Как понять мутанта или химия любви падших ангелов

      В незапамятные времена, еще когда не существовало людей, какая-то могущественная цивилизация подарила этой планете несколько аномальных Зон. Никому доподлинно неизвестно, что это была за цивилизация и какие были у нее цели. Но факт остается фактом: на нашей молодой еще тогда планетке непонятно как возникло шесть аномальных мест, где само понятие нашей реальности не подходит.       Там все было пропитано радиацией, животные, веками жившие в этих местах, мутировали. Первобытные страны приняли решение огородить Зоны периметром и никогда не переступать их границы.       И этот устав успешно держался многие годы. Но с одной Зоной все было не так просто и радужно.        Эта была Зона германского периметра. Сравнительно небольшая, она, в годы начала правления Германской Империи расширилась из-за невиданной силы Выброса, который увеличил территорию Зоны до сорока квадратных километров. Тогда ГИ переименовал свою Зону в Черный Край. Черноту. И стал потихоньку ее исследовать.        В те времена это считалось глупостью и сумасбродством, поэтому немец держал все в тайне. Он являл собой понятие «сталкер». Собственно говоря, с его походов в Зону это слово и появилось.        Оказалось, по Черному Краю разбросаны аномалии, в которых созревают артефакты. Например «батарейка», «черные брызги», «пустышки», «бенгальские огни» и многое другое. Но как говорилось ранее, Черный Край очень опасен.       Кроме разных вещей которых не существовало в природе, и которые не были созданы руками людей, в Зоне таилось много опасных аномалий: лифт, ведьмин студень, мясорубка, жгучий пух, карусель, воронка еще множество опасно мутировавших растений. Все эти вещи имели научные названия, но ГИ считал их слишком длинными, поэтому придумал для них более простые названия.       Таким образом, он стал еще и основателем мирового сталкерского жаргона. В его времена не существовало защитных костюмов, в которых можно было спастись от самых простых и распространенных аномалий и мутантов. Впрочем, и сейчас, когда сталкерство процветает, большинство пренебрегает ими.       Зона не излучала радиации повсеместно, но влияние на организмы, находящиеся там, оказывала повсюду. От этого дети сталкеров в большинстве своем рождались уродами: кто с шерстью, кто с тремя руками, кто с хвостом или собачьими ушами. С чем только не рождались. ГИ же был первым и не знал этого.       Страной он был холодной и жестокой, никогда никому не открывался. Никто не знал о нем больше, чем то, что сам немец желал придать огласке. Информацию о себе он давал строго дозировано и только незначительную. О нововведениях в его государстве все узнавали, когда их уже использовали в широком кругу. Многим это не нравилось, на собраниях часто обсуждали Германскую Империю. Но сам немец считал, что собрания — полная чушь и открыто об этом выражался: — Зачем мне обсуждать мои котракты с Британией, то что касается лично нас при всех странах? Для этого я могу сам нанести ему визит или попросить его приехать ко мне. Зачем мне выслушивать споры Америки с его отцом если меня это никак не касается? — бушевал он всякий раз, когда об этом заходила речь.Часто это заканчивалось чуть ли не дракой, но все немца боялись, поэтому, видя, что тот готов пустить в ход кулаки, спешно ретировались.       Великобританию, Францию, их детей и многих других стран Империя не считал достойными противниками. Единственным, кто выделялся для него из всей этой кучи, был суровый русский Царь. С ним ГИ чувствовал себя как с равным. Российская Империя тоже был не ахти характером, но все же был более вежлив, учтив и открыт для окружающих. Если немец не любил зря тратить слова и никогда разговор с ним у вас не перешел бы данных рамок: причина, обсуждение, вывод, то с русским все было не так. Если ГИ говорил с кем-то не только о делах, но и мог перекинуться парой бессмысленных слов, это свидетельствовало тому, что он видит в собеседнтке равного. Как правило, это случалось редко, ещё точнее, только с Российской империей.       Итак, ГИ изучал Зону, которая находилась на его территории.