефоне, взволнованно двигающаяся по комнате. – Всё хорошо?       Подожди. О чем он сейчас подумал? Место, в котором он сейчас хотел бы быть? Именно хотел?       – Да-да, конечно, – судорожно отвечает Стайлз, хватаясь свободной рукой за голову. К сожалению, теперь его волосы такие короткие, что он больше не в силах схватиться за них и потянуть. Черт. – Всё в порядке, – вместо этого парень просто немного растирает лицо ладонью, чтобы привести себя в чувство. – Ничего опасного. Я уверен.       Судя по напряженному молчанию со стороны подруги, та не ведется на его легкомысленно брошенные слова утешения.       – Не переживай, Эрика, – серьезным тоном заявляет Стайлз, сжимая зубы. – Правда. Здесь что-то другое. Я просто решил проверить, вдруг это связано с делом, – выдерживает паузу. – Оказалось, это не так. Думаю, это что-то личное. Прости, что потревожил, – он дожидается согласия с той стороны, прежде чем быстро добавить:       – Знаешь, лучше всем выспаться до следующего дня. Передавай привет Вернону, пока. Еще раз извини.       И наконец завершает звонок.       Вряд ли под местом подразумевается географические координаты. Сейчас в его жизни нет таких четырех стен, в которых он мог чувствовать себя в комфорте и безопасности, а значит и желать оказаться в каком-нибудь здании у него не могло возникнуть. Если бы он и торопился куда-то, то только в объятия близкого, в теплоту чужого дыхания, в нежность охрипшего ото сна голоса, в мелодичное пение живого сердца… но зачем?       Зачем ему понадобилось так спешить?

Март, 2020 год.

Куантико, Вирджиния

      – Что-то срочное?       – Не уверен, – с заминкой отвечает Стайлз, прижимаясь лбом к холодной поверхности двери. В голове он представляет, как его горячее тело оставляет гигантский ожог на дереве, что-то вроде подписи «я здесь был». – Извини.       Пенелопа в ответ только долго мычит, а потом шаркая движется в сторону кухни. Парень слышит, как скрипят дверцы шкафов, открывается кран и громко журчит вода, потом начинает шуметь электрический чайник.       Бурная деятельность для четырех утра.       – Ничего страшного, – сонно замечает Пенелопа, когда Стайлз, оторвавшись от входной двери, плетется за своей подругой. – Ты же говорил, что плохо спишь на новом месте, – пожимает плечами девушка. – Я была готова встать в любой момент, – она пытается подмигнуть, но в итоге просто закрывает глаза и зевает.       Стайлз не сдерживает рвущийся наружу смешок. Даже не пытается.       Неожиданно, как легко утихает стучащая завеса в его ушах, как быстро успокаивается дыхание, как просто его чувства приходит в норму от звука знакомого голоса рядом.       – Смейся-смейся, – машет рукой девушка, а потом сильнее закутывается в свой ярко-лиловый банный халат и замирает, глядя на светящийся в полумраке чайник. И почему-то именно в этот миг, в момент, когда взъерошенная от непродолжительного и беспокойного сна подруга завороженно глядит на кипящую воду, стоически борясь с желанием вернуться в теплую постель, лишь чтобы побыть с ним, ему вдруг верится, что его решение было правильным. Верным. Так и надо поступать: полагаться на своих друзей, заваливаться к ним в квартиру и просить их твердого плеча. – Какой чай будешь?       Разве не для этого вообще и существует такая связь под названием дружба?       После того разговора с Питером в конференц-зале Бюро было ужасно неловко находиться с оборотнем, даже если это были короткие часы перед полнолунием в стайном домике, в котором собралась почти вся их команда. Казалось, что он всё же мог что-то между ними испортить, сломать нечто важное, сорвать только проросший росток доверия. Что, возможно, он даже не просто задел близкого своему сердцу человека, но и мог разрушить динамику всей стаи, чего они оба, Питер и он, обещали не делать.       Разумеется, они вели себя нормально, как и подобает разумным, осознанным взрослым, не игнорировали друг друга, но и не проявляли излишнего внимания мелочам. Вроде как. Наверное.       Или может, они просто притворялись нормальными – Стайлз, если честно, не хочет сейчас в этом разбираться.       Но несмотря на освобождающее ощущение облегчения внутри после того, как часть тяжелой, отягощающей их двоих ноши была выставлена на свет, была распределена равномерно между ними двумя, очевидно, что узы их отношений изменились. И, к сожалению, он не знает, в хорошую ли сторону были направлены такие кардинальные перемены.       