Правила нарушаются.

Гермиона лежала на кровати и смотрела в потолок. За окном шумело лето — сверчки заливались в траве, где-то вдалеке ухал филин, а ветер шевелил ситцевые занавески, впуская в комнату прохладу. Нора затихла. Дом спал. Но она не могла уснуть. Слишком много мыслей крутилось в голове. Слишком много образов. Слишком много Фреда. Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди, и уставилась в стену, где танцевали тени от уличных фонарей. Пахло старым деревом, лавандой — миссис Уизли всегда вешала мешочки с сушёной лавандой под подушки — и чем-то сладким, что доносилось с кухни. Фред оставил на столе пирог. Сказал: «На случай, если захочешь есть ночью, солнышко». Она улыбнулась в темноту. И тут её накрыло. Воспоминание пришло внезапно — яркое, тёплое, острое, как укол.

Ей было двенадцать. Первый курс. Она только начала привыкать к Хогвартсу, к шуму, к магии, к тому, что её называют «зубрилкой» и «всезнайкой». Она стояла в коридоре у статуи Грегори Смута, сжимая в руках стопку книг, которые намеревалась отнести в библиотеку, и вдруг почувствовала, как кто-то сзади дернул её за хвост. Она резко обернулась, готовая выдать самую гневную тираду в своей жизни, и увидела Фреда. Он стоял перед ней — долговязый, с торчащими во все стороны рыжими волосами, в мантии, которая ему была чуть великовата, и с этой своей знаменитой ухмылкой. Рядом с ним стоял Джордж, который что-то жевал и явно ждал продолжения. — Ты чего? — рявкнула Гермиона, пытаясь выглядеть грозно. Фред улыбнулся шире и сделал шаг к ней. Она попятилась, но упёрлась спиной в статую. — Ты такая забавная, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе не было злой насмешки — только какая-то странная, тёплая снисходительность. — Вечно ходишь с этими книгами. Когда ты успеваешь дышать? — Я дышу, — буркнула она, пытаясь обойти его, но он шагнул в сторону, преграждая путь. — Дай угадаю, — он наклонил голову, разглядывая её с любопытством, как диковинную зверушку. — Ты идёшь в библиотеку. Читать. Опять. — А ты идёшь взрывать туалет? — парировала она, не сдерживаясь. Джордж фыркнул за спиной Фреда. А сам Фред… он расхохотался. Громко, искренне, от души. А потом вдруг протянул руку и потрепал её по волосам. Как ребёнка. Как маленькую сестрёнку. Но в этом жесте было что-то такое… тёплое. Дружеское. Неожиданное. — Ты мне нравишься, Грейнджер, — сказал он, и его пальцы задержались в её волосах на секунду дольше, чем нужно. — Ты единственная, кто не боится нас послать. Это дорогого стоит. Гермиона застыла. Её сердце почему-то пропустило удар, а потом забилось быстрее. Она почувствовала, как щёки заливает предательский румянец. — Фред, прекрати! — выдавила она, отталкивая его руку. — Ты мне волосы растрепал! — Так они и так растрёпанные, — подмигнул он, отступая. — Тебе идёт. Он развернулся, хлопнул Джорджа по плечу и пошёл дальше по коридору, даже не обернувшись. А Гермиона осталась стоять у статуи, сжимая книги, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она тогда не поняла, что это было. Просто странное чувство. Просто Фред Уизли — вечный шутник, который никогда не относится к ней серьёзно. Но в ту ночь она долго не могла уснуть. Она лежала в кровати в гриффиндорской спальне и вспоминала его пальцы в своих волосах. Тёплые. Осторожные. Почти нежные. И чувствовала что-то, чему не могла дать названия. Теперь, спустя пять лет, она снова лежала в кровати и вспоминала тот день. Но теперь она знала название этому чувству. Гермиона закрыла глаза и глубоко вздохнула. Воздух был тёплым, пахнущим ночью и домом. Где-то внизу скрипнула половица — возможно, Короста бродил по кухне в поисках еды. А может быть, это был Фред. Она прикусила губу и перевернулась на другой бок. Её пальцы сами потянулись к волосам. Она провела по ним ладонью, вспоминая его прикосновение. Тогда, в двенадцать лет, это было просто случайностью. Просто шуткой. Просто… Она села на кровати, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Вот оно. Это лето. Этот дом. Эта тишина. Она поняла, что каждый