Правила нарушаются.

Гермиона проснулась от запаха. Он проник в её сон, смешиваясь с образами Китая, красных фонариков и драконов, а потом вырвал её из грёз, заставив открыть глаза. Она моргнула, глядя на белый потолок с трещинкой в углу, и несколько секунд не могла понять, где находится. А потом вспомнила. Нора. Фред. Полумрак гостиной. Его голос. Его дыхание у её уха. — Боже, — прошептала она, закрывая лицо ладонями, и почувствовала, как щёки наливаются жаром. — Прекрати, Гермиона. Это просто Фред. Просто Фред Уизли, который вечно подшучивает и… Запах стал сильнее. Она втянула носом воздух. Это было что-то сладкое, маслянистое, с нотками ванили и золотистой корочки, которая тает на языке. Что-то, что пахло детством, теплом и домом. И вдобавок к этому — свежий кофе. Настоящий, молотый, который варили на плите, а не заливали кипятком из пакетика. Гермиона села на кровати, спустила ноги на холодный пол и замерла. За окном шумело лето. Солнце уже поднялось высоко, заливая комнату тёплым золотистым светом, который пробивался сквозь ситцевые занавески. Где-то пели птицы, и ветерок доносил запах скошенной травы и цветущего жасмина из сада миссис Уизли. Но главным был тот самый аромат с кухни. Гермиона быстро привела себя в порядок — натянула лёгкое летнее платье, кое-как расчесала волосы и, даже не заплетая их в привычный хвост, выскользнула в коридор. Половицы приветливо скрипели под её босыми ногами. Дом Уизли просыпался вместе с ней: где-то тикали часы, в саду жужжали пчёлы, а из кухни доносилось шипение сковороды и тихое напевание. Но напевание было странным — она никогда не слышала, чтобы миссис Уизли насвистывала мелодии «Бродячих рыцарей». Она спустилась по лестнице, вдыхая аромат, который становился всё гуще, и завернула на кухню. И замерла на пороге. За большим деревянным столом сидел Фред Уизли. Он был один. В старой, выцветшей футболке с вытянутым воротом и пижамных штанах в клетку. Рыжие волосы торчали в разные стороны, как после взрыва, на лице — сонная, но довольная ухмылка. Перед ним стояла огромная тарелка, доверху заполненная золотистыми, румяными, аппетитными сырниками. Они были идеальными: круглые, с хрустящей корочкой, политые сметаной и посыпанные свежей мятой. От них поднимался пар, и масло, в котором их жарили, до сих пор пузырилось на сковороде рядом. Фред держал в руке вилку, на которой висел кусочек одного из них, и уже собирался отправить его в рот, когда заметил Гермиону. Его улыбка стала шире. — Доброе утро, заучка, — сказал он, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся, но уже успел натворить дел. Гермиона перевела дыхание и сделала шаг вперёд. Аромат сырников ударил в нос с такой силой, что у неё заурчало в животе. Громко. Очень громко. Фред усмехнулся, пододвинул к ней стул и похлопал по сиденью. — Садись, не стесняйся. Я тут целую гору нажарил. Мама оставила творог, сказала: «Фред, не вздумай всё сжечь». Ну я и не сжёг. Правда, пришлось три раза начинать заново, но результат того стоил. Он гордо кивнул на тарелку, и Гермиона невольно улыбнулась, садясь напротив. Она взяла вилку, отломила кусочек сырника — он был мягким, нежным, таящим во рту, с идеальной золотистой корочкой и лёгким ванильным послевкусием. Закрыла глаза от удовольствия. — Вкусно, — призналась она, открывая глаза. — Я знаю, — самодовольно ответил Фред, подмигивая. — Я же гений. Она фыркнула, но улыбка не сходила с её лица. Он смотрел на неё с такой тёплой насмешкой, что внутри разливалось странное тепло, не имеющее ничего общего с горячими сырниками. Она откусила ещё кусочек, жуя и разглядывая пустую кухню. Странно было видеть Нору такой тихой. Обычно здесь было шумно, людно, кто-то бегал, кто-то что-то взрывал, миссис Уизли командовала всеми с половником в руке. А сейчас — тишина, только жужжание мухи в углу и шипение остывающей сковороды. — Фред, — спросила она, прожевав и поднимая глаза. — А где все? Миссис Уизли, мистер Уизли, Рон, Джинни, Джордж… Я не слышала никого. Фред отложил вилку, вздохнул и откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. Его футболка чуть приподнялась, открывая полоску бледной кожи на животе, и Гермиона поспешно отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он смотрел на неё с таким выражением, будто собирался сообщить что-то важное, но одновременно наслаждался моментом. — Ах, да, — протянул он, и в голосе послышалась хитринка. — Я тебе не успел сказать ночью. Дело в том, что все Уизли уехали на три месяца. Гермиона застыла с вилкой в руке. — Как — уехали? Все? Фред кивнул, наклоняясь вперёд