This Pendent Heart

ГЛАВА 3 Давным-давно жил человек, который посредством магии, примененной его возлюбленной, был превращен в осла. Лишь съев лепестки роз, он мог вернуть себе человеческий облик. Но даже став животным, он сохранил разум и эмоции человека и, разозлившись на возлюбленную, отверг её предложение преподнести цветы, что исцелят его. Не знающий о его дилемме житель города решил, что это самый обычный осёл и не разрешал такому простому животному объедаться розами, вместо этого он кормил его сеном, как и других ослов. В конце концов, благодаря помощи богини и поглощая охапки розовых и темно-красных роз, он вернул свой человеческий облик, и совершенно позабыл о своей возлюбленной.* До этого момента Факир лишь работал над историями Дроссельмеера и не написал ни одной своей собственной. У него никогда не было необходимости или желания сделать это, и потому он считал себя дураком. Ведь именно сейчас, когда нужда в новой истории была столь велика, у него не было ни малейшего понятия, с чего же начать. Он не привык обращаться за помощью к другим людям, он столь долго оберегал Мифо от остального мира в одиночку, что совершенно забыл об этом, пока Ахиру не ворвалась в его жизнь. Возможно именно поэтому он не разу вспомнил об Аотоа.       Головная боль утихла, но настроение Факира всё ещё было скверным, и стало ещё хуже, когда ему не удалось найти любителя книг на его обычном месте в библиотеке. В конце концов, вспомнив о тщательно воссозданном святилище, посвященном Дроссельмееру, Факир направился к дому Аотоа. На уже починенной двери сохранились зарубки от полных отчаяния ударов топора. Он постучал, и дверь отворил Аотоа, на лице которого было написано сильнейшее удивление. Все остальные уже обо всём забыли, неужели и он тоже?       Когда Факир вошел, то увидел, что комната была восстановлена, ни единого напоминания о прошлой жестокости не сохранилось и, хотя сейчас был полдень, в ней царил неестественный полумрак, характерный для комнаты без окон. Свечи, зажженные для этой цели, едва разгоняли тьму, что окутывала столь ревностно охраняемые книжные шкафы. Смотря на точное воспроизведение копии кабинета Дроссельмеера, Факир знал, что Аотоа просто не мог забыть всё произошедшее.       И потому, стоя перед ним в его доме, Факир начал путано объяснять, что же привело его сюда. Удивление на лице Аотоа сменилось недоверием.       — Это всего лишь утка. И как я должен, что с этим не так?       — С ней, — резко поправил его Факир, не сдерживая своей злости, да и не желая это делать. — Ты вообще меня слушал? Она — Ахиру, она — Принцесса Тютю. История завершилась, но она стала исчезать — она больше не понимает ни слова, и даже забыла как танцевать.       Но Аотоа лишь продолжал смотреть на Факира, будто тот совершенно сошёл с ума.       — Конечно же забыла! Она утка. Сколько уток ты знаешь, которые настолько умны, чтобы понимать человеческую речь?       — Не смей называть её тупой, — внезапно закричал Факир, не уверенный когда или почему так произошло, но его руки сжимали рубашку парня и готовы были уничтожить любого, говорящего гадости об Ахиру, что уже ранее срывались с его собственных уст десятки раз. Аотоа испепеляюще посмотрел на него, всеми силами игнорируя угрозу в глазах Факира.       — Ты упускаешь одну важную деталь. Которая состоит в том, что она вернулась к тому самому состоянию, в котором находилась в тот момент, когда её затянуло в сказку.       Факир отпустил Аотоа.       — Это я и сам понял, — смиренно ответил Факир, пальцы вытянутых вдоль тела рук сжались в кулаки.       — И зачем тогда ты явился? — требовательно спросил парень, вскину вверх руки в сильнейшем раздражении.       — Я хочу написать сказку.