раз, когда Фред смотрел на неё, её дыхание сбивалось. Каждый раз, когда он называл её «солнышко», внутри всё сжималось в тугой узел. Каждый раз, когда он улыбался своей кривой улыбкой, ей хотелось забыть обо всех книгах в мире и смотреть только на него. Воспоминание о его пальцах в её волосах смешалось с сегодняшним днём: его влажное тело у пруда, капли воды на его груди, его шёпот: «Ты могла бы просто нырнуть». Гермиона встала с кровати. Ноги сами понесли её к двери. Она вышла в коридор и остановилась у лестницы, глядя вниз. В гостиной горел свет. Только один — настольная лампа у дивана. И она увидела его. Фред сидел на диване в одной футболке и домашних штанах, с кружкой чая в руках, и смотрел на огонь в камине. Рыжие волосы отражали свет, делая их почти золотыми. Он выглядел таким… тихим. Спокойным. Непохожим на себя. Он не знал, что она смотрит на него. Гермиона стояла на верхней ступеньке, вцепившись в перила, и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое, тягучее, неизбежное. Она хотела спуститься. Подойти к нему. Сесть рядом. Коснуться его руки. Сказать ему… — Что ты там стоишь, заучка? — раздался его голос, мягкий и хриплый со сна. Он не обернулся. Просто знал. Гермиона вздрогнула. — Я… не могу уснуть, — сказала она, и голос прозвучал тихо, почти робко. Фред поставил кружку и повернулся к ней. В полумраке его глаза поблёскивали, как у кота. — Я тоже, — сказал он просто. — Иди сюда. Я согрел чай. Она медленно спустилась по ступенькам, чувствуя, как каждое движение даётся ей с трудом. Она подошла к дивану и села рядом — так близко, что её плечо почти касалось его плеча. Он протянул ей вторую кружку — горячую, пахнущую мятой и мёдом. — Спасибо, — прошептала она, принимая её. Фред смотрел на неё. Его взгляд скользнул по её волосам — растрёпанным, как всегда — и задержался на её лице. — Ты вспоминала что-то? — спросил он тихо. Она удивилась. — Как ты… — У тебя такой взгляд, — сказал он, и в его голосе не было обычной насмешки. — Когда ты думаешь о чём-то важном. Ты смотришь в одну точку и улыбаешься… или хмуришься. Сегодня ты улыбалась. Гермиона посмотрела в его глаза. Такие тёплые. Такие опасные. — Я вспоминала, — сказала она медленно. — Как ты впервые потрепал меня по голове. Мне было двенадцать. Фред замер. Его улыбка дрогнула. — Ты помнишь это? — Помню, — выдохнула она. Он молчал несколько секунд. А потом осторожно, медленно, поднял руку и снова коснулся её волос — так же, как тогда, пять лет назад. Пальцы скользнули по прядям, задержались у виска. — Ты и тогда была красивой, — тихо сказал он. — Но я был слишком глуп, чтобы понять это. Гермиона затаила дыхание. Сердце стучало так громко, что заглушало сверчков за окном. Она чувствовала его пальцы в своих волосах. Её кожу покалывало в том месте, где он касался. Воздух между ними стал тягучим, как мёд. И она поняла — это уже не воспоминание. Это началось. Прямо здесь. Прямо сейчас. Они сидели на диване в гостиной, и тишина вокруг них была такой плотной, что можно было резать ножом. В камине догорали угли, отбрасывая на стены танцующие оранжевые блики, и в этом полумраке мир казался другим — более хрупким, более настоящим. Где-то на кухне тикали часы, мерно и успокаивающе, а за окном шелестели листья старого дуба, который рос прямо у дома. Ветви касались стёкол, и этот звук был похож на шёпот — шёпот природы, которая наблюдала за ними из темноты. Гермиона сидела на краю дивана, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и чувствовала, как каждая клеточка её тела напряжена до предела. Рядом с ней, всего в нескольких сантиметрах, сидел Фред. Она чувствовала его тепло — оно исходило от него волнами, смешиваясь с запахом мяты, ночи и чего-то ещё, такого мужского и тёплого, что у неё перехватывало дыхание. Его пальцы всё ещё лежали у неё на виске, едва касаясь кожи. Они были тёплыми, чуть шершавыми, и в этом прикосновении было что-то такое интимное, что она не могла дышать полной грудью. — Гермиона, — произнёс он тихо, и его голос был низким, чуть хриплым, как будто он боялся спугнуть этот момент. Она подняла на него глаза. Их лица разделяли всего несколько дюймов, и в полумраке она видела, как его зрачки расширены, как на его ресницах танцуют отблески огня. Он смотрел на неё так, как никогда не смотрел раньше — без насмешки, без привычной ухмылки, без той лёгкой отстранённости, которая всегда была между ними. Он смотрел так, будто она была единственным человеком в мире. