Мыслить как Стайлз Стилински

Март, 2020 год.

Лос-Анджелес, Калифорния

      – Профиль серийного убийцы – это начальная точка поиска преступника, то, отчего мы можем начать отталкиваться, – вкрадчиво объясняет Питер, когда один из офицеров интересуется их обязанностями. – Например, то, что субъект сразу же стреляет в своих жертв, означает, что он хочет контролировать ситуацию, возможно, даже опасается, что не способен одолеть своих жертв собственными силами. В таком случае, мы также можем предположить, что у субъекта есть физический недостаток или глубокая неуверенность в себе из-за какого-то болезненного события в прошлом.       Они стоят перед собравшимися в большом просторном помещении полицейского участка офицерами, готовыми внимать их словам и перенимать их опыт.       – Мелкие детали также играют большую роль, – сюда бы презентацию, думает Стайлз, следя за тем, как остальные вкрадчиво объясняют свою работу. – К примеру, если бы убийства происходили бы днем, то мы могли бы сделать вывод, что субъект не боится, что его увидят, или же, если бы преступник стрелял жертвам в лицо, то скорее всего они были близко знакомы, – плавно вклинивается Айзек, возбужденно взмахивая правой рукой, свободной от кружки с кофе. – В нашем случае, получается, что в точности наоборот. Субъект не уверен в себе и не знаком лично с жертвами.       Влажная духота, естественная для Лос-Анджелеса в это время года, выбивает из колеи, и он действительно не понимает, как можно сидеть в таком теплом помещении, укутавшись в шарф, как это делает Айзек. Точнее он вроде как проникается мыслью следовать моде и внутреннему желанию выглядеть хорошо – у Цветочка это вроде даже неплохо получается с его ухоженными кудряшками и светло-пастельной палитрой, – но погоду-то никто не отменяет. Не умирать же теперь, если их забросили в золотой штат Америки?       – Однако, он очень умен, – спокойно подмечает Лидия, после небольшой паузы. – Обычно внезапные убийства связаны с неорганизованным типом преступников, с теми, кто нападает, подавшись внутренним порывам. Однако наш субъект явно следит за своими жертвами и удостоверяется в том, что во время его нападения рядом нет никаких свидетелей. К тому же, он приносит с собой платок, чтобы завязать глаза своим жертвам, а значит планирует всё заранее.       Доктор Мартин с самого начала решила оставаться подле него, поэтому каждый раз, когда девушка делится своими мыслями с остальными, множество нежелательных внимательных взглядов направляются и в его сторону. Неприятно.       – То, что он завязывает глаза своим жертвам, тоже важный момент, – продолжает Питер, осторожно перетягивая на себя всё полотно повествования. В этот момент Лидия не так уж и незаметно толкает его локтем, видимо, для того, чтобы он тоже внес свою лепту. – Этот жест может означает, что либо он жалеет их, не хочет убивать, либо же, наоборот, испытывает отвращение при виде них, не желает, чтобы они смотрели на него.       В глазах скрывается истина. В них есть осознанность, намерение. Человек наблюдает за всем с запертым наглухо сердцем и распахнутыми в любопытстве глазами. Только тогда история, под таким пристальным, почтительным вниманием, раскрывается новыми оттенками, ранее неиспользованными или даже просто забытыми, а достраивающаяся картина мира покрывается плотными мазками – новыми морщинами, заметной рябью. Некоторых из таких незначительных, крохотных, едва ли заметных деталей могут даже быть такими объемными, выпуклыми, что их можно коснуться.       За эти ли неровности чьих-то историй цепляются голодные глаза серийных убийц?       – Почему вы уверены, что это мужчина? – задается вопросом молодая девушка с первых рядов. Она не человек, сразу видит он. Листок бумаги в руках, который он так старательно складывает в морду кролика, от внезапного напряжения в пальцах слегка рвется и этот звук эхом разносится по тихому помещению.       – В подавляющем большинстве случаев внезапные убийства совершают именно мужчины, – впервые подает голос Стайлз, слегка отклоняясь вбок, чтобы увеличить расстояние между собой и острыми локтями Лидии. – Из-за отсутствия следов, характерных перевертышам и магическим носителям, мы можем предположить, что субъектом является человек или полукровка, не обладающая превышающими нормы физическими и магическими способностями, – молодая девушка-офицер с пронзительными голубыми глазами медленно кивает. – Более подробно мы можем узнать после получения отчетов Церкви и местных консультантов Бюро, – она полукровка, наконец догадывается он с оглушающим удивлением. Вау. Он слабо улыбается самому себе, а потом и вовсе отводит взгляд в сторону. – Помимо этого, на основе возраста, пола, внешних характеристик жертв мы также можем построить портрет субъекта, – есть всё же что-то славное в том, чтобы примерить на себя мантию преподавателя. (Он частенько занимался подобным с детьми).       А потом уже он не так уж незаметно толкает Лидию коленом. Вот ему разве надо было становится частью всего этого обсуждения? Он мог бы и тихонько отсидеться как раньше.       (Как оказалось, нельзя. Так накажет ему рыжеволосая девушка со строгим выражением лица и внезапной силой в голосе, напоминая, что такие мероприятия не только часть его работы, но также и обучения, поэтому он должен беспрекословно слушаться их советов. Довольно неожиданно с ее стороны проявлять такое участие в его стажировке).       – И так как возраст жертв варьируется от двадцати до тридцати пяти лет, и все они относятся к европеоидной расе, то мы можем предположить, что субъектом является белый мужчина средних лет, – так ровно и спокойно произносит доктор Мартин, словно они до этого репетировали замещать друг друга. – К тому же, помимо того, что он хорошо организован и образован, мы также можем сделать вывод, что у него есть работа в течения дня.       Стайлза гложет предчувствие – редкое явление. Обычно он либо что-то точно знает, либо что-то видит собственными глазами, либо ощущает нависшую над ним опасность. У него редко когда бывают волнительное чувство предвкушения. Но сейчас вот есть. Что-то вроде растущего радостного возбуждения.       Странно.       – … показательные убийства, – продолжает Питер, перенявший главенство в этом обсуждении. – Можно сказать, что субъект устраивает ритуалы, цель которых утолить внутреннюю потребность, которая…       Арджента с ними сейчас нет. Он перенял на себя часть обязанностей Эрики, так как та сейчас, наверное, уже в Бостоне с Джексоном. Их попросили рассмотреть дело женщины, возможно, страдающей из-за «синдрома избитой женщины». Ну или хотя бы так говорит сторона защиты, чтобы объяснить, почему жена решилась убить своего спящего мужа. Поэтому их начальник сейчас обсуждает ситуацию с руководством полиции Лос-Анджелеса, а также просит, чтобы те держали детали преступлений в секрете и не разглашали их средствам массовой информации.       – … на последнее преступление. Это первое убийство в общественном месте, а значит, субъект набрался смелости, – перехватывает слово Айзек. Сегодня Питер с Цветочком поразительно гладко и слаженно дополняют друг друга. – Но при этом нужно отметить, что метод убийства не изменился. Это означает, что то, как убивает субъект является частью его ритуала и это важно также, как само убийство.       Стайлз опускает глаза вниз, на помятый лист бумаги, в котором едва можно узнать оригами. Хотя какие-то черты чего-то стоящего и достойного всё же проглядываются. Самое любопытное в этом то, что он никогда до этого не учился складывать бумажные фигурки.       – Он устраивает представление, – кивает Питер, соглашаясь со словами кудрявого гения. – И такое представление нужно для того, чтобы доказать самому себе, что он способен на подобные…       Почему именно кролик? Потому что делается легко? Это, бесспорно, просто, раз даже он смог сложить такую кривобокую зверушку с длинными ушами и щекой со шрамом (это тот порез, который он нанес кролику, когда от нервозности надорвал бумагу).       – … привык к тому, что его не замечают, – возбужденно продолжает Айзек. – И он умело этим пользуется. К такому выводу можно прийти, если обратить внимание…       Может, это всё же заяц?       – Стайлз, – тихо шепчет Лидия, вновь очень больно ударяя его по боку.       Честно говоря, все эти слои одежды не очень хорошо спасают от морозного ужаса, исходящего от кожи девушки, запаха сырости и смерти, жуткого ощущения холодных мурашек по позвоночнику при приближении опасности. И в чем он пока не готов признаться, это чувствуется больнее, чем острые и меткие локти девушки.       – Убийцы обычно бьют своих жертв туда, где больно им самим, – громко замечает он, когда Айзек с Питером ненадолго приостанавливают свои объяснения, чтобы дать переварить офицерам информацию. Стайлз же не особо великодушный. – Часто таким местом оказываются интимные места жертвы. В этом же случае субъект протыкал своим жертвам грудь в районе сердца, – и тут он останавливается, чтобы дать полицейским самим додумать ответ и позволить им проявить инициативу.       – Означает ли это-…       В этом участке много молодых новичков с очень интересными магическими следами. Это потому что Западное побережье более свободное и непредвзятое в своих взглядах, чем Восточное? Что-то Стайлз ничего подобного не замечал, когда рос в Орегоне.       В любом случае. Кажется, в скором времени он всё равно собирается покинуть это место. Наверное, не стоит сильно зацикливаться на подобном…       Ха. Складывается ощущение, будто он всё это время вместо наблюдения за большой картиной Вселенной, в кромешной темноте ощупывал непонятную объемную фреску, рельефное украшение необъятной стены, отделяющей его от всего остального мира. Его завораживали ее сглаженные углы и резкие повороты: они были иногда неожиданно мягкими и гладким на ощупь, иногда непривычно острыми и грубыми. Но он точно знал, что это стена. Она всегда была холодной на ощупь, неживой, неизменной.       Однако, сегодня он вдруг коснулся чего-то нового. Другой твёрдости. Другой шероховатости. Другой температуры. Нечто, что легко объяснило бы его сегодняшнее возбуждение, его взволнованность, его предвкушение.       Это был переключатель. Точнее кнопка включения ослепительного света в кромешно-темной комнате.       Новый горизонт в совершенно другом диапазоне его чувств.

☆☆☆

Март, 2020 год.

Лос-Анджелес, Калифорния

      Они с Питером были отправлены на повторный осмотр предпоследнего места преступления и опрос соседей, которые, возможно, всё же что-то видели или слышали в ночь убийства четвертой жертвы. К этому моменту позднего вечера даже самый длинный рабочий день должен был завершится и большинство жителей многоэтажного здания как раз уже вернулись домой. К сожалению, несмотря на количество опрошенных людей, новых сведений добыть им не получилось. То есть пора возвращаться, даже если внутри складывается неприятное ощущение неудачи и разочарования.       Помимо этого, еще была проблема в их отношениях. Точнее проблемы вроде как нет: они с Питером поздоровались с утра, обсуждали вместе портрет преступника в самолете и вопросы, которые стоит или не стоит задавать свидетелям, договорились нигде не останавливаться на обратном пути в отель, чтобы поскорее отдохнуть от долгого перелета и продуктивного рабочего дня. В общем всё действительно звучит и выглядит нормально. Ничего странного или подозрительного.       Тогда почему руки так дрожат и в голове сумбур?       Стайлз, признаться честно, думал, что всё будет проще. Ведь, если так подумать, он уже принял решение, менять его не собирается, а Питер – прекрасный человек, замечательный член стаи и товарищ (это конечно всё же немного дико, но и другом назвать волка довольно чудно?). То есть причин для переживаний и тревог нет. Он не должен задумываться, прозвучал ли голос оборотня сегодня как-то более отчужденно и холодно, чем обычно. Не должен всматриваться в движения и мимику волка, чтобы понять, чувствует ли себя тот сегодня как-то скованно или нервозно. Не должен прислушиваться к словам своей пары с замиранием сердца, испуганный и нерешительный, словно их узы всё еще такие важные и особенные для него, отчего он просто не в силах отвести от них взгляд и предпочесть не их.       Он не должен. Но похоже, всё равно задумывается, всматривается, прислушивается, чувствует. Ничего, черт возьми, нового.       – Лифт? – удивляется Стайлз, когда видит, что Питер так и не доходит до лестничной площадки. Это конечно будет намного быстрее, чем плестись вниз по ступенькам, но разве им будет комфортно в таком крохотном помещении вдвоем?       – То, что я оборотень, не означает, что я люблю силовые нагрузки, – медленно тянет мужчина, вызывая лифт, чтобы спустится вниз. – Тем более ты скорее всего упадешь в изнеможении на середине пути.       Ну этот день и вправду уже достаточно долог.       – Ну, то, что я человек, не означает, что я не люблю силовые нагрузки, – ворчит он, но внутри соглашается со словами оборотня. Не с тем, что может упасть на полпути, он вполне еще способен контролировать свое тело, чтобы дойти до конца достойно, но волк прав, сонливость подкрадывается к нему.       И не съедят же они друг друга за такое короткое время, верно?       – Да что ты говоришь, – фыркает Питер, но голос оборотня звучит неожиданно устало. – Тогда можешь спуститься по лестнице. Я подожду внизу.       Разумеется, мужчина так и сказал. Следовало ожидать.       – Пожалуй, откажусь, – и зевает, прикрывая глаза. Волк не один, кто устал.       Шум. Стук. Лифт прибыл.       В принципе, с делами на сегодня они закончили, а значит могут сразу отправляться в отель отдыхать. С учетом того, что они почти шесть часов потратили на перелет, а затем сразу по прибытии должны были провести инструктаж для местной полиции и заняться многочисленными, оказавшимися бесполезными раз-         – Стайлз?       Услышав голос Питера, он резко останавливается. Открывает глаза. В отличие от оборотня, который уже зашел в прибывший ранее лифт, парень незаметно для самого себя зачем-то подошел к закрытым дверям второго, застрявшего на другом этаже.       Снова совершенно бессознательно.       – Стайлз, ты идешь?       – Ага, – автоматом отвечает. – Подожди меня.       Он возвращается обратно, оглядывая старые потертые стены и на удивление чистый пол лифта, дверям которого Питер не дает закрыться. С первого взгляда кажется, что ничего необычного в нем нет.       Как неоднозначно. Но опасности вроде нет?       Тогда почему?       Стайлз поднимает взгляд, встречаясь с чистыми голубыми глазами мужчины, чье лицо сморщилось от внезапно пробудившегося сомнения. Волк, разумеется, вдыхает его колебания, словно только так и положено насыщаться воздухом.       «…она сказала, что это было сделано для меня, но в тот момент я уже понял, что она давно ничего для меня не делала».       Может, всё дело в том, что он всё еще хочет быть кем-то особенным для своего волка?       – Уже здесь, – кивает Стайлз, проталкиваясь мимо Питера с уверенностью, которую он долгое время не чувствовал. В ушах всё еще звенит от тихого хриплого шепота оборотня, полного сырых эмоций и оголенной боли.       Как эгоистично с его стороны.       – Нажимай уже на кнопку, – бурчит он, даже с опущенными вниз глазами, точно зная, что оборотень стоит застывший, полностью занятый наблюдением за ним. Проницательный. – Я хочу попасть в свою комнату сегодня, – подталкивает еще немного Стайлз, рассматривая свои потертые кеды, вместо того, чтобы встретиться с мужчиной лицом к лицу. А он вот совсем бесстыдный. Дурак.       Оборотень заметно колеблется: волку явно приходят на ум догадка, слишком близкая к правде. И всё же Питер, обдумав свои варианты, решается нажать кнопку. Загорается номер первого этажа. Лифт приходит в движение. И сердце бьется так, будто собирается с силой пробираться наружу.       Неожиданно больно.       – Что должно произойти? – шепотом спрашивает поневоле напрягшийся оборотень, будто вовсе и не его. Стайлз не сдерживает рвущуюся наружу кривую ухмылку, то ли веселую, то ли страдальческую. Ну право слово, из всех существ на планете, единственный с кем он готов быть-…       Резкий скрежет, а потом такая же неприятная остановка.       … застрявшим в кабине лифта, – это небезызвестный Питер Хейл.       Он и в самом деле ничего не может сделать с изломанной улыбкой, широко растягивающей его сухие губы. И сердце всё продолжает бешено колотиться в груди, а руки – дрожать, пока в голове так много эмоциональных неразборчивых всплесков, словно большой громкий фейерверк, скрывающий за своими шумными взрывами все остальные звуки и разумные мысли. Горячая волна, обжегшая весь его позвоночник, заставляет его выпрямится и слегка приподнять подбородок, как будто и не было никакого плана вести себя сдержанно и скромно, спокойно, несмотря на все колючие, пузырчатые переживания внутри.       (Бывает ли так, что радость смешивается в такое чудное сочетание с кипящей нервозностью и смущением?).       – Это, – извиняющимся тоном тянет Стайлз, хотя ему не за что извиняться. Его вины в поломке лифта нет. И он не знал наверняка, что это произойдет, как и не намеревался запирать Питера Хейла здесь.       На лице мужчины отражается быстрая череда эмоций: невольный протест сменяется осознанной серьезностью.       – И насколько мы здесь задержимся? – спустя долгую минуту в тишине спрашивает оборотень. Вот у кого действительно выходит быть сдержанным и спокойным.       Как глупо. А он, правда, хотел сегодня оказаться в кровати пораньше.       – На тридцать восемь минут, – правдиво отвечает Стайлз, нажав на кнопку вызова помощи.       Небольшая лампочка сбоку загорается ярким красным светом, объявляя, что сообщение было отправлено диспетчеру.       – Это на целых восемь минут дольше положенного, – просто замечает оборотень, вытаскивая телефон из кармана.       – На кольцевой будет авария. Первая машина до нас не доберется, – Стайлз поворачивается к второму заложнику этой ситуации. Он же не сделал всё только хуже? – Через двенадцать минут им придется вызвать вторую машину.       Питер быстро печатает кому-то сообщение, справляясь с этой задачей одной рукой, а потом просто убирает мобильный обратно в карман. Судя по размеренному дыханию оборотня и довольно безмятежному выражению лица, тот не кажется сильно переживающим. Если вообще переживающим, не обязательно сильно и глубоко.       Очевидно, обычный четверг.       (Это ведь хорошо? Или плохо? Хорошо, что оборотень на него не злиться и в общем целом не опечален нахождением с ним в таком тесном замкнутом пространстве… но ведь и плохо, если он ни капли не встревожен, верно? Лучше же, когда любая такая близость вызывает хоть какие-то эмоции?).       – То есть второй лифт довез бы нас до пункта назначения вовремя, – размышляет вслух мужчина, оглядывая крохотное замкнутое помещение, в котором они проведут вместе больше получаса.       