Из-за примерно вот таких размышлений он и сбежал из стайного домика к Пенелопе, до ужаса встревоженный неизвестными эмоциями внутри себя, внезапно решительный и отважный. Его, получается, ненадолго хватило, раз его искра уже сошла с ума, но, если подумать, даже так, он рад, что в таком состоянии он оказался именно здесь, рядом со своей лучшей подругой, такой нежной и понимающей, способной так легко, быстро и просто его утешить.       – Что, прости? – моргает Стайлз, качая головой, чтобы встряхнуть себя это странное гипнотическое состояние.       – Чай, – вяло повторяет Пенелопа, пока всё это время гудящий чайник неожиданно вдруг не отключается и их окутывает блаженная тишина. На целую минуту они застывают в своих мыслях, благодарные за внезапный покой, контуженные непривычным эхом в своих ушах, всё еще заспанные и уставшие. Первым отходит Пенелопа. – У меня есть ромашковый, лимонный с мятой и еще какой-то красный, который ты рекомендовал в прошлый раз.       Ого. В прошлый раз такого широкого ассортимента в квартире у подруги не было.       – Ты же не пьешь чай, – без тени сомнения замечает Стайлз, и его голос, видимо, пробуждает девушку от транса, потому как та тут же принимается за разлитие кипятка по кружкам. – Что будешь тогда?       – Ага, – кивает головой Пенелопа, повторяя его интонацию. – Горячий шоколад, – девушка достает подозрительный коричневый пакет с растворимым напитком сомнительного качества. – Выбирай скорее, а то вода остынет, – взмахнув в сторону барной стойки, на которой уже аккуратно разложены все три коробки перечисленных сортов чая. – Тебе какой нравится попкорн? Есть сладкий, соленый и с карамелью.       Стайлз, только взявшийся за выбор чая, вновь застывает. Пенелопа, без макияжа и в больших домашних очках, с распущенными, слегка спутанными на концах волосами и красным отпечатком от подушки на правой щеке, выглядит просто божественно под тусклым ночным светом и с такой нежной улыбкой на дрожащих губах. Как ему вообще разрешено лицезреть нечто подобное?       – Соленый, – честно отвечает парень, но потом добавляет: – Но вообще мне всё равно. Подойдет любой, – потому что какой еще попкорн в четыре часа утра?!       – А что?       – Тогда сделаю соленый и с карамелью, – решает Пенелопа, отставляя в сторону свою полную странного серо-коричневого цвета жидкости кружку. – Потом смешаем всё в большой чашке.       Девушка кивает самой себе, потом достает знакомую упаковку кукурузных зерен и без промедления засовывает ее в микроволновку. Судя по тому, как непринужденно даются эти движения девушке, которая при каждом моргании держит глаза закрытыми дольше положенного времени, приготовление снеков ранним утром – привычное дело.       – Почему именно попкорн? – спрашивает Стайлз, выбирая травяной чай с перечной мятой и цедрой лимона. Как минимум цвет у него уже очень даже ничего. Такой слегка лаймовый.       – Чтобы поднять настроение, – просто отвечает Пенелопа, когда первая порция золотистого попкорна готова, а в кухне восстанавливается приятная тишина. Ненадолго, разумеется, потому как следом за карамельной порцией, в микроволновку отправляется ее соленая версия.       Долгие три минуты они стоят в молчании, загруженные собственными мыслями и равномерным гудением электротехники, у которой, к несчастью, ужасно раздражающее гудение для их чувствительных сегодняшним утром ушей.       – Вот теперь готово, – хмыкает Пенелопа, когда оба вида попкорна оказываются в большой стеклянной миске. – Пошли в гостиную. – одним движением руки девушка сбрасывает одеяло, которым он укрывался этой ночью, в рядом стоящее кресло, и плюхается на диван, всё еще заправленный его тонкой простыней. – Постираешь потом белье, – отмахивается девушка, словно прочитав его мысли о крошках на его постели. – Всё равно сегодня поедешь к себе домой. Вон лучше посмотри вон туда, – машет рукой, делая большой глоток той сомнительной жидкости.       На журнальном столике, временно сдвинутом в сторону, чтобы Стайлз спросонья не убился в чужой квартире, стоит небольшая, полупустая коробка со скомканными разноцветными клочками бумаги.       – Пододвинь стол обратно, пожалуйста, – хрустя закуской замечает Пенелопа. – Или просто принеси сюда коробку.       