This Pendent Heart

ГЛАВА 2. Давным-давно жила одна танцовщица, которая любила принца. Или принц, который любил танцовщицу. Она была прекрасна как цветок граната – необыкновенное малиновое чудо среди темных гладких листьев. Она пела, когда разъяренный король хоронил её заживо за то, что она подарила свою любовь его сыну. Не в силах ей помочь, принц плакал, закрыв лицо руками.*

***

      — Ваше Величество, — охранник поклонился и отступил на шаг, когда принц кивнул ему. Мифо преодолел последнюю винтовую лестницу в самой высокой башне Нового лебединого замка в полном одиночестве**. Когда он вышел на парапет, то был ослеплен светом солнца.       Замок был подобен прекрасной белой птице, которая готова взмыть в воздух в любой момент. Легкие дуновения ветра овевали площадку на вершине башни, развевая плащ за спиной принца, поигрывая бледными локонами волос, пока он обозревал своё королевство: землю, расстилающуюся перед ним, пологие холмы и поля, лесные массивы, пейзаж полный красоты и безмятежности.       Всё это было подобно невероятному сну, весь этот мир и покой. Он так долго сражался с Вороном, путешествовал по бесплодным землям и страдал, проводил всё время в поисках и изысканиях, с тех самых пор как поставил перед собой задачу сразиться с Монстром Вороном, и в итоге потерял своё сердце и самого себя. Задолго до того, как он оказался в Кинкан Тауне, он уже сражался с Вороном бесконечное количество лет.       Но если королевство казалось сном, который был слишком хорош, чтобы быть правдой, все его воспоминания были подобны кошмарам, бессвязным, темным и пугающим. Неужели это и правда был он, с сердцем ворона и столь гнусный? Неужели он и правда желал поглощать сердца других и приводить их в такое же отчаяние, в которое однажды вверг его Ворон? Несомненно, это были чьи-то другие руки, что желали навредить Рейчел и остальным. Несомненно, это были чьи-то чужие губы, которые разрывали Ру на кусочки жестокими словами. Несомненно, это чьё-то чужое сердце желало поглотить другие.       Часть его всё ещё содрогалась от этих мыслей, неспособная примириться с его деяниями, так же как и тогда, когда последние фрагменты его сердца были освобождены из ворот Кинкан Тауна и увидели, во что он превратился: ворон, притворяющийся принцем. Он пал так низко, что поначалу его собственное сердце не признало его, изменился так сильно, что отделенные фрагменты его сердца отвергли его.       И какие же темные сны ему снились до сих пор! Все его тело содрогнулось в столь теплое время года. Он помнил, в своих снах, яркое ощущение вороньих крыльев вместо рук, бесконечное количество сердец, отданных ему, отчего он проснулся в страхе. Полный желания получить их. Всё это настолько сильно захватило его, что он едва ли мог справиться с этим. Только мирное дыхание и нежелание разбудить её смогли удержать его, смогли вырвать его из темных лабиринтов памяти и усмирить его дрожание.       Наслаждаясь этим, полным идиллии, пейзажем, он думал о том, что является единственным темным существом в этой полной света стране. Не распространиться ли влияние ворона на его реальность, столь первозданную и чистую, каким когда-то был и он сам? Сможет ли он одолеть кровь ворона, изменить своё сердце и вновь сделать его таким, каким оно было много лет назад?       Он услышал шорох шёлка за своей спиной, обернулся и увидел Ру, которая выходила из башни, прикрыв глаза рукой, чтобы защитить глаза от солнца.       — Мифо? Твои придворные крайне взволнованы без своего принца.       В её голосе были вопросительные нотки, а ещё он не мог видеть её глаза, что взволновало его. Хотел бы он знать, что же она увидела, когда взглянула на него: видела ли она проблески сломанной куклы, которой он был когда-то, под присмотром её и Факира, или же ворона, что издевался над ней? Могла ли она заметить, что монстр всё ещё прятался в нём?       Хотел бы он иметь возможность отбросить, сомнения, страхи, ужас воспоминаний и всего, что связано с ним, так глубоко, что даже не смог бы найти их. Когда он смотрел на неё, то был рад, что солнце находилось за его спиной, его лицо было скрыто от неё; проще было спрятаться за словами, чем за выражением глаз.       — Не окажете ли мне честь, моя принцесса? — спросил он её, предлагая ей руку в своей обычной элегантной манере принца.       Ру задержала свой взор на нём, и на мгновение он испугался, что он смогла каким-то образом узнать о всех страхах, что заполняли его разум, что возможно во все эти ночи она была рядом с ним и не спала. Но затем она лишь взяла его под руку, и они спустились вниз по винтовой лестнице, и ни один не нарушил повисшей между ними тишины.