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он, и слова повисли в воздухе, как обещание. — Можно? Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что она услышала его в ушах. Она хотела ответить. Хотела сказать что-то умное, остроумное, как она всегда делала. Но слова застряли где-то в горле, превратившись в сухой комок. Она просто кивнула. И он поцеловал её. Это был не тот поцелуй, который она представляла. Он не был резким или требовательным. Он был тёплым, мягким, почти невесомым — как первое прикосновение бабочки к цветку. Его губы коснулись её губ с такой осторожностью, будто она была сделана из стекла, и в этом жесте было столько нежности, что у неё защипало глаза. Гермиона закрыла глаза и растворилась в этом ощущении. Она чувствовала его дыхание на своей коже, тепло его рук, которые осторожно легли на её плечи, и биение его сердца — она слышала его, такое же бешеное, как и её собственное. Поцелуй углубился, и она почувствовала, как его пальцы скользнули в её волосы, перебирая пряди, как он притянул её ближе, и их тела соприкоснулись. Он пах огнём, мятой и чем-то таким родным, что ей хотелось вдыхать этот запах вечно. — Ммм… — выдохнула она, сама не зная, что это значит. Он оторвался от её губ на секунду, чтобы взглянуть на неё, и в его глазах горел огонь — тот самый, который она видела у пруда, но теперь он был сильнее, ярче, опаснее. — Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты даже не представляешь, как долго я хотел это сделать. И он снова поцеловал её. Но теперь это было иначе. Более настойчиво. Более жадно. Его руки скользнули с её плеч на талию, и она почувствовала, как он осторожно, но уверенно потянул её на себя. Она не сопротивлялась — её тело подчинилось ему раньше, чем разум успел что-то сообразить. И в следующее мгновение она уже сидела у него на коленях. Это было неожиданно. Это было неправильно. Это было восхитительно. Гермиона почувствовала, как его бёдра напряглись под ней, как его руки обхватили её талию, прижимая к себе, и она ощутила всю его твёрдость, всё его тепло, всё его желание. Она сидела на нём, чувствуя, как его пальцы впиваются в её бёдра через тонкую ткань платья, и её дыхание сбилось окончательно. — Фред… — выдохнула она, и это было похоже на молитву. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах плясали отблески камина, делая их цвета расплавленного золота. Его руки медленно скользнули по её спине, и она почувствовала, как его пальцы коснулись голой кожи у основания шеи, и от этого прикосновения по всему телу пробежала дрожь. — Ты чувствуешь это? — спросил он, и его голос был хриплым, полным страсти. — Между нами. Это не просто игра, Гермиона. Это реально. Она не могла ответить. Она только смотрела на него, чувствуя, как его пальцы вплетаются в её волосы на затылке, как он тянет её за них, заставляя запрокинуть голову. Поцелуй стал глубже, откровеннее. Его язык скользнул по её нижней губе, прося, умоляя, требуя, и она открыла рот, впуская его, чувствуя, как его вкус — мята, дым и что-то такое горько-сладкое — заполняет её всю. Мир исчез. Не было Норы. Не было сверчков за окном. Не было прошлого и будущего. Был только он. Только его губы. Его руки. Его дыхание. Его горячее тело под ней, твёрдое и напряжённое. Она чувствовала, как его пальцы скользят по её спине, как они касаются голой кожи у её ключиц, и это прикосновение обжигало. Она чувствовала, как его дыхание становится более прерывистым, как его губы отрываются от её губ и начинают целовать её подбородок, челюсть, шею… Тёплые. Влажные. Такие невыносимо нежные. Она запрокинула голову, позволяя ему доступ к её шее, и