Черный Край. Он мог провести за крепкими каменными стенами с надписями «опасно» многие часы и даже несколько дней, недель.Это принесло немалый подъем в научной сфере его страны. Конечно, многие открытия были слишком ранними для своего века и хоть вычисления не лгали, реализация была пока невозможна. А жизнь, между тем, шла своим чередом. ГИ было сорок с копейками, когда родился его первый и единственный сын.       Но каким он родился! Мать была ученой-сталкером и постоянно облучалась. Даже во время беременности она постоянно ходила в ходки. Рейх родился в Черном Краю, а она умерла, убитая стаей слепых псов. ГИ не успел спасти ее.       У Империи на руках остался с виду обычный младенец. Но вот чем на обычных детей он не был похож: на головке у малыша были небольшие и острые рожки. Отец знал, что такое может произойти, к моменту рождения Рейха такие случаи уже были, но немец все равно был шокирован.       Свое дитя ГИ не бросил. Немец считал его особенным, своеобразным подарком Зоны и не питал к нему отвращения или чего-то подобного. Хотя странностей у мальша было навалом.       Во первых — глаза. Зрачки у них были необычайно узкими, как у кошки. Еще они излучали мерный синеватый свет. Во вторых — зубы. Это были тридцать два ровных и острых акульих клычка. Германскую Империю это несильно волновало. Сын для него был не просто мутантом, он был объектом для исследований. Им Рейх стал в семь лет, когда отец обнаружил, что мальчик обладает даром регенерации, причем повышенной, сильно, даже очень.       С того дня для Тройки начался Ад на земле. Сначала было более менее терпимо, но с каждым разом становилось все хуже. Мальчика пытали, били, испытывали на нем новые вакцины. Каждый раз раны затягивались. Каждый раз, увидев, что Рейх восстановился, ГИ приказывал повысить «мощность» и все начиналось снова, только последствия были тяжелей.       Немца старшего абсолютно не волновала судьба его чада. Он никогда не задавался вопросом, что будет, если в этот раз он не оклемается. Для ГИ сынишка был подарком Зоны, но не в смысле, что он его любил и души не чаял, для него он был лишь прекрасным объектом для изучения.Так до двенадцати лет Рейх успел испробовать на себе падение с десятого этажа, испытания смертельных газов и ядов, один раз ему в голову выстрелили в упор из пистолета. Но Третий Рейх выжил, прошел через адскую боль, через то, от чего другие умирали. Выжил. Назло всем или себе не беду.       Должна сказать, что Рейх унаследовал от отца его необычайный ум, который в несколько раз приумножился в нем, способность трезво мыслить в любой ситуации и необычайную пунктуальность. В свои двенадцать лет мальчик уже превзошел ГИ: случилось так, что немец младший помог отцу — он никогда не называл его папой — с очень сложным проектом. После чего существенно вырос в глазах последнего. ГИ стал больше прислушиваться к сыну и перестал делать вид, что его не существует. Он стал уделять время мальчику и, оказалось, что тот научился скрывать свои рога, сияющие глаза и клыки.       Первые и последние просто вростали обратно, только поредние четыре резца оставались такими же страшными, их убрать не удалось. Глаза тоже становились обычными, перестовали светиться. И все это по желанию мальчика. Это было достойно похвалы. Империя стал обучать Рейха политике. Для этого он брал его с собой на собрания стран. Мальчик был смышленым и еще до того, как отец обратил на него внимание, самостоятельно учился. Успешно учился, своих сверстников далеко обогнал: если они интересовались играми в войнушки и всякой подобной чепухой, то немец младший находил интересными химию, физику, биологию и политику. Когда он первый раз пришел на собрание, то это вызвало град возмущений. Многие страны брали на собрания наследников, но не в таком юном возрасте. Даже Советский Союз впервые пересек порог этого здания в пятнадцать лет. Но разве Германскую Империю переспоришь? Побушевав, все смирились с твердолобостью ГИ, и юный Рейх отныне присутствовал на собраниях.       