Миллениум

      Шисуи. Год 4153. Единый континент. Столица Нью-Фармлэнд.       Шисуи видел. Он смотрел на мир с высоты птичьего полёта, глазами бродячих собак и детей. Он смотрел сквозь стены домов, прикасался ко всему лучами света.       У Шисуи есть тело, и он идёт им по городу-гиганту, возвышающемуся над ним в сотни этажей вверх-вниз; пластик, пришедший на смену асфальту — невероятно лёгкий и приятный — очень гармонично сочетается с зелёными лужайками, клумбами, а за стенами города буяет растительность. Настоящие джунгли, отделённые прозрачными заборами — как немой упрёк некогда бывшей тут пустыне.       Страшно представить, что всё это относительно недавно было испещрено кратерами от ракет. Теперь же природа восстанавливает свой баланс, а люди — Шисуи старался — ей сопутствуют. — Раз у меня есть только сутки, — мягко сказал он королям перед выходом, — то я хочу запомнить в деталях свой прошлый дом.       Шисуи не жалел — в конце концов, кто он, чтобы жалеть о своей миссии? — но вот в свою эру он вложил сердце.       У домов шершавые стены, у травы — влажные листья. Шисуи идёт по дорожке, «вглядываясь» в человеческое наследие: люди такие странные. Он сам был человеком, тем, странным; сам выходец из них, сам принял свой путь, и, как это часто бывает, слепцы ведут остальных.       Он не вёл. Он всего лишь заботился. Единственный из четвёрки, кто тайно, вопреки установленным правилам не влезать — влезал, несущественно, но всё же; направлял тех, кого можно было направить. Такой себе благодетель, Мать Тереза — как сказал бы Хомураби.       Шисуи пожимает плечами — по крайней мере, он понял, что от него требуется, так почему бы остаток сил не направить в положительное русло?       Если Рюуко создавал, выращивал новых существ, как ботаники растения в оранжереях, почему бы Шисуи не ухаживать за ними (а тем более, после смерти хозяина)? В конце концов, ещё тогда, во времена, когда Свет пал, Широганэ был в изгнании, и Тьма тянула баланс на себя, рискуя поглотить не один мир, Шисуи пришлось уйти. Сбежал ли? Возможно. Испугался? Да. Он долго думал о своём поступке — насколько это выглядело стратегическим отступлением? — однако в который раз приходил к выводу, что нет правильного ответа. Он делал всё, что мог; он хотя бы что-то делал.       Поэтому люди ему стали ещё ближе. Поэтому есть какая-то дань им и чувство долга, что ли? В любом случае, за это тысячелетие изменилось многое — Шисуи помнил рассказ Акиры, и это его ужаснуло. Достаточно было несколько раз не проконтролировать ситуацию, как люди, словно маленькие дети в песочнице, уже устроили какую-то катастрофу, причём целенаправленно, пытаясь подчинить себе сначала оружие, потом стихию, а потом уже последствия этих двух вещей, изначально направленных на уничтожение.       Люди такие странные. Шисуи передёргивает плечами, будто неосознанно сбрасывая с себя эти мысли — печально. Он вздыхает полной грудью: если не брать во внимание прошлое, то сейчас цивилизация процветает.       За последнюю тысячу лет люди не только прекратили войну — и это было записано как самое длительное перемирие в истории — ещё научились ценить иссякающие ресурсы. Нашли альтернативы. С развитием технологий экология сравнялась с уровнем «нормально»; были изобретены передовые материалы, щадящие окружающую среду, и сделанные из мусора; сразу с этим решилась проблема большей части отходов; так как недра Земли были уже истощены, стартовала общемировая акция по обработке органического сырья путём ускорения процессов химией; страны пришли к соглашению развиваться каждый в своей сильной стороне в обмен на знания; знания как таковые стали едва ли не валютой.       Люди восхитительны. Шисуи стоит на мокрой траве босиком, лицом к прозрачному забору, отделяющему границу Города и Леса, и улыбается. Как умеет — тепло, мягко. По-отечески.       Там, в зарослях, кишит жизнь. Он смотрит на себя со стороны глазами зверей; смотрит на мир, пластик, металл, антигравитационные платформы, и всё это будто слизано с футуристичных постеров года так двухтысячного, когда люди пытались прыгнуть выше головы, чуть не уничтожив себя как вид в целом.       