Стайлз тоже не особо продуктивный с утра, поэтому, поставив свою кружку с чаем на пол возле своего конца дивана, просто приносит указанную подругой коробку, совсем не желая сейчас возиться с тяжестью стеклянного столика, набитого книгами и другими вещами. Ставит ее по центру их уютного гнездышка и, повторяя за подругой, неаккуратно и неосторожно, с долей внутреннего озорства плюхается рядом. Это действие естественно приводит к тому, что часть скомканных бумажек вылетает из коробки, но, судя по веселому хихиканью подруги, всё было сделано правильно.       – Вот там мишень, видишь? – показывает пальцем Пенелопа на стену напротив, как только заканчивает хихикать над ним. Там, прямо под большим висячим телевизором, и вправду находится небольшая круглая цветная мишень с кругами и числами, как и положено. – Теперь берешь свой снаряд и отправляешь его в путь, – и девушка легонько бросает выбранный ею желтый бумажный комок в стену. Тот отскакивает прямо от центра мишени и падает в мусорный контейнер, стоящий рядом. Как всё продуманно. – Раньше я бросала попкорн. Но вроде как негигиенично. И вкусностями жалко раскидываться, – девушка берет еще один бумажный шарик, но в этот раз промахивается и тот оказывается на полу. – Так что я сделала вот этих дружков.       Парень и до этого замечал оба этих приспособления, но как-то не додумывался для чего именно они нужны.       – Кто убирается? – задает Стайлз вопрос, уже зная ответ. Он конечно.       – Ты конечно, – сразу отвечает Пенелопа, пожимая плечами. Уже розовый клочок летит прямо в корзину. – Я сделаю нам завтрак, пока ты будешь пылесосить гостиную.       – Пылесосить?       – Ну бумагу ты можешь собрать руками обратно в коробку, но крошки от покорна просто так собрать не получится, – медленно моргая, подмечает девушка, нахмурившись. В этот момент она действительно выглядит намного старше него. Такая непоколебимая повелительная интонация.       – Ага, – кивает он. – Хорошо.       – Вот и славно, – улыбается Пенелопа, протягивая к нему стеклянную миску, чтобы поделиться с ним своим попкорном.       Протянув руку за сладко-соленой закуской, Стайлз, полностью расслабленный и успокоенный, вдруг осознает натяжение на своем лице, широту своей безмятежной улыбки. Все смутные, неясные тревоги, застилающие глаза и жужжащие в ушах, исчезают, плавятся, рассеиваются, а настроение, испортившееся близкой встречей с входной дверью подруги, упавшее и расколовшееся под гнетом внутренних беспокойств, и в самом деле, улучшается, склеивается обратно и воспаряет вверх. Словно никаких пугающих происшествий с утра и не приключались с ним.       Приятное ощущение.       Так они и сидят некоторое время: хрустят сладко-соленным попкорном, специально громко прихлебывают свои напитки и бросаются бумагой в стену, когда успешно, когда нет. На удивление, а Стайлз вообще не ожидал ничего подобного, это очень успокаивающий и мирный процесс.       – Давай пять на пять, – шепчет Пенелопа, а потом громко зевает. – А то я сейчас усну.       Стайлз невольно повторяет за подругой, хотя вроде переполнен беспокойной энергии.       – Почему не десять? – всё же спрашивает парень, закрывая рот рукой. Ну что за засада. При этом сна нет ни в одном глазу.       – Без кофе мой мозг работает менее эффективно. Я и пять сейчас едва насобираю, – медленно тянет подруга, кидая еще одну горсть бумажек. Те разлетаются в разные стороны, словно крошечный фейерверк. – Обожаю кофе, но только в теплом виде. В холодном он становится таким гадким, – Стайлз успевает вовремя обернуться к девушке, чтобы запечатлеть ее скривившееся лицо. – Это мой первый факт о себе. Теперь ты.       Если быть честным, это действительно тот факт о Пенелопе, который Стайлз не знал. Забавно.       – Что ты пьешь летом в жару? – удивляется он, хотя внутри ликует, потому что и сам находит холодный кофе отвратительным.       – Молочный коктейль, – фыркает девушка, словно даже разочарованная его недогадливостью.       Справедливо. Она об этом уже как-то ему говорила. Только разве это было в этой временной линии?       (Мило, что и в этом они схожи: коктейль из мороженного – идеальный напиток в солнечные дни горячей Вирджинии).       – Почему ты больше не говоришь про Киру? – неожиданно даже для самого себя спрашивает Стайлз. Он уже не раз вспоминал милую лисицу-кицунэ, с которой Пенелопа как-то познакомила его в кафе, но не решался поднимать эту тему, потому что и подруга всё это время хранила молчание.       – Кира… – тянет девушка, нахмурившись. – Она вроде как сама не хотела влезать в дела нашей стаи. Говорила, что чувствует много напряжения и недомолвок. Что наши связи были тонкими и прогнившими? – каждый из их стаи борется с чем-то сейчас, да? – Не знаю, ей что-то не понравилось. Не хотела лезть не в свое дело, – пожимает плечами, будто это не имеет значение, но Стайлз слышит небольшую горечь в голосе, плотное, почти осязаемое чувство разочарования. – А потом, когда всё наладилось, мне было как-то неловко. Мы ведь только нормально объединились, и вся эта ситуация с Тео… Эрика ведь тоже хотела нас с ним познакомить, а он оказался сгустком магии, который хотел нас убить, – мрачно замечает Пенелопа, замирая с горсткой попкорна в руке. – Как будто сейчас время неподходящее. Ты ведь понимаешь, да? Мы все еще такие хрупкие.       В какой-то степени она права. Он ведь сам только об этом и переживает. Как бы не нарушить всё еще зыбкое равновесие внутри их стаи, как бы не разорвать их едва сплетенные вместе связи, как бы не причинить боль тем, кто только-только открыл свое сердце ему.       Как бы ему сохранить всё то хорошее, что он только-только смог достичь?       – Ага, понимаю, – хмыкает он, сжимая губы, и разворачивается обратно, чтобы бросить еще один клочок бумаги прямо в центр мишени. Он действительно хорошо это понимает. – Мне не нравится изображение лошадей, – продолжает парень, проглатывая густеющую в груди печаль. – Ни фотографии, ни картины.       – Глупый факт. Не считается, – тут же отрицает Пенелопа, как только он заканчивает предложение. Со следующим броском девушки удивительным образом каждый из пяти кинутых в мишень клочков бумаги попадает в корзину. – Есть! – девушка даже вскидывает вверх кулак и улюлюкает. – Видел как надо.       Для человека, утверждающего, что готов в любую минуту вернуться в объятия Морфея, у нее слишком много энергии.       – Но мне они действительно не нравятся, – он же промахивается, не рассчитав силы. – Прям сильно раздражают, – если бросать небрежно, то бумага слишком далеко отскакивает от стены, попадая в центр комнаты, полностью игнорируя полупустую мусорную корзину. – В живую лошади милые, но вот на фотографиях они всегда такие лоснящиеся. Бе-е…       – Да, точно, ты говорил, что видел их вживую в Орегоне, – кивает Пенелопа, оставляя в сторону уже теперь пустую кружку из-под шоколада. – А я умею стрелять из лука. Ну умела. В детстве, – и еще один идеальное попадание. – Зрение уже не то, зато какие у меня руки, детка. Ты только глянь.       Что-то проглядывает в сиплом голосе подруги, когда та вспоминает о своем детстве. Нечто трогательное и грустное, хотя при этом весьма светлое, доброе.       – Знаешь, когда тебя берут в заложники, самое главное сохранять спокойствие. Ясность ума, – если же, наоборот, сильно напрячься, то он конечно попадет в корзину, но вот мишень так и останется не задетой. – Не важно, какой профиль имеет преступник, твое хладнокровие будет твоим самым сильным оружием.       Стайлз чувствует, как начинает дрожать его рука, а вслед за ней голос падает вниз, становится тише и слабее.       – Нельзя отвечать на провокации и привлекать к себе лишнее внимание. Лучше стать тенью на стене, не дышащей и не говорящей, – он не может бросить снаряд с такой дрожащей рукой, вместо этого решая просто крепче сжать его, чтобы хотя бы не потерять свое оружие. – Тогда тебя никто не тронет.       «Тогда тебя никто не тронет». Не правда. Человека могут заметить, даже если он ничего не сделал, даже если он ничего не произнес, ничем не выделялся. Хватает одного зрительного контакта не с «тем» и не в «том месте», чтобы единая до этого жизнь распалась на куски «до», «во время» и «после», а также тысячи других мелких осколков, не подходящих ни к одному из них.       «Тогда тебя никто не тронет». Так что это не совсем правда. Но и не ложь. Если притвориться незаметным, незначительным, невидимым и неспособным повлиять на что-либо происходящее вокруг, то можно выжить. Спастись. Сбежать.       Мимо него пролетает скомканный бумажный шарик, мягко коснувшись его носа своими острыми гранями. Машинально Стайлз поворачивается к подруге, всё еще задумчивый и неожиданно подавленный, а та лишь внимательно следит за его эмоциями, нежная и сочувствующая.       – Это факт? – прямо спрашивает Пенелопа, не позволяя ему вводить себя в заблуждение. То, как девушка хмурится, когда пытается осознать сказанное им и примерить это на него, под тихое мерное биение сердца в груди отчего-то кажется одновременно очень комфортным и дико пугающим.       Действительно, если судьба и существовала бы, то первое, в чем бы она бы удостоверилась, – это в их встрече.       – Не-е-е, – начинает Стайлз, но тут же замолкает. Темно-карие глаза девушки, такие задорные и при этом серьезные, невероятным образом успокаивают его пошатнувшийся мир. – Не уверен, – в итоге заканчивает он, уже забыв, о чем вообще был вопрос.       Пенелопа кивает, всё еще пристально наблюдая за его лицом, а потом вдруг делает громкий выдох, словно готовится к чему-то важному.       – У тебя бывают эпизоды, когда ты не можешь сохранять ясность ума? – искренне интересуется девушка, сохраняя серьезный, вдумчивый тон. – Я не про твое Вуду.       Поняла бы Пенелопа, если бы он ей всё рассказал? Прочувствовала бы ужас события, которое теперь больше никогда не произойдет? Оплакивала бы смерть человека, способного и желающего травмировать треть населения их страны? Пожалела бы Стайлза за врожденное невезение или почувствовала бы облегчение, что он благодаря этому сумел их спасти?       – Я догадался, – закатывает глаза парень, но неожиданно для самого себя улыбается. – Да. Такое тоже бывает, – наконец позволив себе полностью расслабиться, Стайлз закрывает глаза и без страха оказаться в тумане своих способностей кладет голову на плечо подруги. Лиловый банный халат оказывается очень мягким на ощупь, бархатистым. – Иногда мне тоже бывает не по себе. Контролировать всё… мне не под силу.       – Хм, – тянет подруга, посылая вибрации по всему его телу. – Понятно.       – Я просто стараюсь не сломаться, – размышляет вслух, принюхиваясь к фруктовому аромату, исходящему от распущенных волос девушки. – Но делать всё правильно иногда бывает так тяжело, – тихий вздох. – Просто хочу нормальной жизни, понимаешь?       – Да, Сти, – тихо шепчет в ответ Пенелопа. – Это понятно. Мы все просто хотим прожить нормальную жизнь и не сломаться в процессе, – нежность в голосе девушке на ощупь приятно прохладная и пахнет корицей. – Но поступать правильно не просто. Никогда не просто.       Наверное, да. Наверное, Пенелопа могла бы пожалеть его, посочувствовать его потерям и оплакала бы с ним его невинность и наивность. И нет, наверное, она бы не смогла вообразить масштабы прошлогодней трагедии и скорее всего не смогла бы избежать короткой вспышки радости от того, что он тогда по случайности зашел в ту овощную лавку. Но важно ли это? На самом деле, он хочет рассказать ей свою историю не для того, чтобы получить ответы на эти вопросы. Что-то столь личное и драгоценное он бы открыл совсем для другого.       – Как ужасно, что волки не могут нас забрать на работу, – ноющим тоном замечает вдруг Пенелопа немного громче и определенно веселее, перестав двигать правой рукой, чтобы не мешать ему отдыхать. – Дерек-дорогуша тоже бросил нас здесь, – еще один шумный длинный зевок. – Вот бы у меня был личный водитель. Не нужно было бы думать о расписании автобуса…       – У тебя же вроде есть права? – сонно замечает Стайлз, не теряя вопросительную интонацию даже в озвучивании известного факта. – И с твоей зарплатой… – он не договаривает, потому что внезапно совсем перехотелось двигаться и думать, а Пенелопа и так его поймет.       – Машина – это такая морока, – отвечает девушка, разумеется, легко догадавшись, что именно он хотел упомянуть. – Мне хватает той техники, что у меня уже есть, – тихий хруст попкорна и ровное дыхание Пенелопы. – В день, когда я смогу позволить себе шикарный автомобиль, я точно смогу позволить себе и водителя. Зачем размениваться на мелочи? Хотя…       Когда тревоги, затуманившие его разум, в конце концов покидают его, Стайлз тут же ощущает прилив необычного умиротворения и щекотливое чувство подкрадывающихся видений, которые словно маленькие феи цепляются за его расслабленные пальцы, щебеча и хлопая крыльями. Они смеются голосами его друзей, счастливых и испуганных, шелестят бумагой и хрустят солено-карамельным попкорном, который должен поднимать настроение и приносить радость в такие неспокойные ночи, как эта.

