Миллениум

      Это был третий раз, когда он приходил на Землю, и второй период его эпохи. Цикличность природы заставляет бессмертные души возвращаться — рано или поздно.       По мёртвой Земле гуляют усилившиеся ветра.       Широганэ переступает через ветхий череп и смотрит вдаль — всё, над чем они так работали — Рюуко работал — сейчас сошло на нет, и это раздражает, злит. Широганэ злится на людей с их узкими умами и высокими технологиями; на их природу, глупые инстинкты, которым они так любят потакать. Шисуи рано радовался, сказав, что в цветном мире царит прогресс и равенство. Любовь. Люди искусно обманывали как его, так и себя — пожалуй, единственные существа, способные его обмануть.       Король теней их не любил и не любит до сих пор, уже только воспоминания, но этого достаточно, чтоб возникло желание пнуть черепушку ногой. Широгане не делает это по одной простой причине — всё вокруг в слое пыли и пепла, и пачкать сапоги не хочется. Впереди громыхнуло; надвигается очередной ураган, колоссальный по своим масштабам по сравнению с теми, какие видел когда-то… давно.       Широгане несколько миллиардов лет, он знает многое, чувствовал многое — по крайней мере, люди это так называли; он видел всё — от эдакого сотворения до беспросветной тьмы, в которой ему уготовано и исчезнуть, если уж на то пошло. Она его однажды сожрёт. Вместе со Вселенной.       Широганэ шёл, а за ним ползли тени. Там, где почти нет атмосферы, тени всегда резче и глубже.       О, Рюуко, знал бы ты, что твои любимые питомцы сотворили с собой. Теперь тут царство Тьмы, и, наверное, впервые Широганэ рад. За четыре тысячи лет во Вселенной мало что изменилось, а вот людям хватило, чтоб истребить жизнь на своей планете. Нет, где-то обрывки их цивилизации затерялись в космосе, король это знает, будь они неладны, даже там, как плесень, будут плодить свою болезнь.       Люди понимали свою исключительность превратно: по процентному соотношению их массы вместе с планетой к массе Вселенной, их — не существует — это ещё Рюуко умничал. Они даже не пыль, меньше. Но почему-то возомнили, что являются богами.       Боги пришли. Спустились с небес подобно бесстрастным наблюдателям, даже не судьям, и что увидели? Пустыню. Руины. Ложь. Как нелепо. Как иронично, чёрт побери.       Широгане без всякого интереса рассматривает покосившуюся, ржавую громадину, служившую машинам как завод по производству себе подобных. Когда роботы полностью отделились от человека, и созданием роботов, контролем над процессом и поставщиком деталей также стали машины, то у людей, как показывает история, возник комплекс неполноценности. Есть у них такое — пытаться всё испортить.       Широгане, опять же, не вникал — всё это ему когда-то рассказывал его Свет, строя теории; Рюуко пытался заглянуть наперёд, придумать раньше природы, что-то принципиально новое, и фантазия с возможностями рождала, когда удачные, когда не очень, вещи. Сейчас просто подходящий момент вспомнить.       В его, Широгане, вселенной, в его — именно его — мирке всё ещё живёт Рюуко, который иногда ему подкидывает разную информацию — бесполезную с точки зрения Широгане, но всё же он есть, он его не бросил, и, кажется, он тоже скучает. Так, как умеют истинные боги — молча и где-то там, за чертой. Мягко, всепрощающе улыбается.       Вздохнув и тут же поморщившись от пригоршни песка надвигающейся бури, король ещё раз посмотрел на треногу, увековеченную тут теперь как памятник бессмысленным потерям, и растворился в нависшем над землёй мраке. Ураган лизнул то место пыльным языком, сгребая в себя и ветхий череп — туда, к другим, которые ещё не размололись в прах.       Широгане появился неподалёку — тратить ещё силы на то, чтоб далеко уходить, вот ещё! — на кромке мутной, почти маслянистой воды, ржавой, отвратительно пахнущей, как загнивший пруд. Мировой океан — остаток от него — бушевал. Широгане слегка ошибся — не всё люди уничтожили. Бактерии тут вполне неплохо себя чувствуют, плодясь в этой огромной луже и отравляя атмосферу. Точней, творя себе атмосферу — озоновый слой сдуло солнечным ветром.       Всё возвращается на круги своя.       А Рюуко когда-то говорил…       Широгане мотнул головой. Рюуко, Рюуко, Рюуко!.. Это всё ты виноват, Рюуко! Не создай ты ничего, ничего бы такого не было!       Будто это сильно Широгане волновало. Наличие проблем, которые Рюуко косвенно создал. Конечно, его можно обвинять много в чём, и он действительно будет виноват — Рюуко часто соглашался в обвинениях, потому что слишком хорошо понимал нерушимую взаимосвязь — однако Широгане злится на него за безответственность. Создал — и умер. Исчез.       У людей есть много религий, и одна из самых распространённых, где Бог создал человека по образу и подобию — чисто случайно. Как и всё остальное.       Рюуко — настоящий Создатель.       Широгане щурится на чересчур яркое солнце, практически чувствует кожей атакующую радиацию, и, напоследок, чтоб уже точно убедиться в отсутствии жизни тут, неспешно ползёт тьмой на самую верхушку самой высокой точки — застывшую во времени технику, похожую на бродячий город. Огромный. Бесполезный. Возможно, оно даже ещё рабочее — Широгане старается не думать, не раздражаться мыслью, что Рюуко обязательно бы полез его чинить — и смотрит на мир. Ему не приносит это ни удовольствия, ни сожаления. Ни-че-го. Ему в принципе не хотелось сюда возвращаться.       Обломки техники, которые грызут морозы и палящие лучи на выжженной земле. Картина, достойная вершины достижений эволюции. Самой её верхушки. Браво. Широгане улыбается. Саркастично, естественно.       В конце концов, одной проблемой меньше. Волнует ли его состояние Акиры? Скорее нет. Скорее его волнует, как состояние последнего скажется на Балансе и в целом ведении дел — Широгане, хоть и признал его королём достойным, всё равно постоянно искал малейшие ошибки. Акира старается — это похвально; Акира на самом деле переживает; у Акиры есть на то надуманные причины, но всё же Акира буквально выгрыз себе место под солнцем. Доказал. Продолжает доказывать. А Широгане смотрит на это со злой усмешкой, и ярость медленно кипит под кожей — он признал, да, но не смирился.       Если бы Рюуко появился снова, он бы без колебаний убил бы мальчишку. Но Рюуко не дурак.       Он не появится.       Широгане по какой-то старой — навязанной — привычке вздыхает, тут же закашлявшись — кислорода тут нет, а остатки газа совсем не способствуют дыханию. Зато теперь он чувствует его вкус: гарь вперемешку с ржавым привкусом песка. Влажный, затхлый запах со стороны океана, и отвратительнейшее сочетание окисей с той самой тьмой. Та самая, первая. В которой, из которой родился Широгане. Её присутствие тут означало только запустение и смерть в частном случае.       Небо здесь чёрное, как и положено. Силуэты застывшей техники сюрреалистично-жутко возвышаются, создавая гротескные тени. Солнце не щадит — скоро от лужи не останется ничего, и самая последняя форма жизни исчезнет навсегда.       Широгане смотрит на звёздное небо — с прищуром, с подозрением — где помигивает сверхновая, лениво расползаясь, будто сквозь грунт, в темноту, одарив беспристрастным взглядом мёртвые земли.       Он подумает — стоит ли говорить Акире подробности.       Теперь можно сказать наверняка: Боги покинули это место.