This Pendent Heart

ГЛАВА 1. Давным-давно жил-был поэт, пытавшийся испить всю чашу своих сожалений, в надежде, что если они будут течь в его венах, то не смогут захлестнуть его. Он смотрел на луну, которая теряла лепесток за лепестком, как раскрывшаяся роза, плавающая в озере. Вселенная лежала у его ног, и он наблюдал за танцем звезд в космическом пространстве, как свет танцует в воде. Но солнце и космос не имели значения. Обнять луну желал он и раскрыл ей навстречу свои объятия. Он не мог удержать её, луну, что подобно воде, была мягкой и бесформенной. Она поглотила его и он умер от рук поэзии. Желая постичь красоту луны, он нашёл лишь нежно убаюкивающее объятие.*

***

      Факир был несчастен, потому что Ахиру была счастлива. Нет, он не питал иллюзий о том, кем является на самом деле: он знал, что является эгоистичным человеком. Он не был достаточно бескорыстным, чтобы найти удовлетворение в её счастье, найти спокойствие в том факте, что она снова превратилась в уточку. Всё было вполне правильно и хорошо: Принц и Принцесса оставили позади скучную реальность, горожане — кто даже не был сильно вовлечен в сказку Дроссельмеера «Принц и Ворон» — просто забыли весь этот кошмар. Тяжкую ношу воспоминаний была вполне терпимой, во-первых, потому что он знал, что не один — Ахиру разделяла её вместе с ним. Но и это сильно изменилось. Когда Ахиру только вновь стала уткой, конечно же Факир смертельно тосковал по той милой рыжеволосой девушке, которой она была. Но она была и всегда будет той единственной, кто исцелил его, кто спас их всех. «Девушка, утка, — это не имеет значения», — говорил он себе и верил в это, за исключением тех случаев в самые темные часы ночи, когда она засыпала в своём гнездышке из одеял и он пристально и бесцельно смотрел в потолок, преследуемый воспоминаниями о девушке, которой она была, беззаботном смехе, неуклюжих па и всегда, всегда непрерывной болтовне.       Но она всё ещё была Ахиру, и потому он мог жить дальше, смирившись с текущим положением вещей; так говорил он себе, полный решимости, в то время как в сердце поселилась боль, потому что с каждым прожитым днём воспоминания о ней немного меркли, выцветали. И затем, будто его обеспокоенные мысли пробуждали ей, она сонно и вопрошающе крякала из своего гнездышка, и он ворчал на неё, чтобы она возвращалась ко сну, но чувствовал облегчение, его собственные переживания сглаживались: она все ещё была Ахиру и ничто в мире не изменит этого.       Конечно же, как и обещал, он был рядом с ней, и они счастливо проводили бесчисленное количество часов в компании друг друга. Ванная всегда была наполнена водой, чтобы она могла поплавать, если её этого захочется, а его карманы всегда были полны хлеба. Она сидела в застеленной мягким одеялом маленькой корзиночке, стоящей на его столе, и наблюдала за его рукой, пока он работал над историями, которые Дроссельмеер не закончил или безнадежно запутал. Они вместе гуляли, Факир подстраивался под медленное ковыляние Ахиру и часто по вечерам он вслух читал ей, пока пытался найти в других рассказах, книгах и поэмах подсказки об искусстве писателя, чтобы его попытки исправить глупости Дроссельмеера увенчались успехом.       У Факира было не так много опыта в написании рассказов, за исключением превращения сказок в реальность, и потому завершение историй было долгой и утомительной работой. Довольно часто то, что он написал, никак не влияло на реальный мир. Путем проб и ошибок он понял, что претворяющиеся в жизнь сказки требуют не только вложения эмоций и желаний, но и высокого уровня мастерства писателя. Простые и низкокачественные тексты отражали как мало времени он затратил на них, и в таком случае они не впитывали достаточно его намерений и желаний, чтобы воплотиться в жизнь. Вскоре он осознал, что ему необходимо освоить искусство писать, и потому он ушёл из Академии Искусств Кинкан Тауна.       В его жизни появилась новая цель, и балет совершенно не вписывался в неё. Кроме того, он требовал времени, которое он мог бы провести с Ахиру, не говоря уже о том, что животных приводить с собой было нельзя — довольно ироничный запрет, учитывая, что предыдущий учитель и аккомпаниатор были животными. Но конечно же никто об этом не помнил.       Проще говоря, те несколько месяцев, что прошли с того момента как она превратилась обратно в утку, они были неразлучны. Конечно же, она не могла общаться с ним напрямую, но ум и понимание отражались в её глазах, когда он говорил с ней, и часто она нежно крякала или кивала или трясла головой в ответ на его слова. По правде говоря, это было общение наполовину — она понимала всё, что он говорил ей, а он мог понимать лишь крупицы того, что она желала донести до него, но всё же он мог жить дальше, раз она могла. И этого было достаточно.