почувствовала, как его губы скользят по её пульсирующей жилке, как его язык очерчивает круги на её коже, как его зубы слегка прикусывают её, и от этого её тело выгибается дугой, прижимаясь к нему сильнее. Его руки скользнули ниже, по её бёдрам, сжимая их, и она почувствовала, как он приподнимает её, прижимая к себе ещё теснее. Она сидела у него на коленях, чувствуя, как его пальцы впиваются в её кожу, как его губы прокладывают дорожку от её шеи к плечу, как он целует её ключицы, и каждый поцелуй отдаётся в ней электрическим разрядом. — Ммм, — простонал он в её кожу, и вибрация его голоса прошла через всё её тело. — Я хочу тебя, Гермиона. Ты даже не представляешь, как сильно. Она чувствовала, как его руки дрожат. Как его дыхание обжигает её кожу. Как его тело под ней становится всё более напряжённым, всё более горячим. И в этот момент она поняла — если она не остановит его сейчас, они пойдут дальше. Намного дальше. Страх — холодный, липкий — сковал её грудь. Она резко распахнула глаза, и в голове пронеслось: «Стоп. Стоп. Стоп». — Фред, — выдохнула она, и голос сорвался на хрип. — Фред, подожди. Она упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся под её пальцами — бешено, гулко, синхронно с её собственным. Она оттолкнулась. Не сильно — просто чтобы между ними появилось расстояние. Чтобы она могла дышать. Фред замер. Его глаза были тёмными, расширенными, в них всё ещё горел тот самый огонь, но он послушно ослабил хватку, глядя на неё с вопросом. Его руки скользнули с её бёдер на талию, поддерживая, чтобы она не упала. Его дыхание было сбитым, а пальцы слегка дрожали. — Что-то не так? — спросил он, и в его голосе не было обиды. Только беспокойство. Только забота. Гермиона покачала головой, чувствуя, как щёки заливает жаром, который невозможно скрыть даже в полумраке. Её сердце билось где-то в горле, и она не могла связать и двух слов. Она всё ещё сидела у него на коленях, чувствуя его тепло, его запах, его желание — и это было слишком. Слишком много. Слишком быстро. — Я… я не могу, — выдавила она, соскальзывая с его колен и вставая на дрожащие ноги. — Я… это слишком быстро. Я не готова. Фред посмотрел на неё, и на его лице промелькнула тень разочарования, но он быстро подавил её, заменяя мягкой, тёплой улыбкой. — Всё нормально, — сказал он тихо. — Я не тороплю тебя. Я могу ждать. Гермиона смотрела на него, и внутри всё переворачивалось. Она видела его — такого горячего, такого желанного, такого неправильно правильного для неё. Она хотела остаться. Хотела, чтобы он снова её поцеловал. Хотела, чтобы его губы вернулись на её шею, чтобы его руки снова сжимали её бёдра, чтобы он снова прижимал её к себе так же сильно, как только что. Но страх был сильнее. — Прости, — прошептала она, и голос дрогнул. Она развернулась и побежала. Босиком по холодному деревянному полу. По лестнице, скрипящей под ногами. Мимо старых фотографий, которые приветливо улыбались ей с рам. Вверх, на второй этаж, где её комната ждала её как убежище. Она вбежала внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дерево холодит её разгорячённую кожу. Она тяжело дышала, и каждый вдох обжигал лёгкие. Она поднесла руку к губам — они всё ещё горели от его поцелуев. Она провела пальцами по шее — там, где он целовал её, кожа была влажной и горячей. Она чувствовала его вкус на своих губах, его запах на своей коже, его руки на своих бёдрах. Гермиона медленно сползла по двери вниз, садясь на пол, и обхватила колени руками. Её тело дрожало. Сердце колотилось. Глаза горели. Она только что сидела на коленях у Фреда Уизли. Она только что целовалась с ним так, как никогда не целовалась ни с кем. Она только что чуть не позволила ему зайти слишком далеко. И она хотела этого. Сильнее, чем когда-либо хотела чего-то в своей жизни. Но она испугалась. Испугалась того, как быстро всё происходит. Испугалась того, что её тело реагирует на него так, как никогда не реагировало ни на кого. Испугалась того, что она готова отдать ему всё — прямо здесь, прямо сейчас, не думая о последствиях. Она