Волк явно не нуждается в подтверждении с его стороны, но он всё равно кивает.       – Ага, – он задерживает дыхание, ожидая ответной реакции. Питер же неожиданно вдруг громко усмехается, качая головой своим мыслям. Улыбка волка слегка настораживает Стайлза, который всё это время внимательно следит за изменениями, происходящими с оборотнем.       На самом деле, в это самое мгновение Питер чудится немного неловким, будто его большая мягкая фигура немного не вписывается в строгие и угловатые рамки реальности. Оборотень всё еще смотрит вниз, хотя там нет ничего интересного, ну кроме удивительного серо-бежевого оттенка пола, и всё его лицо выражает крайнюю степень опустошения, за которым, возможно, скрывается обычная задумчивость, а возможно, пылает нарастающее раздражение. Стайлз не может знать наверняка.       В смысле, конечно может. Но не особенно хочет? Пускай он предвещал, что они довольно продуктивно и душевно поговорят друг с другом, будучи запертыми вместе, и даже по-своему надеялся на такой поворот событий, это также не подразумевает, что всё сложится именно так, верно? В последние несколько раз он неправильно читал вероятности и ставил не туда, так что он может и оплошать. А это по-своему больно, так что он лучше избежит ненужных, излишних, мучительных знаний.       И вообще его чувства, надежды и ожидания не отражают действительность. Внутренние терзания вообще редко когда совпадают с реальностью, всегда преувеличивая или преуменьшая значения истины, будто в идеальном на вид, но кривом в своей сути зеркале. Так что и расплескивать их понапрасну, не имея настоящего шанса повлиять на физический мир, лишь на его глупое, искривленное, смешное изображение, не имеет смысла, да?       Питер же, пока Стайлз продолжает закапывать себя всё дальше и дальше в пучину отчаяния, неожиданно вдруг вздыхает и как-то растекается по всему пространству, без трудностей втискивая свою объемную фигуру в остроугольные границы, снимая одним лишь своим громким дыханием всё напряжение со всей кабинки.       – Что интересного я скажу тебе? – быстро приходит к правильному выводу Питер, как обычно легко читающий мотивацию Стайлза. Мужчина наконец останавливает свой блуждающий взгляд голубых глаз на нем, серьезный и готовый к переговорам.       Они действительно собираются разговаривать? Значит, всё хорошо? Он не ошибся? Получается, ни тогда, ни сейчас?       «…она сказал, что это было сделано для меня, но в тот момент я уже понял, что она давно ничего для меня не делала».       – Немного о своем прошлом, – пожимает плечами парень, вдруг почувствовав себя слегка неловко. Не то чтобы он подслушал то, что ему не положено было услышать… К тому же, это ведь вполне нормально, желать быть ближе к своей паре, да? – А я расскажу тебе о ласточке, – тараторит Стайлз, вздрагивая всем телом. Такие неприятные мурашки, он давно подобного смущения не ощущал. – Чудесный ребенок.       Милое дитя, бесспорно. Молчаливое и большую часть времени мерзнувшее, дрожащее, но очень ласковое и доброе. Ласточка часто спит, укрывшись в его ладонях, или тихо щебечет, потираясь клювом о его пальцы. Такая изящная и хрупкая. Хотя Стайлз также помнит ее буйной, когда она пыталась предупредить его об опасности, и ворчливой, когда он говорил гадости о себе, возмущенной, когда ранился и игнорировал поистине важные воспоминания.       Так что… ласточка и впрямь хороший человек. Ну или скорее будет им. И это мысль, если честно, приятно радует.       – Ребенок? – спокойно переспрашивает Питер, не поведя бровью. (Но испуг спрятать не так-то и просто, да?).       «Ну да. А что?» – хочет спросит Стайлз, но спотыкается об острый волчий взгляд. Это нервозность? Можно ли тогда сказать, что мужчина не испытывает сейчас никаких явно негативных эмоций, а даже, наоборот, взволнован? Потому что, по правде говоря, если присмотреться, кажется, что да.       Парень заметно выдыхает, наконец, расслабляя свои до этого столь напряженные плечи и повторяет про себя вопрос Питера.       «Ребенок?».       А.       А-а-а…       – А-ага, кажется, это ребенок, – моргает парень, когда осознание вспенивает радость в груди. Какая забава. Прежняя неловкость испаряется в пузырящемся умилении. И тревожность как будто даже слегка сбавляет обороты. (Вот это эмоциональный маятник у него внутри…).       – И вроде бы он еще не родился, – с заминкой тянет Стайлз, желая подразнить волка еще немного, пока его общее состояние потихоньку возвращается в исходное безмятежное положение. Да и когда еще он сможет увидеть того таким беспокойным? – Не то чтобы я много об этом знаю сейчас.       Однако Питер, конечно же, быстро приходит в себя и тут же с подозрением хмурится, когда замечает его едва ли утаиваемое от него веселье. Вот же ж.       – Это мое предназначение, – наконец объясняет он, отмечая, как часть напряжения слетает с фигуры оборотня. Кто кому тут еще открытая книга. Но зато они теперь оба расслаблены?       – Я должен его спасти. Точно также, как наяда Мередит Уолкер из Луизианы должна была преподнести своё предупреждению Айзеку, – наверное. – Ну, наверное.       А вообще странно, должно быть, вспоминать о ласточке сейчас. Он уже довольно давно не видел ее в своих снах. И, если честно, в какой-то момент и вовсе забыл о крохотной птичке, что приносила ему покой и тепло. Дело в том, что он больше не нуждался в ее утешении? Или в том, что в его жизни происходит столько всего эмоционально выматывающего, что он просто слишком устал для ночных встреч с другим живым существом, с которым придется быть вежливым и говорить мягко, казаться адекватным? Или это из-за новых снотворных? Или близкого знакомства с ведьмой? Причин может быть так много…       Ну, правда, конечно, необязательно то, что проблемы пришли именно с его стороны. Возможно, изменения начались с той стороны…       – Предназначение, – шепчет под нос Питер, знакомым образом слегка наклоняясь к нему. Такое бессознательное движение, словно верный подсолнух следует за самой яркой звездой их небосклона. Думает ли так о нем его волк? – Причина, по которой тебе была дана эта искра? Это ведь неподтвержденная теория.       Как тяжело, должно быть, найти то, о чем старший Хейл не ведает.       