и опираясь локтями о стол. Его глаза блестели в утреннем свете. — Мама с папой укатили в круиз по Средиземному морю. Джинни с Роном — к тёте Мюриэль, она в последнее время совсем плоха, мама попросила побыть с ней. Чарли на драконьем заповеднике, Билл с Флёр во Франции, Перси — с новой женой в Лондоне. А Джордж… — он сделал паузу, и его ухмылка стала почти дьявольской, — Джордж уехал к Ли Джордану на всё лето. Они там хотят открыть собственный магазин приколов в маггловском мире, представляешь? Так что… Он развёл руками, обводя пустую кухню. — …мы с тобой остались вдвоём. Гермиона моргнула. Дважды. — Мы? — переспросила она, чувствуя, как внутри поднимается странная волна — смесь паники и чего-то другого, тёплого и опасного. — То есть… мы с тобой? В целом доме? На три месяца? — Ну да, — Фред пожал плечами, и его улыбка стала ещё шире, если такое вообще было возможно. — Ты и я. И Короста, если считать его за полноценного жителя. Он, правда, только ест и спит, но зато он умеет слушать. Иногда. Он показал под стол, и Гермиона заглянула туда. На полу, свернувшись калачиком и положив морду на лапы, лежал старый пёс — неуклюжий, лохматый, с висячими ушами и влажным носом. Он открыл один глаз, глянул на Гермиону, вильнул хвостом разок и снова закрыл глаза, явно не собираясь участвовать в разговоре. Гермиона перевела взгляд на тарелку с сырниками, потом на Фреда. Потом снова на тарелку. Три месяца. Она и Фред Уизли. В целом доме. Без присмотра. Без свидетелей. Без Джорджа, который всегда был буфером между ними. Она судорожно сглотнула и вцепилась в вилку так, что костяшки побелели. — Но… но почему ты не поехал? — выпалила она, глядя на него. Её голос звучал выше обычного, и она ненавидела себя за это. — Ты же мог поехать с родителями, или к Джорджу, или к Рону с Джинни… почему ты остался? Фред посмотрел на неё. Его улыбка дрогнула на секунду, и в глазах промелькнуло что-то серьёзное — тёплое, почти интимное. Он наклонил голову набок, и солнечный свет упал на его лицо, делая рыжие волосы почти золотыми. — Вот знаешь, — начал он тихо, и его голос стал мягче, без привычной насмешки. — Я просто чувствовал, что ты приедешь. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, не давая вздохнуть. Воздух на кухне вдруг стал гуще, тяжелее, и она почувствовала, как каждая клеточка тела наливается странным теплом. — Чувствовал? — переспросила она, и голос сорвался на хрип. — Ага, — Фред усмехнулся, но его глаза оставались серьёзными, впиваясь в неё с такой интенсивностью, что хотелось отвести взгляд — но не получалось. — Я знал, что ты не захочешь оставаться одна. Знал, что мама с папой уедут. Знал, что Джордж сорвётся к Ли. И подумал: если я останусь, то хотя бы ты не будешь здесь одна. Он замолчал на мгновение, а потом добавил почти шёпотом: — Ну или мы будем здесь одни. Вместе. Его последние слова повисли в воздухе, как солнечный зайчик на стене, и Гермиона почувствовала, как её щёки заливаются алым румянцем, который невозможно скрыть. — И потом, — Фред вдруг хитро прищурился, возвращая свою привычную ухмылку, — три месяца без присмотра в доме Уизли — это мечта всей моей жизни. Никакой мамы, которая запрещает взрывать ванную. Никакого Джорджа, который ябедничает. Никаких младших братьев и сестёр. Только я, огромный дом… и ты, — он сделал паузу и подмигнул, — моя любимая заучка. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле. Она смотрела на него — растрёпанного, сонного, в старой футболке, с золотистыми сырниками на столе и этим опасным огнём в глазах — и понимала, что Китай больше не существует. Она больше не хотела в Китай. Она хотела остаться здесь. С ним. Прямо сейчас. Фред, заметив её замешательство, хмыкнул, взял вилку и отправил в рот ещё один сырник, жуя с нарочито громким удовольствием. — Так что готовься, солнышко, — сказал он с набитым ртом. — Это будет самое долгое, самое жаркое и самое безумное лето в твоей жизни. Я обещаю. Гермиона перевела дыхание и, сама не зная зачем, улыбнулась. — Я готова, — выдохнула она, и в голосе прозвучало что-то новое, чего она раньше в себе не слышала. Фред замер. На мгновение его ухмылка исчезла, и он посмотрел на неё так, будто увидел впервые. А потом улыбнулся — не насмешливо, не подозрительно, а по-настоящему. Тепло. Честно. — Тогда приятно познакомиться, Гермиона Грейнджер, — сказал он тихо. — Добро пожаловать в моё лето. Она сидела за столом, сжимая вилку, напротив единственного Уизли, который остался в Норе, и её сердце билось так сильно, что, казалось, его слышно на всей кухне. Три месяца. Она и он.