***

      Судя по столь сильной боли в голове, Факир задался вопросом, не провел ли он всю ночь ударяя головой о стену спальни вместо того, чтобы спать. Он зарылся в одеяло, благодарный за то, что Харон ещё не пришёл будить его. Кровать ощущалась странно жесткой и не комфортной, но так как его это волновало меньше всего в данный момент, он просто вновь уснул.       Спустя время он вновь проснулся, боль немного поутихла, и уловил какую-то вонь, которая казалась исходила отовсюду. Он открыл подернутый пеленой глаз, отбросил темно-синюю ткань, что укрывала его, и понял, что лежит на мешке с мусором. Мухи лениво жужжали вокруг него, и москиты роились вокруг грязной лужи слева от него. Это была наиболее полная картина нищего, которую он только мог себе представить. Как оказалось, он так и не вернулся домой прошлой ночью, вместо этого он лежал в темной улочке среди мусора.       И пока он лежал там, раздумывая, что же ему следует делать – что-либо больше, чем лежать в оцепенении требовало слишком много усилий – из-за парочки визжащих гарпий его голова вновь разболелась. Он отступил дальше в темноту аллеи и наблюдал, как приближаются две девочки в форме Академии Кинкан Тауна, громко и оживленно болтая. Они выглядели странно знакомыми, одна с темно-розовыми волосами, вторая – блондинка. Они казались слишком большими, при этом их фигуры были размыты, будто он смотрел на них с большого расстояния. К тому складывалось ощущение, будто между ними не хватало ещё одного человека. Точно, они — старые друзья Ахиру, не так ли?       — Эй, что это? — спросила розоволосая, обнаружив темно-синюю ткань, которую Факир отбросил на главную улицу – как он понял, его футболку, когда она подняла и встряхнула её.       — Ого! — радостно воскликнула вторая, изучая предмет одежды. Её голос отдавался в голове намного большей болью. — Наверное здесь была ужасная битва! Надеюсь никто сильно не покалечился! — прозвучало это так, будто она была бы рада такому проявлению насилия.       — В кармане что-то есть! — ответила розоволосая. — Фу, это похоже на кучу мусора, — сказала она, порывшись в кармане и извлекая комок смятых бумаг. — И оно воняет. Разозлившись на их самонадеянное поведение при обыске его вещей, Факир выбежал и выхватил бумаги из нахальных рук девушки. Но когда он было открыл рот, чтобы словесно разорвать их на части, вместо слов из его горла вырвались лишь хриплые нечеловеческие звуки. И в следующее мгновение Факир осознал, что всё совсем не так как должно быть.       — А-а-а! — закричала розоволосая, поспешно отступая. — Оно укусило меня!       — О нет! Уверена, ты не подхватишь какую-нибудь ужасную болезнь! Ты хорошо себя чувствуешь? Может ты простудилась? — вопрошала её подруга, следуя за ней.       Когда эти две идиотки ушли, возможно он сможет понять, что же происходит. Голова всё ещё ужасно болела, и попытка разобраться с их проделками не улучшила ситуацию. Факир поднял руки к лицу и не смог сосчитать пальцы на руках. Его зрение прояснилось, в то время как его разум всё ещё был затуманен. Каким-то образом, несмотря на оцепенение от шока, он смог встать у грязной лужи, частично ожидающий подобного и совершенно напуганный отражением, что молчаливо взирало на него. Вместо человеческой фигуры, в грязной воде отражалась маленький темно-серый селезень с черными лапками и клювом. Это было без сомнений его собственное отражение – перья на его голове отчасти напоминали его человеческие волосы, его постоянно нахмуренные брови были теми же, что и раньше, и взгляд его зеленых глаз был таким же высокомерным как всегда, хотя сейчас он был затуманен нарастающей паникой. Он отшатнулся от своего отражения, шокированный увиденным, и со всем изяществом, присущим падению на середине прыжка, оказался