Невольно улыбается этой мысли, отслеживая родные золотые всплески во всегда таких холодных голубых глазах. И нервозность вдруг разом улетучивается, с мягким шорохом воспаряя вверх их тесного пространства, словно стая взрослых белых журавлей.       Замечательно.       – Ну, вне зависимости от теории, мне суждено ему помочь, – пожимает плечами Стайлз. Честно говоря, его не особо сейчас заботит этот конкретный момент. Уже не важно была ли ему дана такая могущественная искра, чтобы спасти незнакомого ребенка, или же благодаря его рождению, в мире появился нужный человек в нужной временном отрезке, способный уберечь ласточку от опасности. Разве это имеет значение?       Он еще раз пожимает плечами, как бы отвечая на свой же собственный вопрос, а затем стекает вниз, чтобы усесться прямо на холодный пол. Его новые узкие черные джинсы не рады такому испытанию, он уверен, но уж лучше позже заняться чисткой ткани, чем сейчас мученически стоять на одном месте.       – Вот как, – как ни странно, Питер тоже не боится запачкать свои дорогие брюки, раз спокойно располагается на полу напротив него. Видимо, и оборотень оценил чистоту этой старой кабинки лифта в этом молящем о ремонте доме. – Так ты веришь в судьбу?       Вопросительная интонация, серьезный тон.       Питер отрывает взгляд от пола и полностью разворачивается к нему, внимательно всматриваясь в лицо. Судя по тому, как неудобно волк сидит, сжимая руки в тугой замок, за таким интересом есть что-то весьма важное. Складывается непростое ощущение, будто Питеру очень важно узнать истинный ответ, причем именно от него, что вроде как не имеет большого смысла. Верит Стайлз в судьбу или нет – ничего не меняет. Да это вообще редко когда что-либо меняет. Это же не религия или какое-то язычество.       Тем не менее оборотень, затаив дыхание, ждет его исповеди.       – Я верю, что Вселенная очень хаотична, – начинает Стайлз, наклоняя голову вбок, – а магия обычно стремится к порядку, – его голос неожиданно приобретает незнакомые низкие нотки, будто он желает поймать в свои сети новую добычу. – Иногда это означает, что всё находится вне нашего контроля, а иногда – неотвратимые случайности.       Стайлз и Пенелопа, Питер и Алан, Эрика и Вернон… что это, если неотвратимая случайность? Вероятное и непредсказуемое событие, суть которого невозможно предвидеть, хотя от этого неизбежность ее воплощения никак не поколеблется.       – Неотвратимые случайности, – повторяет за ним Питер, согласно хмыкая себе под нос. – Моя сестра верит в судьбу. В предназначение и случайности, – слова выходят, на удивление, мягкими, осторожными, не оставляющими за собой даже каплю горечи послевкусия. – Всё предопределено, согласно ее словам. Никогда не мог этого понять, – а вот задумчивый тон обернут во все оттенки грусти, сизо-серые и сиренево-розовые.       О… вот оно что. Хотя это не несет в себе никакого осознания. В такой теории ответственность разделена между всеми и никем.       – Если всё предопределено, то случайностей не бывает, – тихо замечает Стайлз, оглядывая хрупкую фигуру своего собеседника. В реальной жизни он еще ни разу не видел Питера таким. – Или это погрешности?       – Ошибки, – поправляет оборотень, и вспученные эмоции, всё это время мирно таившиеся за профессиональной маской консультанта, вырываются наружу, разбивая вдребезги безжизненный холодный лед и тонкую улыбку. – Это называется ошибкой.       Говорят, что глаза – это зеркало человеческой души, что они отражают истинные чувства и переживания, что они не способны лгать и обманывать. Стайлз каждый раз в этом уверялся, когда смотрел в льдисто-голубые глаза Питера. Те, сколько бы ни пытались спрятаться за морозной отчужденностью и холодной вежливостью, всегда так или иначе выдавали настоящие эмоции своего хозяина. Стоило только соленой влаге набраться силы и пробить сдерживающий ее лед, волчье сердце тут же оказывалось раскрытым нараспашку.       Тянущая боль от давно заживших старых ран, черными шрамами расчерчивающих зеркальную гладь, и неутихающая горечь, поддерживаемая сзади тонким налетом серебристой печали, запечатлены в прозрачном стекле, словно скованные в отражении призраки прошлого. Питер громко усмехается, насмешливо и слегка лукаво, но бледное лицо и напряженное тело тихо шепчет об опустошенности.       – Много лет я действительно думал, что такое ее отношение ко мне идет мне на пользу, что всё сделано ради меня, – голос мужчины не дрожит и чудится ровным, но Стайлз замечает, как сильно сдерживает себя волк, контролирует каждое свое действие, чтобы просто поддержать эту иллюзию спокойствия. – Но когда я наконец освободился от стайных уз, – большие мозолистые руки сжаты в кулаки, – я осознал, что никто для меня ничего не делал. Это всё было только ради стаи. Ради них самих.       Это больно. Видеть Питера таким, слышать слишком размеренное, громкое дыхание оборотня, вдыхать вырванные из плоти отравленные слова и при этом не иметь возможности коснуться этих свежих, вновь кровоточащих ран, утешить. Мучительно осознавать, как много еще этой отравы таится в затянувшихся шрамах волка, о которых он едва подозревал. Там, за нежным золотисто-голубым светом, есть еще: еще больше, еще ядовитее, еще мрачнее, еще болезненнее.       У Питера были не просто «нехорошие» отношения со своей предыдущей стаей.       А Стайлз ничего из этого не знал. Он догадывался, невозможно не догадаться, видя, как остро и яро реагируют Дерек с Питером на упоминание своей старой стаи, отмечая, как девушки Хейл настойчиво избегают разговоров о своей семье, когда наносят им визит, лицезря ночные кошмары своей пары. Он не дурак. Он… иногда он вместо своих очень жаждет иметь способности изменять прошлое. Он бы-…       (Неправильно ли желать поменять историю, воспоминания, пережитое близкого человека, даже зная, что именно они сделали того таким? Что отчасти именно благодаря им они встретились?).       (Наверное, нет, да? Это же не высокомерие или снисхождение, это же ведь просто… чувства).       – Тогда Дерек… – начинает Стайлз, находя недостающий паззл, идеально встраивающийся в полусобранную картину. Питер ведь уже как-то упоминал, что «Дерек буквально встал на его сторону». К тому же, их привязанность друг к другу очень похожа на ту, которая возникает при довольно травматическом событии, когда бурлящие эмоции накаляются до своего предела, а силы сражаться за них, наоборот, наконец целиком покидают тело.       