***

После завтрака Гермиона чувствовала себя странно. Она сидела в своей комнате, сжимая в руках книгу по трансфигурации, и не могла прочитать ни строчки. Буквы расплывались, слова теряли смысл, а перед глазами всё стоял Фред — растрёпанный, сонный, с этой его ухмылкой и словами: «Я просто чувствовал, что ты приедешь». Она захлопнула книгу и встала. — Мне нужно проветриться, — пробормотала она себе под нос, — И почитать на свежем воздухе. Гермиона накинула лёгкое платье — белое, в мелкий голубой цветочек, которое так любила носить летом — схватила книгу и плед и выскользнула из комнаты. В доме было тихо. Фред, судя по всему, куда-то ушёл — она слышала, как хлопнула входная дверь около часа назад. Он что-то крикнул ей из коридора: «Я скоро, солнышко, не скучай!», но она не придала этому значения. Теперь она шла по тропинке за домом, вдыхая ароматы цветущего сада. Нора всегда была окружена природой. Но за домом, в небольшом леске, начиналась настоящая магия. Гермиона знала эту поляну. Она была здесь однажды, когда приезжала на Рождество, и до сих пор помнила, как затаила дыхание от красоты. Тропинка вилась между старых дубов, ветви которых сплетались над головой в зелёный туннель, пропуская лишь редкие солнечные лучи. Они падали на землю золотыми монетками, создавая на мху причудливые узоры. Гермиона скинула сандалии и пошла босиком по мягкой траве. Она чувствовала, как земля прогрета солнцем, как каждая травинка щекочет ступни, и улыбнулась. Три минуты — и лес расступился. Она вышла на поляну и замерла. Это было идеальное место. Маленький пруд, сверкающий на солнце, как жидкое серебро. Вокруг него росли ивы, ветви которых касались воды и создавали естественный зелёный шатёр. На поверхности воды плавали кувшинки — белые и розовые, с крупными бархатистыми лепестками. А между ними, грациозно покачиваясь, скользили волшебные уточки. Гермиона ахнула. Они были необычными: их пёрышки переливались всеми оттенками изумрудного и бирюзового, словно в них была заключена сама магия озера. Одна уточка нырнула и вынырнула с серебряной рыбкой в клюве, отряхнулась, разбрызгивая вокруг капли, которые сверкали на солнце как маленькие бриллианты. Воздух здесь был другим — чистым, прохладным, пахнущим водой, мятой и цветущим клевером. Где-то в ветвях пели птицы, и их трели смешивались с тихим журчанием ручья, который впадал в пруд. Гермиона расстелила плед на траве — прямо под старой ивой, чьи ветви свисали до самой земли, создавая уютный зелёный шатёр — и села, прислонившись спиной к тёплому стволу. Она открыла книгу, сделала глубокий вдох и попыталась сосредоточиться. Но через десять минут она поняла, что это бесполезно. Взгляд то и дело отрывался от страниц и устремлялся к пруду, где уточки плескались в воде, вырисовывая на гладкой поверхности круги. Солнце припекало, и Гермиона с наслаждением подставила лицо его лучам, закрыв глаза. Трава пахла сладко, и её хотелось вдыхать бесконечно. Она почти задремала, когда услышала шаги. — Не спи, солнышко, а то я начну рисовать тебе усы, — раздался знакомый голос. Гермиона резко открыла глаза, ожидая увидеть Фреда в обычном виде — в старой футболке, с вечной ухмылкой. Она не была готова к тому, что увидела. Фред вышел из леса со стороны речки — той самой, что текла чуть дальше за поляной. Но он был не в футболке. И не в пижамных штанах. Он был в одних плавках. Гермиона замерла с открытым ртом. Солнце падало на его кожу, делая её золотистой, и она вдруг заметила, как много на ней веснушек — не только на лице, но и на плечах, на груди, на руках. Его тело было стройным, но