***

      Харон постепенно свыкся с одержимостью сына его новой питомицей; он не мог понять почему маленькая уточка так много значит для мальчика, но если Факир был счастлив, то Харон не собирался возражать. Конечно же Харон был расстроен, когда Факир внезапно и без видимых причин бросил школу, но так и не смог изменить его решение. Каждый раз, как он заводил об этом речь, мальчик просто отделывался от него ещё до того, как он поднимал эту тему. Внезапно бросить балет после стольких лет тренировок и упорной работы, это просто не укладывалось в голове у Харона. Он больше не понимал, что заставило Факира так поступить. Может, дело в подростковом возрасте. Столкнувшись с упрямством Факира, Харон решил оставить всё как есть, на какое-то время: было очевидно, что Факир не просто лениво слоняется по дому; он был глубоко увлечен каким-то проектом и тратил огромное количество денег на книги. До тех пор пока Факир пытается найти себя в этой жизни, Харон решил не вмешиваться. Какое-то время.

***

      Недели превращались в месяцы, а месяцы — в год, когда Факир наконец начал замечать изменения в поведении Ахиру, столь незначительные, что сначала он списал это на игру своего воображения. Но время шло, и уже не было сомнений, что она всё меньше и меньше реагирует на его слова, пока однажды, одним зимним днём, он не заметил, что она не кивает и не качает головой в ответ на его слова.       Он вернулся домой в плохом настроении, громко и тяжело топая вошел в комнату, бросил на кровать книги, которые принёс с собой.       — Кому вообще могла понадобиться старинная книга по риторике? — гневно вопросил Факир, в то время как Ахиру стремительно уворачивалась от его яростной поступи.       — Чертов идиот, который взял её, наверное даже читать не умеет! И как же мне закончить ту сказку без неё? Я даже не знаю, почему я… — выражал он своё недовольство под аккомпанемент яростного кряканья Ахиру, которое выражало страх от столь бесцеремонного вторжения, её спокойный послеполуденный отдых превратился в хаос. Пока она продолжала крякать, ругаясь на него, он не мог отделаться от чувства, что она реагирует на злость в его голосе, как животные понимают человеческие эмоции на основании тона голоса, а не на основании сказанного. И ужасающее подозрение, что она потеряла возможность понимать человеческую речь, вновь начало закрадываться в его мысли. Он замолчал, остановившись посреди комнаты, на середине предложения, тирада, книга, сказка были забыты. Он медленно опустил руки, вяло, бессильно, а злость породила внезапный, ужасающий страх, что казалось стёр все его мысли.       Но маленькая уточка просто размахивала крылышками, сильно раздражённая его поведением, а потом устроилась в своей корзинке, будто ничего не произошло. Каким-то образом, обыденная чистка пёрышек, привела его в чувство и переполнявший ужас, что грозился поглотить его, превратился в узел в области живота. Он заставил себя взглянуть ей в глаза и сказал самым спокойным голосом, на который был сейчас способен:       — Я знаю, это прозвучит глупо, Ахиру, но мне нужно, чтобы ты кивнула головой, если понимаешь, что я говорю.       Уточка лишь с интересом наклонила голову и пристально посмотрела на него, а потом вернулась к своему занятию. Узел страха стянулся сильнее.       — Это серьезно, идиотка! — в его голосе появилась злость. — Кивни, если понимаешь меня!       Уточка резко крякнула, выбралась из корзинки и раздраженно поковыляла прочь. С растущим в груди отчаянием Факир обратился к ней.       — Подожди! Ахиру, пожалуйста, просто остановись и повернись, если понимаешь меня! Умоляю тебя.       Но несмотря на умоляющие нотки в его голосе, уточка покинула его комнату ни разу не оглянувшись.