Что такого сделал Дерек, чтобы полностью завоевать сердце его шипастого волка? И как должен был Питер относится к своему племяннику в прошлом, чтобы заполучить такую абсолютную верность в настоящем?       В разбитых ледяных глазах, к сожалению, совершенно нет никакой подсказки к ключу для этой загадки. Хотя Стайлз и не особо старается его отыскать: всё, что ему можно или нужно узнать, Питер и так ему сам расскажет, нет смысла торопить события. В каком-то смысле у них еще целая жизнь для того, чтобы раскрыть друг другу каждый изувеченный кусочек мозаики.       И судя по тому, как оборотень усмехается ему, Стайлз, наверное, опять выдал все свои переживания своим неприкрытым запахом. (Джексон уже как-то делился, что у него очень яркие, режущие рецепторы эмоциональные всплески).       (Раньше он никогда не задумывался, что душевная боль тоже может пахнуть).       (Но почему волк вообще решился поделиться с ним своими переживаниями?).       – Да, Дерек встал на мою сторону, – повторяет свои собственные слова Питер с диким блеском в глазах, который будто должен кому-то доказать горечь долгожданной победы. – Дерек пошел против воли своей матери, чтобы отстоять чувства члена своей стаи, – против их альфы, удивляется Стайлз, не ожидав подобного от почтительного и благопристойного оборотня. – До того момента, я на самом деле думал, что сила истинного волчьего вожака – это миф.       Сила истинного альфы? Дерек сам пробудил в себе красный цвет глаз, восстав против более грозного противника в лице вожака одной из самых могущественных стай Западного побережья, чтобы защитить члена своей стаи и семьи?       – Хах, – качает головой с дрожащей улыбкой. – Забавно, не правда ли?       Вообще ничего забавного. Нет ничего хорошего в том, что молодой волчонок почувствовал прямую угрозу со стороны своего лидера, по совместительству родителя, в то время как Питер вполне ожидал подобного расклада и не собирался ничего предпринимать, чтобы защитить себя от своей же собственной семьи.       Где уж тут развлекаться?       – Нет, – отрицает Стайлз, даже качая головой для пущей убедительности. – Ничего забавного. Скорее очень болезненно и абсурдно.       Наверное, невыносимо больно противостоять собственной семье, которая вроде как должна принимать и оберегать каждого своего члена. Да и вообще абсурдно, что крепкие стайные узы накалились до подобного отравляющего несколько поколений состояния.       Совершенно не забавно.       Искреннее изумление вновь ловит Питера в новую ловушку, и волк, совсем не обычная добыча, вдруг замирает метко укрытый внезапным ослепляющим светом и тихим рычанием тени. Мужчина не двигается и молчит, а распахнутые глаза буквально покрываются легким туманом замешательства и знакомой ледяной коркой задумчивости.       Интересно, каким сейчас Стайлз отражается в этой сияющей светло-голубой глади? Может ли он быть там удивительным, хорошим и верным, каким он когда-то хотел быть? Помнит ли вообще Питер, что он тогда говорил?       Сложно сказать, судя лишь по этому скованному, замысловатому выражению лица при таких поверхностно-пустых глазах.       Между тем Стайлзу вдруг пришла мысль, что человек, поделившийся со своими близкими более темной, тяжелой, длинной главой своей жизни, которая в обычных разговорах теряется или специально замалчивается, чтобы не испортить всю историю в целом, не должен выглядеть вот так: таким удивленным, таким тронутым, таким сгорбленным, будто испытывающим небывалое облегчение. Питеру вообще было с кем поделиться всем этим? Кроме Дерека – потому как, а они уже даже как-то об этом говорили, не всё можно рассказать своим самым прямым родственникам, особенно если те взяли обязанность вести за собой всю семью.       А ведь он, если честно, в глубине души надеялся, что хоть у одного из их команды было обычное детство, полное скорее подростковых драм и школьных передряг, чем жизненных испытаний, оставляющих незаживающие шрамы по всему их телу. Нелепо, наверное, было верить в подобное у этих хмурых и язвительных Хейлов… Может, он просто очень сильно желал, чтобы именно у них было всё хорошо? Искренне и даже как-то по-детски.       Стайлз открывает глаза, которые он в какой-то момент успел закрыть, и тихо набирает воздух в легкие, наполняя свое нутро ложным чувством уверенности, чтобы подбодрить и себя, и сосредоточенного на его запахе оборотня. Но сказать ничего так и не успевает, потому что неожиданно на лице оборотня вдруг проступает крохотная улыбка, настоящая, хорошая, легкая. Волк мягко улыбается, не только уголками губ, но и морщинками вокруг взволнованного соленого моря, намеками на ямочки на щеках, приподнятыми плечами.       И все запутанные, комковатые мысли Стайлза мигом замедляют своё движение, перестают сжимать его усталые плечи и тянуть голову вниз. А он сам невольно улыбается в ответ, также нежно и мягко.        – Кто второй ребенок? – прочистив горло, спрашивает Питер, отводя взгляд своих слегка слезящихся глаз в сторону. Когда мужчина так опускает голову, отросшие волосы, выбившиеся из укладки, небрежно падают на лоб, подчеркивая скулы волка. – Ты сказал, что детей двое, и потом еще одна подопечная. Кто второй?       Второй? Сложно назвать его вторым, если они взяли детей одновременно. Более того он самый старший и… И они собираются говорить об этом? Стайлз не против, он ведь и сам хотел поведать их разрушенное общее будущее, чтобы они наконец смогли стать равными, чтобы проще было понять друг друга, к тому же конкретно в том, что они решат обсудить детей, которых они сейчас уже оба воспринимают в положительном ключе, нет ничего плохого, но всё равно выходит как-то неожиданно.       – Риан Нортон, человек. Когда мы встретили его, ему уже было шесть лет, – сухо отчитывается Стайлз, сам же вздрагивая от своего тона. Это всё от внезапности. Кхм. Теперь уже он прочищает горло, чтобы привести свои чувства в подобие безмятежности. – Он очень наблюдательный, подмечает даже мелкие детали, и, когда станет постарше, любит этим красоваться, – подростковый бунт Риана по-своему незабываем. – У него доброе сердце, и, хотя ему не очень нравится напрямую взаимодействовать с людьми и помогать им, он никогда не пройдет мимо человека в беде. К тому же, Ко-… Риан весьма умный ребенок, ему нравиться заниматься учебой, и, как и я, он легко увлекается языками и трудится, чтобы их освоить только для того, чтобы прочитать понравившуюся книжку в оригинале, – и широкая улыбка так легко растягивает его потрескавшиеся губы, даже как-то болезненно сжимая щеки. – Еще он любит наблюдать за тобой, когда ты сильно сконцентрирован на каком-нибудь деле, особенно, если это что-то связанное с тяжелым ручным трудом, которое оборотням дается проще, чем людям…       И это далеко не всё. Если Стайлзу дать свободу во времени, он, наверное, будет лепетать об этом особенном мальчике на протяжении всего дня, если даже не больше. Но, к сожалению, у них с Питером сегодня нет такой независимости, они вновь крепко связаны обстоятельствами, скованные в кандалы истекающего дня, запертые в крохотном бездушном пространстве без возможность выбраться наружу только тогда, когда бы им действительно этого хотелось бы.       Тем более ему самому нужно признаться и в кое-чем еще.       – А также он колючий и недоверчивый, – перебивает сам себя, тут же теряя всю свою радость и очарование ситуацией. – Не любит, когда к нему прикасаются, отвечает по надобности, а в остальном отмалчивается, – слова вновь выходят какими-то кривобокими, но оставшуюся теплоту в голосе невозможно не заметить. – Боится темноты и быть запертым, поэтому мы обклеили его комнату светящимися обоями и построили домик возле окна, чтобы он всегда мог сбежать из дома в случае опасности.       Ничего такого, конечно, не происходило. Ни опасности, ни паники. Хотя Стайлз не видит будущее так далеко, как мог в детстве, но даже того, что он запечатлел, хватит, чтобы…       Не так далеко?       – Мы обклеили комнату обоями? – недоверчиво переспрашивает Питер, разгоняя все прочие пугающие мысли в его голове. Лицо оборотня так смешно искажается, густые хейловские брови дергаются, а уголки губ дрожат.       Стайлз не сдержавшись смеется. (Кажется, вместе с этим смехом уходят и остатки копошащейся в груди тревоги).       – Ага, – а это и вправду очень уморительно. – Ты намного более хозяйственный и трудолюбивый, чем думаешь, – со всей серьезностью произносит он, вдоволь насмеявшись. Стерев слезы, выступившие от безудержного веселья, парень наконец обращает внимание на то, как вдумчиво и сердечно смотрит на него Питер. Кажется, всё действительно в порядке. – Кхм, – зачем же так приближать свое лицо к чужому? – Тебе просто нужна правильная мотивация.       Или точнее жгучий внутренний порыв и поддержка со стороны? Мужчина на самом деле способен на многое, даже то, что требует особой старательности и терпения, не становится непреодолимым препятствием для него. Хватит вспомнить только с каким усердием он сделал тогда для него ловец снов или как кропотливо, добросовестно он пишет свои книги. Волк только старается показаться остальным ленивым и вальяжным, чтобы другие поменьше трогали его и не влезали в его личную жизнь.       Растить двоих маленьких травмированных детей не так уж и легко. А ведь Питер справлялся с этим исключительно превосходно.       – Мотивация… – вновь повторяет за ним оборотень, хмыкнув. – Тебя послушать… – останавливается на полуслове, качая в неверии головой. – Неужто я так хорош?       То, как мужчина это произносит… Кажется, Питер, подразумевает совсем не поклейку обоев. И всё же, судя по напряжению во взгляде и неосознанному наклону в его сторону, вопрос важный.       – Да, Питер, – наверное, поэтому Стайлз делится своей искренностью. – Ты так хорош, – на удивление легко говорить откровенно, стоит только сделать первый шаг. – Ты вообще всегда хорош, – просто замечает он, пристально наблюдая за реакцией оборотня на свои слова. – И сейчас тоже.       (Потому что нужно быть честным с самим собой: кто еще останется таким спокойным, оказавшись запертым с ним в таком крохотном пространстве, да и еще будет так откровенничать? И это с учетом того, что сам Стайлз мог предотвратить оба этих события. Да и сам Питер, догадываясь о предполагаемом развитии разговора, мог отказаться поддаться предреченному будущему и не проронить ни слова).       На долгую минуту, прекрасную тревожную минуту, оборотень непривычно замирает рядом с ним с поразительно неприглядным – Стайлз бы даже сказал немного нелепым – выражением лица. Парень не решается попытаться узнать, что именно сейчас происходит в голове мужчины, но, стоит отметить, что живительная теплота в талых глазах говорит о волчьем довольстве.       Честно говоря, он уже и не помнит, когда в последний раз его улыбка рвалась наружу с таким рвением и частотой, как это происходит сегодня.       – Кхм, – возвращается к важному Питер, принимая знакомый мрачно-решительный вид с отчужденным выражением лица. – С ним что-то случилось.       Как проницательно. (Это прозвучало саркастично даже для его собственных мыслей, отчего он довольно заметно вздрагивает).       – Да, – проглатывая колючий комок. – Хотя я не уверен. Мы, кажется, встретили его в детском доме, в котором был Алан. Это было как будто немного спонтанное решение, много импровизации… – если честно, он сам еще не уверен, почему некоторые моменты будущего такие размытые и неподдающиеся, словно кто-то специально загораживает ему обзор. Что совершенно нелепо. – Мы просто пошли за одним ребенком, а вернулись с двумя, – и теперь он сам из-за подобного звучит совсем несуразно. – Он… – почему ему нельзя знать больше? – Я думаю, что он был похищен в детстве. Но точно я не знаю.       Его отец предположил, что это связано с его ментальным здоровьем, что он просто пока еще не готов к правде о прошлом своего ребенка, что эмоции не дают ему здраво взглянуть на картину. Но тогда странно почему увидеть смерти десятков тысяч людей в один миг он выдержать способен, а посмотреть на своего ребенка нет?       Он еще так мало знает о своих видениях.       (Это не отказ от слов отца, но и в их правдивости он не уверен).       – Разве… ты не можешь найти его сейчас? – любопытство, не обвинение. Стайлз привык к любознательности волка, поэтому легко ее узнает, но сам вопрос всё равно оставляет неприятный осадок в горле.       (Он должен заняться поиском чужого ребенком по довольно-таки распространенному имени? А дальше что? Следить за мальчиком каждый день, чтобы обезопасить его? Поставить на него жучок или оповестить местные правоохранительные органы? Может, заняться всем самому? Это совершенно не звучит ужасно изнурительно и жутко. Совсем не вредно для психического здоровья каждого из них. Дело ведь даже не в том, что…).       Он сам ничего еще не знает. Как в таких условиях он может кому-то помочь?       – Всё хорошо, ZlyWilk, – перенаправляет свое неожиданное раздражение в другое русло. Всё же это действительно страшная новость. – Сейчас с ним всё хорошо. Он с родителями в теплом доме, – утешает Стайлз Питера и самого себя. – Я видел это своими глазами.       Как объяснить, что он не в силах идти за ними прямо сейчас? У него нет ничего своего, даже собственного жилья, к тому же сейчас находиться рядом с ним, наоборот, совершенно небезопасно. ЦРУ до сих пор не подтвердило, что расследование завершено и его дело закрыто, а значит… Да и ему всего двадцать два, люди странным образом забывают об этом. На что он способен в таком положении и при таких обстоятельствах?       – Мы помогли ему?       Очевидно Питер заметил его неприязнь, и, что он весьма ценит, поддается течению разговора, разворачивая тему в другу сторону. Всё же у них осталось не так уж и много времени.       – Да. Колючка… – он запинается. Запинается. И дышать на самом деле немного тяжело. – Риан большой молодец. Он преодолеет все невзгоды.       Это будет ужасно. По-своему вдохновляюще, но ужасно. Со всеми этими криками, недельными изоляциями, периодической бессонницей вкупе с парализующими кошмарами, отказом от еды и словесными нападениями на всех взрослых, так или иначе работающих на государство. Вдохновляюще не то, как Колючка пройдет через все эти недетские испытания и эмоциональные «защитные» всплески, хотя это тоже хорошо, а то, чего он в итоге добьется, что извлечет из подобного опыта. Воистину, Риан невероятной силы человек.       (Ребенок. Невероятно сильный ребенок. И разве это не ужасающее сочетание слов?).       – Ты их очень любишь, – немного резко произносит Питер с противоречащим голосу мягким выражением лица.       Когда волк так на него смотрит, внутри всё переворачивается. Это одновременно весьма волнительное в хорошем смысле чувство, будоражащее нервные окончания и колышущее обычно вполне себе надежные неподвижные внутренности, но вместе с тем оно еще и крайне тревожное, внушающее страх и непривычный трепет. От этого так тяжело понять, хорошее это ощущение или всё же нет. Ему, конечно, в общем целом очень нравится находится под пристальным наблюдением таких пронзительных холодных глаз, но всё же иногда в этом безмолвном действии есть слишком много душевных переживаний.       – Я знаю их уже многие годы, – пытается оправдаться парень, но под тяжелым взглядом оборотня послушно замолкает.       Суть ведь совсем не в прожитых совместных воспоминаниях. Хотя нет. И в них тоже. Но больше всё же в полном понимании и принятии чужой души. Он не любит своих детей только как своих детей, ему они нравятся и как личности, отдельные сущности со своим прошлым, своими эмоциями и мировоззрением. Воспитание ребенка – это своеобразное знакомство с новой самостоятельной жизнью и обещание провести ее сквозь тернистое начало в место под солнцем.       – Тебя я тоже люблю, – честно признается Стайлз, поддавшись какому-то внезапному порыву внутри себя. – Я знаю о тебе с четырнадцати, – в этом есть что-то ностальгическое, как много раньше значили цифры. – Вот почти восемь лет, – для него их история пишется уже давно.       Его откровенность шокирует Питера. На обескураженном волчьем лице застывает странная гримаса, как будто бы Стайлз только что ткнул пальцем прямо в огромного розового слона в комнате, которого Питер планировал игнорировать еще какое-то неопределенное время. Как будто бы парень пролил свет не на свои собственные чувства, а вытолкнул на показ Питера.       Отторжение и негодование рождается в глазах оборотня, словно реакция на нападение, на вальяжное нарушение их договоренности, которой никогда и не существовало.       Питер сознательно стирает эмоции с лица и закрывается, всем своим видом говоря «нет».       – Это имеет мало смысла, Мечислав, – сухо отвечает оборотень, дергаясь назад. Тем не менее, увеличив расстояние между ними, мужчина лишь улучшает их обзор.       Тусклый свет в лифте не может спрятать ни от него, ни уж тем более от волка блеск сияющих глаз.       В его предреченных тридцати восьми минутах этого не было. Но даже если бы Стайлз заранее знал о реакции, которую вызовут его слова, то всё равно бы их произнес. Без каких-либо сожалений он готов признаться снова, ведь в смеси запутанных эмоций, тенью проскользнувших на волчьем лице, он видит также и смущение Питера, что немного даже забавляет его.       – Я тебе никогда не вру, Питер, – всё также хрипло тянет Стайлз, полностью поддавшись своему игривому настрою. – Ложь требует времени и энергии. Это слишком сложно.       Не Питеру. Вот в этом и правда мало смысла.       Любовь… Стайлз легко привязывается к живым существам, стоит им только задержаться в поле его зрения, и здесь уже не особенно важно, по какой именно причине они оказались и всё еще остаются рядом с ним. Ему особенно нравятся хорошие души с большим добрым сердцем и крепкой хваткой надежных рук. Его легко увлечь тяжелым явным присутствием в пространстве, заполняющимся сильными голосами и неповторяемыми ароматами чужих эмоций, от которого не скрыться даже если он закроет глаза и заткнет уши. Он не способен противостоять детскому любопытству, без труда разжигающему живое пламя в уставших глазах, и заботливому вниманию, смягчающему грубые движения мозолистых ладоней.       С этой точки зрения разве полюбить Питера не было бы самой простой, разумной вещью на свете?       – Я понял, Мечислав, – вдруг ухмыляется мужчина с сияющими, как целое ночное звездное небо, глазами. – Больше не буду подвергать сомнению твои слова, – хотя уголки губ волка всё еще подозрительно сильно дергаются, будто кто-то старательно пытается их напрячь, чтобы скрыть непроизвольную дрожь.       И пускай Питер сказал такое, чтобы смутить его, Стайлз также нутром чувствует, что за этим стоит что-то еще. Что-то очень важное.       К сожалению, чтобы понять, что именно имел в виду вновь заметно помрачневший мужчина, времени у него больше нет.       Их тридцать восемь минут истекли.