Также отец требовал от Третьего не показывать эмоций. Он запирал его в газовой камере и стоя напротив него в противогазе требовал, чтобы не единый мускул на его лице не дрогнул, не исказился болью. Со временем у нациста получилось и это. Конечно, он был рад, что стал представлять для отца хоть какую-то ценность, но терпеть всю эту боль было сложно. Из-за такого детства будущий нацист вырос очень жестоким и порой пугал даже отца. Везде, кроме дома и личной лабаратории, он ходил как обычный человек, то есть «убирал» атрибуты, которые отличали его от остальных. Не выражал никаких эмоций, смотрел всегда одним и тем же неменяющимся взглядом. Лишь иногда по его глазам можно было понять, что за эмоцию он сейчас чувствует.       С каждым годом ГИ все больше бесили собрания. На них он практически никогда и ничего не слушал, чем выводил из себя Великобританию. Один раз и британец разозлил Империю. Он встал и испепеляюще зыркнул на Англию, да так, что у того сердце удар пропустило. — Я всегда считал, что собрания —бессмысленная чепуха, недостойная моего времени, и уже неоднократно в этом убедился. — холодно начал немец и никто не осмелился его перебить. — С этого момента я перестаю посещать собрания, за меня это будет делать Рейх. По всем вопросам можете обращаться к нему, с бумагами тоже. Если же ваше дело будет требовать моей аудиенции, не поленитесь и передайте мне это через Рейха. — нацист удивленно смотрел на отца своими голубыми глазами. Он частенько мог с силой ударить сына если тот пробовал ему возразить, часто потом все же принимая версию немца младшего. Но в этот раз Третий счел своим долгом образумить отца. Он тоже встал, чем, кстати, многих удивил. Рейх часто ходил в синяках и пластырях, было очевидно, что отец «прилагает руку» к его воспитанию. Вот и сейчас на скуле у парня красовался синяк внушительных размеров. — Отец, послушай, это же глупо! — воскликнул он. По рядам стран прошел шепот. Многие восхищались мальцом. — Мне же всего четырнадцать лет! Я еще даже не полноценная страна, как мне говорить от твоего имени на собраниях?! — вместо ответа ГИ со всей силы ударил пацана, да так, что тот отлетел от своего места на несколько метров и врезался головой в ноги Российской Империи, который тоже встал, чтобы выразить недовольство. — Щенок! Если я сказал, значит будешь или ты вздумал мне перечить?! — зашипел ГИ. Русский царь охнул, когда в него головой врезался отпрыск немца. Он пошатнулся и еле-еле удержался на ногах. А Рейх смог лишь испуганно вздрогнуть, но благодаря закалке отца не изменился в лице.       Было больно, очень. Нацист приподнялся на локтях, голова раскалывалась от удара обо что-то. Обернувшись, Рейх понял что своей головой чуть не сшиб русского с ног. Он поспешно извинился после того как РИ протянул ему руку и помог встать.На извинения он не обратил внимания. Но ребенка собой загородил. — Я попрошу вас без рукоприкладства, сударь. — он был спокоен, уверен в том, что прав. — Мне плевать на твои просьбы! Рейх, ты меня понял? — ГИ пристально смотрел на своего наследника. — Да, отец, я Вас понял — нацист вышел из-за спины РИ и посмотрел на отца. Из носа текла струйка крови, он небрежно обтер ее кулаком. — Вот и славно, дома поговорим. Продолжайте свое глупое собрание.—сказал ГИ и вышел из зала, оставив в замешательстве всех присутствующих. Как только он скрылся, русский повернулся к Рейху и спросил, доставая носовой платок и утирая им кровь с лица мальчонки: — Ты в порядке? — Третий Рейх кивнул в ответ. РИ вручил ему платок, и он продолжил вытирать свое лицо сам. На него взволнованно смотрели, ведь вид у него был, скажем так, не очень. Медленными шагами, словно завяз в грязи, к мальчику подошел Англия. Рейх поднял глаза, в этот момент, как на зло, из носа вылилась новая волна крови, платок Российской Империи был безнадежно испорчен. Но самого русского больше тревожило состояние парня. С той же целью подошел и Британия. — Прошу прощения, я сам понятия не имел, что отец так поступит… Но обещаю, что попробую его отговорить. — спокойно, без дрожи в голосе, словно робот, отчеканил Рейх. Англия вопросительно изогнул бровь. Российская Империя аж поперхнулся от этих слов. — Спокойно, малыш, ты совсем не виноват в этом! И не смей говорить с ГИ, судя по тому, что мы сейчас лицезрели, то для тебя это не лучший вариант. Я, да