***

      Ахиру печально ковыляла прочь от громкого человека, чей крик больно отдавался в ушах. Она знала, что он издает эти звуки потому, что испытывается ужасную боль, но она просто не могла понять почему. Непохоже, что он был ранен: она не заметила следов крови или чего-то подобного. Он хотел чего-то, подумала она, его крики были полны боли, безысходности… и отчаяния, да, это было отчаяние.       Но она не знала, как помочь ему, потому что даже не понимала, что приносит ему боль. Хотя она не могла видеть его в таком состоянии. Всё, что она могла сделать — поковылять прочь и попытаться позвать другого взрослого человека, который жил здесь. В конце концов, он поймет, что произошло, так как он может понимать мальчика и сможет помочь.       Маленькая желтая уточка осмотрела весь дом, но, похоже, мужчины нигде не было. В итоге она решила вернуться в комнату, где она оставила своего кричащего человека. Хотя она и не понимала почему, но чувствовала, что она должна знать его, что должна ощущать будто знает его уже целую вечность, что глубокая связь между ними выковывалась медленно и непросто и потерю которой она просто не пережила бы.       По возвращении она обнаружила, что в его комнате будто прошла битва: повсюду были разбросаны бумаги, книги лежали на полу, бесполезные и отброшенные в сторону, а осколки чернильницы лежали в луже чернил в углу. Утиное перо, которым он всегда писал, лежало в целости и сохранности на столе, как и всегда, когда он не использовал его.       Он сидел в эркере, спиной к ней, смотря на пейзаж за окном, и по какой-то причине ей в голову пришла мысль, что он — рыцарь. Её рыцарь. Это звучало намного лучше, чем «её человек». Она задумалась над этим странным словом, не совсем уверенная, что оно значит или почему она она решила, что оно подходит ему. Но слово, как и парень перед ней, даровало ей ощущение силы, защиты, доброты и «её рыцарь», казалось, так идеально ему подходит, что она больше не могла думать о нём иначе. И ещё, пока он сидел, сгорбившись, у окна, в его позе не было силы, защиты или даже доброты, только лишь сломленность просматривалась в каждой линии тела. И несмотря на это она знала, что в нём жили все эти качества, и только лишь ждали возможности показаться.       И вновь Ахиру ощутила ноющее чувство, которое сопровождало её неделями, даже месяцами, что она забывает что-то важное, являющееся для неё буквально целым миром, но это было так давно… Она должна была знать о нём намного больше того простого факта, что он кормит и заботится о ней. Она должна была помнить, что он значит для неё намного больше, но как бы она не старалась, но мысли утекали, неясные, бесформенные, как туман на озере.       Подковыляв ближе к нему, Ахиру заметила дорожки тихих слез, катившихся по его лицу, пока он бездумно смотрел на своё нечеткое отражение в стекле. Это выражение — слезы, поникшие плечи — вызвали в ней непростое чувство, будто она уже видела это раньше, но никак не могла этого вспомнить.       Она желала помочь ему, облегчить его страдания, что бы ни было их причиной. Но всё, что она могла сделать — запрыгнуть на подоконник эркера, а затем на его колени. Ахиру взглянула на него глазами полными сострадания и попыталась подбодрить его изо всех своих сил.