***

      Держа кусочек хлеба в руке, Факир сидел на берегу пруда пока Ахиру энергично клевала свежеиспеченную булочку, которую он купил по пути. В его глазах она была человеком, и потому он просто не мог принести ей черствый хлеб или позволить есть с земли. Он облокотился на ствол дерева, его клонило в сон, и лишь чувство, как Ахиру клюёт хлеб с его руки, внезапные касания ладони её перышками и легкий бриз не давали ему уснуть.       В глазах Харона было столько разочарования, когда он столкнулся с ним после того, как не вернулся домой прошлой ночью. И всё же он не мог заставить себя волноваться по этому поводу…       Внезапно Ахиру перестала клевать хлеб, что отвлекло его от столь мрачных мыслей. Он открыл глаза, и увидел своё отражение в её голубых глазах – она замерла и пристально смотрела на него.       В это мгновение в нём не было ни грамма сомнений, что перед ним утка, которой она была, и это выражение на её лице, означавшее, что вкусный хлеб совершенно позабыт. Уголки рта против его воли сложились в бледное подобие улыбки. Что может значит это выражение озабоченности, исходящее от неё, неужели она сохранила частичку себя, то, что делало её Ахиру? Возможно она потеряла память и человечность, но глубоко внутри она оставалась Ахиру. Это давало надежду.       — Дурочка. Просто ешь.       Конечно же она не ответила раздраженным кряканьем, которое последовало бы на эти слова, если бы они были произнесены им вскоре после её обратного превращения в утку. В этом не было никаких сомнений; она полностью потеряла способность понимать человеческую речь, с каждым прошедшим днём, каждым мгновением опыт и умения девушки по имени Ахиру исчезали. Но он понял, что неспособен пасть в ту же пучину отчаяния, как и в тот день, когда он наконец понял, что происходит с Ахиру. А всё из-за того сна. Он даровал ему совершенно абсурдную надежду. Он думал об этом именно в таком ключе, сон напоминал ему саму Ахиру. Большая часть была полна полнейшего бреда, но единственные вразумительные слова из этого сна преследовали его: И он решил отдать свою человечность ей. Он не мог подобрать слова даже в своей собственной голове, они появились лишь на бумаге. Эта идея посетила его как едва уловимый дымок от сигареты, но какая-то часть его теперь знала, что как-то, где-то есть выход.       Заметив, что его настроение немного улучшилось, Ахиру вновь стала клевать, хотя и намного медленнее и печальнее, продолжая думать о нём. Её рыцарь. В её неясных воспоминаниях – слишком неясных, чтобы называть их воспоминаниями, скорее это было чувство — что он был рыцарем, захватившим все её мысли, и она не могла думать о нём иначе. В его глазах в последнее время поселилась пустота. Всегда ли у него был такой пустой взгляд? Полный такого отчаяния? Она не была уверена: ответы на её вопросы казалось находятся вне пределов её досягаемости, потерянные в тумане воспоминаний, которые она не могла постичь. У неё было ощущение, что он должен быть более… несдержанным, вспыльчивым? саркастичным или жестким, или даже жестоким, но не совершенно потерявшим всякую надежду. Но в последнее время дела шли немного лучше; он не выглядел уже таким измученным. А ещё, несмотря на это кажущееся улучшение, она не могла избавиться от чувства, что казалось угнездилось в её сердце. Съев всё до последней крошки, Ахиру украдкой взглянула на него, направилась к камышам на краю пруда и вошла в воду. Ахиру-девушка обладала изяществом слона в посудной лавке, в то время как Ахиру-птичка была невыразимо грациозна. Она плыла по поверхности пруда с элегантностью балерины, исполняющей глиссаде**. Если бы он не знал об обратном, то никогда даже представить не смог, что её лапки неустанно двигались, создавая иллюзию легкости и изящества, когда она плыла по воде. Он смотрел на неё, а мысли его были далеки. Наблюдая за её арабесками в воде, Факир задумался, может ли он разбить своё сердце на кусочки, как это удалось Мифо. Ей просто необходимо человеческое сердце, как и сказал Аотоа. Сможет ли его сердце оказать такой же эффект, как и сердце Мифо? И имеет ли значение, что извлечение сердец было запретной силой? Эту идею даже дурацкой не назовёшь. Но иногда даже совершенно дурацкие идеи бывают единственной надеждой. Было полнейшей глупостью со стороны Принцессы Тютю возвращать Принцу его сердце, зная, что она исчезнет и потеряет его любовь, и было совершенно глупо со стороны Факира противостоять не только Ворону, но и Дроссельмееру, используя для этого лишь перо, а не меч. И всё же это принесло свои плоды. Слова из его сна, мысль отдать свою человечность ей, преследовали его. Он не мог избавиться от них, даже если бы захотел, его мысли будто двигались по кругу и возвращались к одной и той же идее, той же самой глупой надежде. Полнейшая глупость. Возможно, ему всё же удастся остановить исчезновение воспоминаний Ахиру. Возможно, ему всё же удастся снова превратить её в девушку. Его взгляд всё ещё был направлен на маленькую жёлтую уточку, плавающую в воде. В это мгновение, будто узнав о чём он думает, взгляд Ахиру встретился с его. Дурное предчувствие расправило свои крылья в её сердце. *** В