сжала пальцами волосы и закусила губу, чувствуя, как на глазах наворачиваются слёзы — слёзы от счастья, слёзы от страха, слёзы от того, что она не знает, что делать дальше. Снизу донёсся звук. Шаги. Лёгкие. Осторожные. Он подошёл к лестнице. — Гермиона? — раздался его тихий голос. — Ты в порядке? Она затаила дыхание. — Да, — выдавила она, стараясь говорить ровно. — Я просто… мне нужно побыть одной. Наступила тишина. Долгая, тягучая. Потом она услышала его шёпот — тихий, почти неслышный: — Я буду ждать. Сколько нужно. Я никуда не уйду. Шаги стихли. Гермиона сжалась в комок на полу, прижимая ладони к лицу, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Её губы всё ещё горели. Её кожа помнила его прикосновения. Её тело всё ещё дрожало от желания, которое она не осмелилась отпустить на свободу. И она знала — она не сможет убегать вечно. Она хотела его. И это было страшнее любых тёмных искусств.

***

Гермиона проснулась от запаха. Он проник в её сон мягко, как ласковый шёпот, и вытянул её из объятий дрёмы прежде, чем она успела понять, где находится. Она лежала с закрытыми глазами, вдыхая этот аромат, и чувствовала, как он обволакивает её, тёплый и родной, заставляя желудок издавать предательское урчание. Это был запах блинчиков. Но не просто блинчиков. Это был тот самый запах — золотистых, кружевных, тающих во рту, которые миссис Уизли пекла по воскресеньям. Запах топлёного масла, которое шипело на сковороде, смешиваясь с нотками ванили, свежего молока и чего-то такого домашнего, что у неё сжалось сердце. Гермиона открыла глаза. Солнце уже поднялось высоко, заливая комнату тёплым золотистым светом, который пробивался сквозь ситцевые занавески. Где-то за окном щебетали птицы, и лёгкий ветерок доносил запах скошенной травы и цветущего жасмина из сада. Но главным был тот самый аромат с кухни — он заполнял каждый уголок дома, проникая в коридоры, в комнаты, в её сонное сознание. Гермиона медленно села на кровати, чувствуя, как вчерашние события наваливаются на неё тяжёлым, но сладким грузом. Фред. Диван. Его губы на её губах. Его руки на её бёдрах. Его дыхание у её шеи. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Она убежала от него. Оставила его сидеть на диване одного, с этим его шёпотом: «Я буду ждать». А теперь она должна спуститься вниз, сесть с ним за один стол и делать вид, что ничего не произошло. Она не была готова. Но запах блинчиков был слишком сильным, чтобы сопротивляться. Гермиона встала, натянула лёгкое платье, кое-как расчесала волосы и, собравшись с духом, вышла в коридор. Половицы приветливо скрипели под её босыми ногами, и этот звук казался ей успокаивающим — таким же старым и надёжным, как сам дом. Она спустилась по лестнице, и аромат становился всё гуще, всё насыщеннее. Теперь она могла различить в нём не только ваниль и масло, но и чуть заметный запах корицы — Фред явно добавил её в тесто, как делала миссис Уизли. И ещё что-то сладкое, кленовое — сироп, который она любила с детства. Кухня встретила её теплом и светом. Солнечные лучи лились из распахнутого окна, оставляя на деревянном столе золотистые прямоугольники. На плите шипела сковорода, и на ней, поднимаясь и пузырясь, подрумянивался очередной блинчик — идеально круглый, с хрустящей золотистой корочкой и нежными кружевными краями. Фред стоял у плиты в старой футболке и домашних штанах, без обуви. Его рыжие волосы были растрёпаны, но он явно уже успел умыться — на его коже ещё блестели капли воды. Он держал в руке лопатку и с невероятной сосредоточенностью переворачивал блинчик, не замечая её. Гермиона замерла у входа, глядя на него. Он был таким домашним в этот момент. Таким обычным. Таким… её. Она чувствовала, как её сердце снова начинает биться быстрее, как щёки заливает предательским теплом. Вчерашний вечер всё ещё стоял перед глазами: его тёмные, расширенные зрачки, его хриплый голос, его руки на её талии. — Доброе утро, — раздался его голос, и она вздрогнула. Он обернулся, и на его лице заиграла та самая ухмылка — но в ней не было насмешки. Только