и думаю, что другие тоже заметили, что ты постоянно ходишь в побоях. — РИ и сам не знал, почему так волнуется за отпрыска этого жестокого немца, но ничего не мог поделать. В зале почти все сочувствовали Рейху, но нашлась парочка откровенно презирающих сложившуюся ситуацию стран. Среди них был и США. Он сидел, ухмылялся, а когда немец начал извиняться и вовсе громко усмехнулся, но быстро смолк под пронзительным взглядом РИ. Да, что не говори, а у этой Великой Империи был непоколебимый авторитет. Франция, молодая брюнетка в полосатой водолазке, тоже подошла к Рейху и сказала своему мужу, Англии: — Британия, мальчику требуется медицинская помощь, его ударили в челюсть, возможно повреждены зубы. — услышав про зубы Рейх похолодел. Никто кроме ученых и отца не знал о его особенностях, он даже думать боялся о том, что будет, если его четыре клыка — маленький отголосок всей его нечеловеческой внешности, которую он с трудом скрывал — обнаружат другие. Он немного отошел от преисполненной заботой француженки. — Не стоит волноваться. Я в порядке и мне не нужна помощь. - Третий равнодушно посмотрел на окруживших его стран. Весь его вид выражал серьезные намерения, а голос не менял интонации. Немец упер руки в бока и насупился. Хоть Рейх и говорил без интонации, не меняя эмоций, не дрогнув лицом, но сущность ребенка не так-то просто скрыть. Как и сущность монстра… РИ посмотрел на него, этот мелкий начинал его раздражать. Хоть он и был, как оказалось, лучше отца, но по характеру был почти точная копия ГИ. Такой же упрямый, так же отказывается принять очевидное. Но если Германскую Империю русский терпел из уважения к тому, чего он достиг в кратчайшие сроки, то выслушивать претензии от его сопливого чада не собирался. — Слушай, Рейх. - повышая голос начал русский Царь. — Если ты не дашь нам тебя осмотреть, то я силой заберу тебя в свой дворец и лечить, конечно, не буду, раз уж ты так этого не хочешь. Но там я буду уверен что новых увечий от отца ты не получишь! — нацист оторопел. Он не ожидал столь яростного сопротивления, еще и со стороны русского. -Отец меня не бьет, а это... - Рейх указал на пластырь на правой скуле. — Это я с лестницы упал, и все. Но если вы так настаиваете, я сам могу оказать себе первую помощь. — начиная нервничать, сказал фриц. Рейх оглядывал всех спокойным, ледяным взглядом своих голубых глаз. Англия потер переносицу и глубоко вздохнул. — Вот упрямец, весь в отца… Ох, ладно. Если хочет, то пусть сам себя подлатает. — Британец широкими шагами прошел к шкафу. Его синий фрак сидел как всегда элегантно, монокль тоже присутствовал и как же без любимой шляпы. Достав аптечку и вручив ее Рейху, Англия вернулся на свое место. Нацист быстро взял ее и, открыв, извлек оттуда зеленку и пластыри. Парень морщился, в голову лезли плохие воспоминания.

***

В центре комнаты стоял мальчик. Заплаканное личико выражало отчаяние. Кошачьи глазки излучали синий свет, который лишь немного разбавлял полумрак помещения. Рожки, начинали расти из места, где линия волос только начиналась и заканчивался лоб. — Не надо, отец, я же недавно проходил испытания! Прошу, не нужно опять! — но стены были немы к его мольбам. Помимо мальчика в комнате находились еще пара человек, которые уже смирились со своей судьбой. Камера начала наполняться новой разработкой оружия массового поражения: зеленоватым газом. — Нееет! - прокричал Рейх, начиная кашлять. Люди, сидящие на полу, тоже зашевелились, так просто умирать не хотелось никому. Комната наполнилась криками отчаяния и боли. У тех, кто попадал под действие газа из глаз, рта, ушей и носа начинала идти кровь. Это сопровождалось мышечным спазмом, сильным удушьем и неимоверной болью. Всем находящимся в комнате Рейх невольно завидовал: для них это кончится вечной тьмой, спокойной и неизменной, не несущей новых потрясений, для него это — лишь очередной опыт. Вскоре крики стихли, газ рассеялся. В камере остались лишь трупы, да мальчишка, лежавший ничком. Из всех отверстий на лице лилась кровь, глаза застилал кровавый туман, все тело сковывала невыносимая боль. Любой человек давно бы уже умер, но не маленький немец. И он ненавидел себя за это.