***

      Факир взглянул на маленькую уточку, которая каким-то образом вернулась к нему и смотрела на него глазами, полными слёз. Он вспомнил момент, когда пришел к пруду недалеко от кузницы, полный отчаяния из-за того, что не смог защитить принца, что оказался недостоин Лоэнгрина, меча Харона. Она видела его в самые худшие моменты, когда падать ниже ему было уже некуда и никогда не думала о нём плохо, несмотря на эту слабость.       — Ты видишь меня в самом ужасном состоянии, — прошептал он, вторя своим словам из того воспоминания. Он почувствовал, как кольнуло груди от этих слов, которые как он знал, Ахиру скорее всего ни вспомнит, ни поймет.       В её отсутствие, после того как его просьбы к ней не увенчались успехом, он очень долго пытался успокоиться, понять, что же происходит. И ответ, который пришел ему в голову, был прост и ужасен. Она обратилась уткой, но лишь внешне, после того, как отдала последний осколок сердца Принца, и с тех пор процесс продолжается, полностью превращая её в обычную утку. Животные, даже самые разумные, не могут понимать сложную человеческую речь, лишь осознают отдельные её фрагменты. И утки, скорее всего, не обладают долговременной памятью, как у людей. Все сложные воспоминания, которые сформировались пока она была Принцессой Тютю и Ахиру, должно быть медленно исчезают из её памяти, и вскоре останутся лишь самые базовые и простые.       Это было болезненно очевидно, стоило лишь немного подумать. Сейчас он вспомнил, что вскоре после того как она снова стала уткой, они ходили к её пруду. Иногда, пока она плавала, он танцевал на берегу, и каждый раз она выходила из воды и присоединялась к нему. Каким-то образом ей удавалось сделать пируэт даже на перепончатых лапках. И каждый раз он испытывал благоговение и восхищение её грациозностью, хотя когда она была человеком эти слова могли относиться лишь к балету Принцессы Тютю, а не Ахиру. Но он не мог вспомнить, когда они последний раз танцевали вместе. Последние несколько раз она медленно плавала неподалеку, с интересом наблюдая за ним, но так и не приблизившись к берегу. Тогда он думал, что она, возможно, устала или просто потеряла интерес к балету. Он точно потерял, и так как прошло около полугода с тех пор, как он покинул Академию, больше не было необходимости ежедневно практиковаться по несколько часов, чтобы поддерживать форму. Так как она все реже и реже принимала участие, он позволил их внезапным па-де-де подойти к концу, даже не подумав, что это может означать, что Ахиру, которая всем сердцем обожала балет всё то время, что он знал её, больше не хотела танцевать.       Как он мог не заметить, что все навыки, которые она приобрела будучи девочкой, исчезли? Как? Как он мог так подвести её? Он должен был заметить, должен был сделать что-нибудь, пока не стало слишком поздно, пока… И правда поразила его, будто ударила под дых: она больше не была Ахиру, а стала простой обычной уткой. Её человеческая личность исчезла.       Именно тогда вспышку его ярости приняли на себя книги и написанные им рассказы. Всё было бесполезно. Всё было бесполезно, если Ахиру так же забыла их битву с Вороном, их борьбу, их отчаяние и надежду, если она забыла его, если он потерял её. Он был разъярен несправедливостью жизни, что уготовила ему лишь потери. Неужели этому не будет конца? Он уже потерял родителей по вине Ворона. Он уже потерял принца, которому поклялся в верности, поклялся защищать любой ценой. Хотя история Мифо получила счастливый конец, разве он не потерял самого близкого друга, отдав его истории Дроссельмеера, потому что сказочный принц не может существовать в обычной реальности? Разве он уже не научился мастерски терять, теряя всё больше, теряя всё быстрее? Вот о чем он с горечью думал**.       Но когда ярость его прошла, осталось лишь сожаление. Он не знал, как долго сидит у окна, бесцельно глядя на окружающий мир, когда из этого состояния его внезапно не вывело маленькое существо, устроившееся в его руках, и он взглянул в голубые глаза Ахиру, полные беспокойства. Он смотрела на него столь внимательно, что он видел отражение собственных слез в её глазах.       Она определенно должна помнить что-нибудь о нём, что-то о себе, раз смотрит на него с таким беспокойством. Он зарылся носом в её перышки, нежно держа её в руках.

***

      Несколько недель спустя всё стало ещё хуже. Факир замечал, что Ахиру стала чахнуть от жизни в доме и часто заставал её, смотрящей в окно на стаи гусей и уток, летящих в небе, которые возвращались весной. Она даже перестала полностью съедать свою еду. Он полагал, что это вполне естественно, так как она была дикой уткой, а не одомашненной. Она провела большую часть своей жизни на пруду в лесу, а не во дворе при доме.       Это разбивало его сердце, но когда весна вступила в свои права и погода улучшилась, он отправился с ней на прогулку к пруду и остановился на берегу. Встав перед ней на колено, он взглянул её в глаза и грустным, слегка дрожащим голосом сказал:       — Ахиру, ты свободна. А затем ушёл, ни разу не оглянувшись.       Пока она смотрела, как фигурка её рыцаря становится всё меньше и меньше, маленькая уточка хотела последовать за ним. Он много значил для неё, хотя она и не могла вспомнить почему. Но лишь мысль о том, что она будет заперта в четырех стенах того дома, заставляла её чувствовать себя в ловушке, и она не думала, что сможет это выдержать. Она чувствовала себя вялой, когда она могла плавать лишь в ванной, фарфоровые бока которой вмещали не так много воды, будто лужа, что будто истязала её призраком свободы. Она бы погибла, если бы ей пришлось оставаться там ещё какое-то время.       И всё же она чувствовала, как сердце её дрожит с каждым шагом её рыцаря, уходящего вдаль.

***

      Факир приходил к пруду Ахиру каждый день, сидел на мостках с рассвета до поздних сумерек с блокнотом на коленях, наблюдая за Ахиру, которая плавала рядом с опорами мостков, будто желая быть ближе к нему. Он проводил с ней всё своё время. Но сейчас каждый час, каждая минута, каждая секунда, которую они проводили вместе, была омрачена пониманием, что она скорее всего больше не помнит его и она определенно не понимала его, как и он её. Он ощущал себя так, будто пытается любить воспоминания о той Ахиру, которой больше нет. И всё же что-то от девушки, которую он знал когда-то, должно было сохраниться. Где-то в глубине её, определенно, похоронено маленькое воспоминание о нём, не так ли?       Со своей стороны Ахиру была переполнена такой радостью, которую даже выразить не могла, когда увидела, что её рыцарь вернулся на следующий день, и на следующий, и днём позже. Она радостно крякала и проделывала восторженные пируэты в воде. Она боялась, что он оставил её, но сейчас она упрекала себя за то, что сомневалась в нём. Каким-то образом, она чувствовала, что должна была знать, не думать, а знать, что он не нарушит своё обещание. Но какое обещание? Он ей что-то обещал? Она не могла вспомнить…