тепло. Только лёгкое смущение, которое он пытался спрятать за привычной маской. — Я чувствую твой взгляд затылком, — добавил он, подмигивая. — Ты так и будешь стоять в дверях или хочешь попробовать мои блинчики? Гермиона перевела дыхание и сделала шаг вперёд. — Ты умеешь печь блинчики? — спросила она, и голос прозвучал чуть хрипло после сна. — Я умею делать всё, — ответил он с нарочитой гордостью, перекладывая готовый блинчик на тарелку, где уже высилась целая гора золотистых кружевных кругов. — Особенно если это нужно, чтобы произвести впечатление на красивую девушку. Он пододвинул тарелку к ней, и Гермиона почувствовала, как от блинчиков поднимается пар, смешиваясь с ароматами ванили, масла и корицы. Это было так вкусно, что у неё заурчало в животе. Фред услышал и рассмеялся — мягко, по-доброму. — Садись, солнышко. Я налил тебе чай. С мятой — как ты любишь. Она села за стол, и он поставил перед ней чашку с дымящимся чаем. Она взяла в руки тёплую кружку и вдохнула аромат — мята, мёд, чуть лимона. Идеально. — Спасибо, — сказала она, поднимая на него глаза. Фред сел напротив, наливая себе кофе. Он не смотрел на неё в упор — как будто давал ей пространство, возможность привыкнуть к его присутствию после вчерашнего. Гермиона отломила кусочек блинчика и отправила в рот. Он был идеальным. Нежным, воздушным, тающим на языке. С лёгкой карамельной ноткой и тонким ароматом ванили. Она закрыла глаза от удовольствия. — Боже, — выдохнула она. — Это как у твоей мамы. — Я старался, — сказал Фред, и в его голосе послышалась гордость. — Мама научила меня лет в двенадцать. Сказала, что мужчина должен уметь кормить женщину. А я запомнил. Она улыбнулась, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Они ели в тишине — но эта тишина была другой, тёплой и уютной, как и сам дом. Где-то за окном гудела пчела, ветер шевелил занавески, и солнечные лучи падали на стол, делая блинчики ещё более аппетитными. Гермиона взяла второй блинчик, полила его кленовым сиропом и почувствовала, как сладкий, тягучий аромат смешивается с запахом масла и корицы, создавая идеальную симфонию вкусов. — Это лучшее утро за всё лето, — призналась она, и слова вырвались сами собой. Фред отставил чашку и посмотрел на неё. Его глаза были серьёзными, тёплыми, и в них не было обычной игривости. — Я рад, что ты здесь, — сказал он тихо. — Правда. Я хотел, чтобы это лето было для тебя особенным. Гермиона почувствовала, как её щёки снова заливаются жаром. Она отвела взгляд, смотря на блинчики, на вазу с полевыми розами на столе, на свои руки, сжимающие кружку. — Фред, о вчерашнем… — начала она. — Не надо, — мягко перебил он, и она подняла глаза. — Я сказал: я буду ждать. И я подожду. Мы никуда не спешим. Она хотела что-то ответить, но в этот момент он поднялся из-за стола, взял свою кружку и направился к раковине. — Я сегодня буду тренироваться на метле, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Надо поддерживать форму. Хочешь посмотреть? Гермиона улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты хочешь показать мне, какой ты крутой, — сказала она, и в голосе послышалась насмешка. — Да? — Абсолютно, — он подмигнул, и его ухмылка стала шире. — И если я случайно упаду с метлы, ты сможешь меня спасти. Будешь моим героем. Она рассмеялась — искренне, легко, впервые за последние дни. — Я буду читать на траве, — сказала она. — И смотреть, как ты пытаешься не разбиться. Он сделал шаг к ней, наклонился и, прежде чем она успела отстраниться, поцеловал её в макушку. Нежно. Осторожно. Как прощание на утро. — Тогда встретимся на поляне, — сказал он, и его голос был тёплым, как солнечный свет. Он вышел из кухни, и она осталась одна, чувствуя, как его поцелуй всё ещё горит на её голове. Она смотрела на дверь, в которой он только что скрылся, и чувствовала, как её сердце бьётся быстрее. На столе стояли остывающие блинчики, пахнущие ванилью, маслом и домашним уютом. За окном сверкало солнце, обещая ещё один жаркий день. Гермиона поднесла кружку к губам и улыбнулась. Это лето только начиналось.