не худым — она видела, как перекатываются мышцы под кожей, когда он идёт. Его плечи были широкими, грудь — подтянутой, а на животе проступали те самые линии, о которых она читала в дешёвых романах, но никогда не видела вживую. Волосы Фреда были влажными — видимо, он уже успел искупаться в речке — и тёмные пряди падали на лоб. Он вытирал лицо полотенцем, висевшим на плече, и не смотрел на неё. А она не могла отвести взгляд. Он подошёл к пруду, остановился у самой воды и бросил полотенце на траву. Гермиона видела, как его спина напряглась, когда он потянулся, поднимая руки над головой и потягиваясь, как кот на солнце. Каждый мускул на его спине очертился под кожей, и у неё перехватило дыхание. Она прикусила губу, чувствуя, как её пульс начинает ускоряться, как щёки заливает жаром, которого не было даже в самый жаркий полдень. Он обернулся. — А, ты уже здесь, — сказал он с лёгкой улыбкой, и в его глазах мелькнула та самая искра, когда он увидел её взгляд. — Нравится вид? Гермиона поперхнулась воздухом. — Ч-что? — выдавила она, хватаясь за книгу как за спасательный круг. — Я… я просто читала… — Читала? — Фред приподнял бровь, и его улыбка стала шире. — Смотрю, очень увлекательная книга, раз ты так пристально смотришь на меня. Он подошёл ближе — намеренно медленно, с лёгкой покачивающейся походкой, и Гермиона почувствовала, как сердце начинает выпрыгивать из груди. — Я… я смотрела на уточек, — выдавила она, указывая на пруд дрожащей рукой. — Они красивые. — А я, значит, нет? — он остановился прямо перед ней, и его тень упала на её плед. Он стоял так близко, что она видела капли воды, стекающие с его волос на плечи, и то, как они скатываются по его груди. Гермиона сглотнула, стараясь не смотреть ниже подбородка. — Фред, что ты делаешь? — спросила она, и голос предательски дрогнул. — Купался, — ответил он совершенно спокойно, словно это было самым обычным делом в мире — стоять перед ней почти голым и смотреть на неё с этим опасным прищуром. — Речка у нас тут отличная, прохладная. Я думал, ты присоединишься. — Я… я не взяла купальник, — пробормотала она, впиваясь взглядом в книгу. — Это не проблема, — усмехнулся он, наклоняясь так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. — Солнце, трава, вода… ты могла бы просто… нырнуть. Его голос стал тише, почти шёпотом, и Гермиона почувствовала его дыхание на своей шее. От него пахло рекой, мятой и чем-то ещё — чистым и мужским, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. — Фред, — выдавила она, и голос сорвался. — Я… я действительно читаю. — Ты покраснела, — заметил он, и его пальцы коснулись её подбородка, осторожно поворачивая её лицо к себе. — И уши твои красные. Никогда не замечал, что у тебя краснеют уши, когда ты смущаешься. Мило. Гермиона резко выдохнула и отодвинулась, упираясь спиной в ствол ивы. — Я просто… жарко, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Отойди, пожалуйста. Он отодвинулся. Но недалеко. Он сел на траву рядом с ней — так близко, что его влажное плечо почти касалось её руки — и вытянул ноги, закинув руки за голову и глядя на небо. — Хорошо, — сказал он миролюбиво. — Читай. Я не буду мешать. Она смотрела на страницы, но не видела букв. Она чувствовала его рядом. Слышала его дыхание. Чувствовала исходящий от него жар, который был сильнее солнечного. Она сидела на пледе, сжимая книгу, а рядом лежал Фред Уизли — полуголый, влажный, пахнущий рекой и свободой, и смотрел на неё так, будто она была самой интересной книгой в его жизни. И она знала, что это лето станет самым долгим и самым опасным в её жизни.