на земле. «Как…?» — единственная связанная мысль, которая мелькнула в его мозгу в эти несколько мгновений. Неужели ещё одна сказка? Дроссельмейер вновь вернулся из мертвых, чтобы мстить и разрушать? Неужели Факир, как и Ахиру, всё это время был селезнем и лишь сейчас обрёл свой истинный облик? Осознав, что истерия и безумие вползают в его мысли, Факир обуздал чувство паники и поспешил к комку смятой бумаги, который ему удалось перехватить у розоволосой гарпии, в надежде найти подсказку. Аккуратно разворачивая кусочки бумаги, он понял, что это всего лишь грязные бумажные салфетки и едва не выкинул их от отвращения, но вдруг заметил, что все они покрыты его собственными записями. Даже почерк отражал степень его опьянения во время их написания. Его обычно маленькие и плохо читаемые записи хаотично располагались на странице, линии даже близко не были прямыми и размер букв менялся в середине слов. Здесь было много пьяных бредней, несколько неразборчивых записей и единственное, что достигло его сознания — это набор фраз. Начало предложения он обнаружил на третьей салфетке: «Он не хотел её потерять», другая часть предложения исчезла в хаосе, несколько раз перечеркнутая и окруженная пометками. Факир всмотрелся в слова и предположил, что в одной из пометок было написано «её человечность», но это вполне могло быть и «глупость». И за ними следовала почти страница размышлений о том, как одиноко на озере, и о воспоминаниях, составляющих концентрические круги дуба. И в тот момент, когда Факир едва не отбросил её, как не стоящую времени, другая фраза попалась ему на глаза: «И он решил отдать свою человечность ей». Он не знал, сколь долго всматривался в неё. Так вот что произошло? Ахиру стала человеком и такова цена? Факир в удивлении отдернул руку с бумагой от лица. Внезапно появилось ощущение, что его лицо растворяется от нестерпимой жары. Он поднял руку к глазам в безуспешной попытке защититься от проклятого солнца и открыл один глаз. Его рука. Он поднес её ещё ближе к своим глазам и пристально посмотрел на каждый палец, как будто никогда их раньше не видел. Всё это было лишь сном. Он попытался осмотреться, но остановился, как голову охватила боль от резкого движения. Повернувшись медленнее, он обнаружил, что лежит на куче пакетов с мусором в переулке; от него исходил запах просроченного пива, сладостей, дыма и мусора, в котором он утопал. Что ж, эта часть сна, по крайней мере, была правдивой.       Рука, на которой он лежал всю ночь, онемела; он высвободил её из-под своего тела, на лице появилась гримаса от колющего ощущения, прокатившегося по руке. В кулаке было что-то зажато — комок грязных салфеток. Его сердце забилось быстрее. Он осторожно раскрыл кусочки бумаги, аккуратно их разгладил. Но никакой написанной под воздействием алкоголя истории, которая изменила бы его или Ахиру, на них не было. Это тоже была часть его опьяненного и сонного воображения.       Вместо этого на каждом клочке бумаги будто детской рукой было нацарапано одно и тоже слово.       «Ахиру», — прочитал он, и повторялось оно снова и снова, и снова.       Странно разочарованный, он, шатаясь, вышел из темного переулка и, спотыкаясь, направился домой, пренебрежительно игнорируя взгляды неодобрения со стороны свидетелей его довольно потрепанного вида. Да что они вообще могли значить для него?

***

* основано на индийской легенде об Анаркали — обитательницы гарема падишаха империи Великих Моголов Акбара и возлюбленной его сына Салима, будущего падишаха Джихангира. ** за основу взят Замок Нойшванштайн — романтический замок баварского короля Людвига II около городка Фюссен и замка Хоэншвангау в юго-западной Баварии, недалеко от австрийской границы. Одно из самых популярных среди туристов мест на юге Германии.