***

Гермиона сидела на пледе под старой ивой и уже второй час не могла оторвать взгляда от неба. Книга, которую она поклялась прочитать сегодня — «Продвинутая теория трансфигурации» с пожелтевшими страницами и плотным шрифтом, от которого обычно болели глаза — лежала у неё на коленях раскрытая ровно на той же странице, где она её открыла час назад. Текст не имел никакого значения. Буквы расплывались, как акварель под дождём, потому что всё её внимание было приковано к одной-единственной фигуре, рассекающей воздух над поляной. Фред летал так, будто родился на метле. Она видела, как он взмывает вверх, почти вертикально, оставляя за собой шлейф воздуха и солнечных бликов. Его рыжие волосы развевались на ветру, становясь почти золотыми в лучах полуденного солнца. Метла под ним послушно замирала, когда он зависал в воздухе, разворачивался, осматривал поляну сверху вниз, и в эти короткие мгновения его фигура отчётливо вырисовывалась на фоне бездонно-голубого неба. Гермиона не могла дышать. Она смотрела на его руки — сильные, с тонкими запястьями, с длинными пальцами, которые уверенно сжимали древко метлы. Она смотрела на его плечи, которые напрягались, когда он делал резкий поворот, и на его спину, по которой пробегала волна мышц при каждом движении. Она смотрела на его ноги, босые, цепко обхватывающие метлу, и чувствовала, как в груди разрастается что-то горячее и тягучее, как мёд на солнце. Но главным было его тело. За два часа, проведённых на солнце, его кожа стала ещё более загорелой — тёплого золотистого оттенка, как у статуй древних богов, которые она когда-то видела в музее. На этом золотом фоне особенно ярко выделялись веснушки. Гермиона видела их каждую. Они россыпью покрывали его плечи, переходили на руки, на грудь, видневшуюся в вырезе футболки, которую он снял через полчаса тренировки. Сначала она удивилась — он просто стянул её через голову, бросил на траву и продолжил летать, даже не взглянув в её сторону. А она застыла с открытым ртом, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле. Его торс был идеальным — не слишком мускулистым, но подтянутым, с едва очерченными кубиками на животе, которые проступали при каждом его движении. Кожа на груди была чуть бледнее, чем на руках и лице, и на этом бледном фоне веснушки казались ещё более отчётливыми — маленькие, золотистые, как песчинки, которые кто-то рассыпал по его коже. А ещё были родинки. Гермиона заметила их не сразу. Но чем дольше она смотрела, тем больше видела. Одна — чуть выше левого соска, маленькая, круглая, почти чёрная. Вторая — на правом плече, ближе к шее, там, где кожа становилась особенно светлой. Третья — на его левом боку, почти у самой талии, и она почему-то притягивала взгляд больше всего. Гермиона смотрела и чувствовала себя художником, который пишет портрет маслом. Она изучала каждую текстуру его кожи: как солнечный свет падает на его плечи, создавая игру теней и бликов, как ветер касается его груди, заставляя мышцы слегка напрягаться, как капельки пота скатываются по его позвоночнику, оставляя влажные дорожки на загорелой спине. Она видела, как его кожа дышит — как расширяются и сужаются его рёбра при каждом вдохе, как поднимается и опускается его грудная клетка, когда он замирает в воздухе и смотрит вниз, на неё. Она видела, как солнечный свет проникает в его волосы, превращая их в горящие угли, и как тени от облаков скользят по его лицу, делая его черты то резче, то мягче. Она видела его как произведение искусства. Его веснушки были как мазки кисти — небрежные, но идеальные, создающие уникальную карту его тела, которую она хотела изучать бесконечно. Его родинки — как акценты, как те самые точки, на которых художник останавливает взгляд зрителя, заставляя его вернуться к ним снова и снова. Гермиона смотрела, и время переставало существовать. Книга на её коленях так и оставалась раскрытой на странице 47. Муравьи ползали по её ногам, но она не чувствовала