тот же вечер одинокий огонёк от настольной лампы Факира отражался в окне, лишь сгущая, а не разгоняя тьму, что окружала его. Поздно ночью он проснулся, полностью придя к осознанию последствий того, что собирался сделать. Через призму собственного сочинительства, он осознал, что слова не могут быть вплетены в прекрасную ткань сказок просто так. Он вычитал эту столь точную идею в одной книге, которую взял в библиотеку, в надежде что она сможет научить его писать и соответственно превращаться сказки в реальность:       « Мир заключил контракт с дьяволом; у него не было выбора. Это соглашение, которым связаны… все. Условия просты: хочешь жить — должен умереть; ты можешь обладать горами и ручьями, не имея пространства, а пространство — это красота, вышедшая замуж за слепого. Слепой есть Свобода или Время, и его всегда сопровождает Великая собака по имени Смерть. Мир возник после подписания этого контракта… Один поэт писал: “Сила, текущая по стеблю, заставляет цветок расцвести/ Заставляет листья зеленеть”. Вот и всё, что нам известно»*** Проще говоря, ты не можешь получить что-либо просто так, за всё надо платить, таков баланс вещей. И именно поэтому претворение сказок в жизнь является столь опасным, поэтому детская попытка Факира победит Монстра Ворона привела к смерти его родителей. Простая, счастливая сказка никогда не воплотиться в жизнь легко и просто. Жертвы, боль и страдания были необходимы для того, чтобы стал возможен счастливый финал. И вороны появились подобно ужасному нашествию саранчи, их клювы, подобно ножницам, вспарывали его плоть, в то время как в его ушах стояли крики, его и его родителей. Они силой извлекли фунт плоти, которую он не смог заплатить, в обмен на славное и счастливое окончание его детских каракулей. В итоге цена была уплачен, столь многое потеряно и ничего не достигнуто. Конечно же, этот конкретный аспект воплощения сказок не остановил Дроссельмеера. Этот дряхлый старый дурак был так увлечён трагедией, что ему доставляло удовольствие платить цену даже большую, чем всё, что он могу получить взамен. Он спокойно жертвовал жизнями других, чтобы продвигать свои истории вперёд. Так какова жертва, какова цена возвращения Ахиру? Факир рассеянно постучал кончиком утиного пера по столу, полностью поглощённый своими мыслями. Как же ему следует писать? Конечно, сила Дроссельмеера поспособствовала трансформации, но на самом деле Ахиру превращал в человека медальон Принцессы Тютю. И медальон этот был не больше и не меньше, чем сердцем Принца, его собственной человечностью. Слова Аотоа эхом отдавались в его мозгу. Так это был он? Тот же ответ, который занимал все его мысли и наполнял смутным беспокойство с той самой ночи, когда ему приснился тот сон. Будет ли так всё просто, и он отдаст свою человечность, чтобы она обрела свою ещё раз? Но даже когда в первый раз он облачил в слова эту обманчиво простую идею, даже просто в своих мыслях, все прежние сомнения вернулись. Имеет ли он право играть с её жизнью? Откуда ему знать, счастлива ли она в облике утки или нет? Он вспомнил обеспокоенный взгляд её голубых глаз этим утром. Каждый раз и в каждой истории Принцесса Тютю теряла всё, радостно отдавая ради блага других, но не своего собственного. Не пора ли кому-либо принести жертву ради неё? Ничто не могло поколебать его, не было никаких исходов, что заставили бы его остановиться. Аотоа знает где найти манускрипт и позаботиться о нём, будет охранять его как никто другой, по одной лишь причине – ранее он принадлежал Дроссельмееру. По правде сказать, сейчас в его жизни не было ничего, чего бы он не пожелал отдать ради неё. И он вытащил чистый лист бумаги, опустил кончик пера в чернильницу и поднял перо, чтобы написать историю. Историю о рыцаре, который пожертвовал собой, разделил себя надвое, отделил свою человечность и поместил её в камень, воплощение своего сожаления, цвета своего сердца, всё ради принцессы, о которой в этом мире помнил лишь он один. Принцессы, которой он поклялся быть рядом до конца своей жизни. Он исполнит её сокровенное желание, что бы она не пожелала сделать с его человечностью, выбор будет за ней. И вот, Рыцарь, Рассечённый Надвое, отдал своё, заключённое в медальон сердце ей, Принцессе, Позабытой Всеми.****

***

*По мотивам рассказа Апулея о Люции в «Золотом осле» **Глиссаде: скользящий шаг, начинающийся с пятой позиции, открывающийся во вторую позицию и завершающийся в пятой. Его можно выполнять на полу или использовать в качестве низкого прыжка. *** Из книги Энни Диллард "Пилигрим в Тинкер-крик". **** "Pendant Heart" основано на некоторых любимых строках автора из "Потерянного рая" Милтона: И рядом — мир повис на золотой Цепи, подобный крохотной звезде В сравнении с Луной. (Перевод Арк.Штейнберга под редакцией С.Шервинского) Эти строки также являются основой названия данной истории. Автор не могла выбрать между “pendent” (кулон/медальон) и “pendant” (подвешенный), так как хотела, чтобы название заключало в себе оба значения, но затем остановилась на “pendent”, поскольку “pendant” автоматически не отсылает к “pendent”, но “pendent” заключает в себе значение “pendant”.