Шисуи не вникал в суть последних разработок, однако точно может сказать, как люди феерично умеют ошибаться: при создании первого успешного искусственного интеллекта, способного предсказывать-просчитывать будущее — который, кстати, сразу предупредил их о невозможности исполнения их запросов, так как первый закон робототехники гласит: «Не навредить человеку», — пытались самостоятельно придумать что-то принципиально новое, основываясь на своём предыдущем опыте. Совсем неудивителен их провал.       Как когда-то — когда Шисуи был ещё Шуичи — сейчас нет местных птиц, хотя бездомные животные сюда пробираются, зато есть что-то механическое, городское, с чем играют дети. Вместо голубей или чаек. — Ты слепой? — вдруг у Шисуи над самым ухом кто-то почти захлебнулся то ли от восторга, то ли от удивления. Повертевшись, он не сразу уловил, что субъект движется вокруг него очень быстро. — А чего глаза себе нормальные не вставишь? Или ты из этих, — кто-то активно перемещался в пространстве, — староверов?       Шисуи аж растерялся. В этом тысячелетии, вопреки опасениям социологов, люди наоборот стали крайне открытыми, и это нормально тут вот просто подойти к человеку и гаркнуть ему прямо в ухо без приветствий. — Да нет, просто… — Расслабься, — лениво протянул голос, — я понял, это твоя фишка.       И прежде, чем Шисуи успел ещё что-нибудь спросить — испарился, укатив в направлении парка.       Слишком мало времени на изучение — сутки, какие-то сутки — непозволительная роскошь, но всё-таки на одно только изучение языка у Шисуи ушло больше, ведь следить одно, а другое как раз оказаться непосредственно среди людей. Конечно, он мог бы воспользоваться доппельгангером, как когда-то делал Широгане, чтобы, во-первых, его никто не донимал, а, во-вторых, изначально понимать любые языки, но так не интересно. Единственное, что напрягало — состояние какой-то сказочной утопии. Конечно, Шисуи всем сердцем надеялся, что сотни лет кровопролитных войн пошли на пользу, и раса людей действительно одумалась, но можно ли им верить?       А потом выяснилось, что у руля стран стоят компьютеры, и всё встало на свои места. По правде сказать, Шисуи больше верил в правильность выбора обучающейся программы, нежели в благоразумие человеческое, за что ему было даже чуть-чуть стыдно.       Шисуи закрывает глаза, и — тьма. Давящая, некомфортная, неродная. Всё стихло. Всё исчезло. Рассыпалось подобно карточному домику.       Потом — шум дождя. Где-то там, за стеной. Шисуи ведёт раскрытыми ладонями по скользкой поверхности, будто пытается пройти сквозь преграду, а потом, как прыжок в неизвестность — шаг назад.       Ему до дрожи нравится этот мир, он чертовски его любит; он жаждет его ощущать, быть им, быть с ним, потому что следующее его пришествие только через четыре тысячелетия, и это похоже на судорожные попытки надышаться, а оно не получается… Потом может быть поздно. Он перестал быть его частью много-много лет назад. Поэтому Шисуи кажется, будто он распадается на части — в чужих глазах, в чужих мыслях, душах; хочется кричать о том, чего делать не стоит; Шисуи единственный из королей, кто не растерял свою человечность при том, что не человек. И самое страшное, что те, кто людьми рождён, ими могут не стать.       Парадокс.       Шисуи видит. Весь мир. Прекрасный, зелёный, процветающий, и вырванный один день из контекста мало о чём говорит, только вот… Тревога сменяется теплотой на душе, и обратно тревогой — надолго ли?       Над частью города горит искусственная луна — так как, как раз напротив этой области, на Луне станция, полностью перебивающая её отражение света — Шисуи с тоской смотрит на поросший лиственной чащей горизонт. Его внутренние часы отсчитывают секунды до окончания отведенных ему суток. Тик-так, тик-так.       Он оборачивается. Как дань прошлому, на небоскрёбе огромный винтажный циферблат, а под ним — человек. Тоже чего-то ждёт. Такой же потерянный и «не отсюда». Лишний пазл. Всё это мешается к образу идеального общества и Шисуи, судорожно вздохнув, растворяется мягким свечением под имитацией фонаря — всё-таки эту, «старую», часть города восстанавливали по рассказам предыдущих поколений.       Если у всего есть надежда, то пусть она не умирает.