их. Ветер шевелил её волосы, но она не замечала этого. Где-то пели птицы, уточки плескались в пруду, и жизнь шла своим чередом, но для неё существовал только он. Фред сделал очередной пируэт в воздухе — она видела, как его мышцы на спине перекатываются под кожей, как его лопатки двигаются, когда он тянется к небу, и как его бёдра сжимают метлу. Он был так сосредоточен на полёте, что не видел её взгляда. Но она видела всё. Каждый мускул, каждую прожилку под кожей, каждый след от утреннего солнца на его плечах, каждую крошечную родинку, которую можно было пересчитать и запомнить навсегда. Она смотрела на его загорелую кожу, усыпанную веснушками, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое — не просто влечение, не просто желание. Это было восхищение. Она восхищалась им — его телом, его свободой, его способностью быть таким беззаботным, таким настоящим. Она восхищалась тем, как он двигался — плавно, грациозно, как дикое животное, которое чувствует себя в своей стихии. Она восхищалась тем, как солнечный свет ласкал его кожу, делая её золотой, как мёд. Она восхищалась тем, как ветер играл с его волосами, делая их ещё более огненными. Гермиона смотрела на него, и её взгляд был как взгляд художника, который изучает модель перед работой. Она запоминала каждую линию его тела, каждый изгиб, каждую тень. Она хотела бы застыть в этом моменте навсегда — сидеть на траве, слушать птиц, чувствовать летний ветер на своей коже и просто смотреть на него. Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, целая вечность. Но когда Фред наконец снизился, приземлился на траву в нескольких метрах от неё и, запыхавшись, подошёл к ней, она всё ещё не могла оторвать от него взгляда. Он был весь в капельках пота, которые сверкали на его загорелой коже, как крошечные бриллианты. Его грудь тяжело вздымалась, и она видела, как бьётся его сердце под кожей — быстро, гулко. — Ты смотрела на меня два часа, — сказал он, и в его голосе была усмешка, но не злая — тёплая, мягкая. — Я думал, у тебя есть книга. Гермиона моргнула, и только сейчас поняла, что книга всё ещё лежит у неё на коленях, открытая на той же странице. — Я… — начала она, и голос сорвался. Она подняла книгу и с удивлением обнаружила, что не может вспомнить, о чём там написано. — Какая книга? — прошептала она, и Фред рассмеялся. Он присел на корточки рядом с ней, и она почувствовала его запах — пот, солнце, лето и что-то такое мужское, от чего у неё закружилась голова. Капли пота скатились с его виска по щеке, остановились на линии челюсти и упали в траву. Он смотрел на неё с улыбкой, и на его лице играли те самые веснушки, которые она изучала целых два часа. — Ты пропустила закат, — сказал он, и она только сейчас заметила, что солнце действительно начало клониться к западу, окрашивая небо в розово-золотые тона. Гермиона перевела взгляд с неба на него и поняла, что не помнит, как солнце сдвинулось с места. — Ты меня загипнотизировал, — сказала она, и в её голосе была честная, наивная искренность, от которой Фред на секунду растерялся. А потом он улыбнулся — не привычной насмешливой улыбкой, а настоящей, тёплой, которая осветила всё его лицо. — Я рад, — сказал он тихо. — Потому что я тоже не отрывался от тебя. Гермиона замерла. — Ты же летал, — сказала она. — Я летал, — согласился он, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку. — Но я видел твой взгляд. И он… он был лучше любого полёта. Она взяла его руку, чувствуя, как его тёплые пальцы обхватывают её ладонь, и позволила ему поднять себя на ноги. Они стояли посреди поляны, и вечернее солнце падало на них, отбрасывая длинные тени на траву. Ветер стих, и даже птицы замолчали, как будто природа тоже хотела сохранить этот момент. Гермиона смотрела на него — на его загорелую кожу, на его веснушки, на его родинки, на каждую текстуру его тела, которую она запомнила за эти два часа как искусство. И она поняла, что это искусство она будет изучать вечность.