***

      Сейчас Факир, полный отчаяния, писал, пытаясь снова превратить Ахиру в девушку. Но все же он чувствовал ужасное противоречие относительно этого. Если она снова станет девушкой, вспомнит ли она время, проведенное в теле утки? Или эта часть воспоминаний будет безвозвратно утрачена? Вспомнит ли она его, если снова станет человеком? Будет ли она той же самой Ахиру, которую он знал, такой же неугомонной девушкой, которая поддерживала его, или же станет кем-то совершенно другим?       Или же стоит оставить всё как есть? Хочет ли она снова быть девушкой, если даже не помнит, что была таковой? Может ли он вернуть её воспоминания? Есть ли у него такое право? Справедливо ли просить её вновь переживать болезненные воспоминания о прошлом? Воспоминания о том, что ей пришлось потерять любовь, пожертвовать любым шансом обрести её? Могут ли все счастливые воспоминания компенсировать всю эту боль? И так как он был озадачен этими сомнениями, несмотря на то, сколько страниц он исписал, сколь увлеченно писал, слова не претворялись в жизнь. Они оставались лишь символами на бумаге.

***

      Харон заметил уныние, что стало окружать его сына с тех пор как его питомец стал чахнуть, и он отпустил её в пруд. Факир проводил там слишком много времени. Такая одержимость явно была нездоровой. Что вообще происходило с мальчиком?       Это же была всего лишь утка. Харон был растерян. Всё же Факир больше не ребенок и скорее всего рассердится, если посчитает, что он вторгается в его жизнь. Уже не в первый раз в своей жизни Харон не мог решить, как же ему поступить.

***

      Однажды вечером, когда он возвращался с пруда Ахиру после заката, мрачный как и всегда, Факир столкнулся с качающейся фигурой, что шаталась по пустым ночным улицам Кинкан Тауна. Когда он помог пожилой женщине подняться, то заметил, что она продолжала широко улыбаться, несмотря на то, что была сбита с ног.       Внезапно, хотя он и понимал, что это неразумно, он разгневался на неё. Он был погружён в жалость к самому себе и безнадежность, в горечь по длани Судьбы, что нависла над ним и которую он не мог отвести, несмотря на способность претворять сказки в реальность. Он терял друга, не мог отвратить судьбу, что несла существование в виде живого трупа.       Он глупо полагал, что Дроссельмеер уготовил Ахиру лишь потерю человеческого облика, если она отдаст последний осколок сердца, но всё оказалось намного хуже. Она исчезала, не мгновенно, не во вспышке света, а медленно, день за днём, девушка, которую он знал, растворялась. Да как мог мир оставаться неизменным, как мог кто-либо, как могла эта женщина быть счастлива, когда всё его существо наполняло такое отчаяние, что он чувствовал, как его боль затмевает даже солнце?       Именно поэтому, со злыми нотками в голосе, он проворчал:       — Почему, черт возьми, ты улыбаешься?       Этот вопрос вызвал у женщины смешок, а её изможденное лицо и пустые глаза не соответствовали её улыбке. Она невнятно ответила:       — Потому шо я избавилась от всех своих сошалений. Её ответ сопровождался икотой и ещё одной глупой ухмылкой.       Услышав её слова, он почувствовал, как вся его злость превратилась в сильную зависть. Эта женщина получила всё, чего он желал. Схватив её за плечи и поставив на ноги, он требовательно спросил:       — Как?       В ответ она рассеянно указала себе за спину, а затем резко вырвалась из его рук и неспешной покачивающейся походкой продолжила свой путь.       Факир последовал в указанном ей направлении и в конце тихой улицы нашел здание, свет из окон которого лился на мостовую. Он слышал доносившийся оттуда шум. На обветшалой деревянной табличке было написано «Таверна Лета».       «Лета», — подумал Факир, — «река забвения». Посчитав это добрым предзнаменованием, он вошёл и присоединился к выпивающим мужчинам и женщинам. Всё же он всегда был всего лишь бесполезным трусом.

***

* Краткое описание смерти китайского поэта Ли Бо ** Парафраз поэмы Элизабет Бишоп "One Art"