Март, 2020 год.

Отдел Поведенческого анализа

Куантико, Вирджиния

      – Дерек! Милаш!       – Дерек! Красавчик!       Они с Пенелопой влетают на общий этаж, хихикая от недосыпа и того огромного количества сахара, которого они успели наесться уже после того, как позавтракали и прибрались в гостиной дважды, потому что у их гениального хакера есть стратегические запасы снеков на случай зомби-апокалипсиса (ее слова, не его).       Стайлз, в отличии от остановившейся возле остальной команды подруги, без стеснения запрыгивает на стол вожака их стаи. (Стоит отметить, что Дерек, приметив его приближение, уже позаботился о том, чтобы очистить поверхность от всех вещей).       Альфа молча вперивается в него взглядом, никак не реагируя на его бесцеремонность, только удивительным образом становится еще более мрачным, чем был минуту назад. (Хотя Стайлз замечает небольшое покраснение ушей, когда Пенелопа рядом начинает заливаться смехом от его поведения).       – Как дела? Как самочувствие? Как брови? Вижу вернулись на место, – он несколько раз игриво дергает бровями, вспоминая, как забавно сморщивается лоб оборотней, когда те обращаются в полузверя в ночь полнолуния.       – Чем ты его накормила с утра? – удивляется Джексон, со своего рабочего места. Судя по широкой ухмылке тилацина и расслабленной позе, червивое полнолуние в волчьей стае прошло хорошо.       – Ничего такого, – всё еще хихикая, отвечает Пенелопа, прислонившись к столу, возле которого уже стоят Эрика с Лидией. – Мы просто поели мороженного перед выходом.       – Еще была коробка шоколадных конфет с разными тайными начинками, – Стайлз наклоняется ближе к лицу Дерека, который всё еще остается прекрасно невозмутимым, и шевелит пальцами перед острым волчьим взглядом. Любопытно, как быстро он перестал боятся этого колючего холодного отношения. – Мы решили попробовать каждую из них, – не самая лучшая идея, если честно, но пережить боль в животе проще, чем апатичное состояние из-за внезапно навалившейся тоски на сердце. – Каждую конфету. Все из них.       Дерек просто закатывает на него глаза и откидывается на спинку стула, отодвигаясь от его руки назад.       – Это ты решил, – сдавленным голосом замечает Пенелопа, а потом бросает в него клочок бумаги, который он прихватил из ее дома и сам до этого бросил в нее.       – Ты поддержала, – пожимает плечами Стайлз, вытаскивая скомканный шарик из-под воротника своей рубашки. Неподалеку Айзек приподнимает брови, удивленно глядя на разворачивающуюся перед всеми сцену.       – Я сразу зачитала твои права, с меня снята вся ответственность, – строгим тоном произносит девушка, прислоняясь к Эрике, что всё еще хмурится на него. Видимо, звонок в четыре утра – не легко прощаемая вещь. – Всё по закону.       – Значит, нам вы с собой ничего не принесли? – вдруг влезает в разговор Питер, устроившийся за соседним столом с другой стороны. – Как обидно.       Впервые за долгое время на мужчине одежда светлого цвета: белоснежная футболка и нежно-кремового оттенка кардиган, но, что уже привычно, и то, и другое с глубоким вырезом на груди. В руках оборотня новый мягкий блокнот из красной искусственной кожи, а на столе поблизости стоит непочатая бутылка огуречной воды (Стайлз не собирается комментировать это зверство).       На мгновение его сердце пропускает удар, а по спине пробегает предательская дрожь.       – Ага, – криво улыбается Стайлз, но быстро берет себя в руки. – Зарезервировано только для людей.       У Питера волосы отросли. И кончики теперь слегка закручиваются. Выглядит довольно неплохо.       – Какие строгие правила, – со знакомой ухмылкой тянет слова Питер, закрывая блокнот, чтобы уделить ему всё свое внимание.       – Так и есть, – усмехается парень, уперев руки на стол позади себя. Наигранность происходящего странно сжимает все его внутренности.       – Вау! – обиженно фыркает Джексон сбоку, театрально складывая руки на груди. – Это и вправду обидно. Я трачу на твои тренировки почти каждое свое утро, а ты даже не угостил меня.       – В прошлый раз ты сказал, не предлагать тебе леденец, – наклоняет голову вбок, подмечает Стайлз, с удовольствием разглядывая скуксившееся лицо Джексона.       – Да он для этого и просит тебя принести ему сладости, – фыркает Эрика. – Чтобы своим отказом повысить свою значимость.       – Какую чушь ты иногда несешь, – тилацин тут же выпрямляется, сменяя выражение лица на более веселое и ехидное. – Ты просто-       – Нет, не по второму кругу, – строго просит Лидия, каким-то образом приструнив всех присутствующих одной лишь своей ровной интонацией. – Но вообще они правы, Стайлз. Как ты мог?       Он с Пенелопой одновременно вздрагивают, переводя свои взгляды на грозно выглядящую рыжеволосую девушку с серебристыми смешинками в глазах.       – Почему только я? Это были конфеты Пез, – возмущается он, вскидывая руками.       – Но она уже сняла с себя ответственность, – неожиданно встревает Айзек, поправляя новый ярко-голубой шарф. – Всё по закону.       – Айзек! – вскрикивает он, но его голос тонет под громким смехом коллег.       Хохочущая Пенелопа отталкивается от своего места, чтобы бросится на их юного гения и задушить того в своих объятиях, пока Эрика, внезапно потерявшая часть чужого веса, слегка спотыкается, что, конечно, не может не прокомментировать Джексон. Доктор Лидия Мартин со стоном закрывает лицо руками, когда мимо нее пролетает бумажный шарик, который Стайлз кинул в сторону предавшей его подруги, но каждый из них замечает крохотную улыбку горгоны. Дерек же успевает поймать Стайлза за колено, когда он практически свешивается со стола, чтобы избежать незамедлительную месть Пенелопы, в то время как Питер с удовольствием наслаждается сценой, полностью избегая возможности быть втянутым в нее.       – Доброе утро, – громко здоровается с ними старший агент Арджент со своим привычным каменным выражением лица.       – Доброе!       – Доброе утро, босс.       – Прекрасная погода.       – Шеф…       – У нас дело? – тихо спрашивает Стайлз, но в застывшей тишине общего этажа, его голос беспрепятственно преодолевает пространство до входной двери, где напряженно замер их начальник, разглядывающий их своим холодным проницательным взором.       – Нет, – ровно замечает мужчина, а потом и вовсе качает головой из стороны в сторону. – Не сегодня.       – Тогда-       – Займитесь своими бумагами, – строго нарекает Арджент, останавливая их приподнятой рукой. – Я буду у себя, – а потом и вовсе разворачивается, чтобы тут же уйти.       – Разумеется.       – Конечно, босс.       – Мы всегда в делах, сэр.       – Не подведем, шеф.       – Кто еще в каких делах?! – с сарказмом замечает Эрика, когда за их начальником закрывается дверь. – Ты ничего никогда не успеваешь вовремя сдать, придурок.       – Это не я сказал, сумасшедшая, – ворчит тилацин, принимаясь за разбор папок на своем столе.       – Но ты поддакнул.       – При чем здесь-       – Если ты сейчас не уберешься с моего стола, – низким голосом замечает Дерек прямо возле него, напугав его так, что Стайлз едва не падает на пол. – Я сам тебя отсюда скину.       – Так много слов с утра от тебя, – удивляется он на автомате. – Ты делал разминку, Волче?       Как ни странно, падать со стола не так уж и больно.