Мне верить себе?

      Не могу открыть глаза. Они не желают показывать мне мир. Они неподвижны и такие холодные. Почему не открыть? Куда делось их поведение смиренного пленника? Ну же славные веки, откройте свои ставни, докажите вашу безвольность!       В голове внезапно всплыли строки:       Ты знаешь свет, и мир с тобой гулял, Но в смерти смысла нет — навеки в темноте застрял!       О! Когда-то я читал эти стихи сидя в темной комнате, когда был совсем один, покинутый обществом. А была ли та комната на самом деле? Может нет? Вдруг она приснилась? Тогда что помещалось во тьме? И кем я был всегда?       Но почему так холодно? Слишком будоражащий холод, он не дает сосредоточиться, постоянно отвлекает от себя. Наверное не закрыл окно. Необходимо исправить оплошность.       Но глаза, они не открываются как бы я ни старался. Тогда что, идти в темноте? Видимо да, надо закрыть оконце, а то холод стало сложно выносить. Я встаю, поднимаюсь на ноги. Но те ощущают нестерпимый холод деревянного пола. Ужас как древесина может промерзнуть. Так выходит сейчас глубокая зима, раз такой лютый мороз. Но когда засыпал должно было быть тепло, вроде позднее лето еще не ушло на покой. Так с чего такой холод? А впрочем ладно, пусть так.       Я ступаю по холоду морозного дерева, и ощущение ног начинает покидать меня. Нужно топать ими чтобы согреть. Как странно, я не слышу как они издают звук удара по полу. Ну-ка, еще раз. Снова не слышу. Только тишина да ледяная тьма.       Иди иди, не останавливайся!       Зачем я тороплю себя? Куда идти, может есть необходимость в спешке. Да я вроде должен куда-то спешить. Но вот куда — не помню. Что-то с памятью моей стало, все ведет не туда.       На что-то внезапно натолкнулся. Что это за предмет. Он не мал, это точно. Я опускаюсь чтобы ощупать его. По другому не могу, глаза все еще держат меня взаперти мрака. Рука выплывает из слепой темноты. Холодная рука, не подающая признаков жизни. Она принадлежит явно юноше. Пальцы ее длинные как у пианиста, а ногти…они безобразно обломаны. Аж неприятно становиться от прикосновения к этим ногтям.       Я отбросил эту руку обратно в темноту, она снова исчезла также как и явилась. Только следы прикосновения к обломанным ногтям все еще ползают по моим пальцам. А мои пальцы похожи на пальцы той руки: длинные, но с ровными ногтями. Перед тьмой взора явилось одиноко стоящее пианино, оно было выкрашено белой краской, но старое, явно сделанное давно. Мое воспоминание. Я был когда-то пианистом. Играл на публику, в ресторанах, на квартирах людей, которые платили мне жалкие гроши за мои старания. Конечно, им то не понять боли нищего музыканта, пытающегося заработать деньги на выживание. А я помню: всю ту трагедию, что развернулась в моей жизни, после того как я покинул отчий дом. Я могу воскресить в памяти каждый болезненный момент предательства и насмешек со стороны каждого человека, которого встречал в своей жизни. И все они, там, в памяти прошлого, вели себя как последние чудовища — гротескные и уродливые, кривляющиеся в своей жестокости. О как они были мне противны! Все до единого…       Но что-то я опять ушел не туда. Память память…зачем ведешь меня к моментам трагичным? Что я сделал тебе? Молчишь. Ну молчи, если сказать боле ничего не можешь. Вот и пианино снова сгинуло во тьму. И его больше нет. Вместе с ним из сердца откололся кусочек меня, замерз на морозе, и разбился в серебристую пыль.       Вдруг чье-то мимолетное прикосновение дало о себе знать. Кто-то мягко коснулся моего правого плеча. Я дернулся, и, думаю, обернулся. Но я не вижу! Я продолжаю бродить в темноте, один, покинутый всем живым!       -Эй, кто здесь? — я попытался крикнуть. Но голоса своего не услышал.       Какая-то прямо напасть! У меня просто шикарный слух, а тут вообще звуков нет. Все так и утопает в темноте. И снова что-то мягко касается моего плеча, на этот раз левого. Что поделать, я не увижу кто это, не стану реагировать.       От смерти к жизни, от жизни к смерти, рука об руку, неразрывно связано, старое как само мир, живет бездушная искусительница — мечта о вечности существования.       -Ты в самом деле думал что спасешься? — спросил кто-то в темноте.       Я заметил на периферии сознания, по правую сторону от меня, как что-то более плотное и темное чем окружающий мрак, плавно передвинулось и уплыло в ещё большие недра темноты.       Думал ли я о спасении? Да, конечно думал. И не просто думал, а страстно жаждал жить. Но эта самая жизнь, вела себя не слишком хорошо со мной. Она словно невзлюбила меня, я был ей по сути помехой. Иначе это и не назвать: зачем она подарила мне такую мать, холодную и безразличную? Когда отец оставил нас на произвол судьбы, ушёл к другой, она, моя мать, просто хотела избавиться от меня. Она все твердила и твердила своим задыхающимся голосом: — Ты выучишься Саша, а когда тебе исполнится двадцать, покинешь МОЙ дом! И так она повторяла изо дня в день. Могу ли я винить ее за это? Возможно надо, но как же прощение? Без него, этого смешного прощения, никуда.       Так пришлось поступить — простить ее. Но легче не стало, и жизнь принесла следом за прощением одиночество. Да, я исполнил волю матери, этой одинокой мужененавистницы. Выучился, стал пианистом, а потом начал жить отдельно. Тогда конечно надеялся на удачу, был наивен до невозможности, и все стремился исполнить свои загнанные в угол желания.       -Зачем ты жалуешься на прошлое? — посмеялся кто-то в той же тьме. — Тебе это не к лицу.       Я не жалуюсь. Это моя дрянная память затягивает меня в ненужный омут. Я не хочу возвращаться в них, из-за их чёрной муки да воздействия на меня. Знаешь ли, какого это терять восприимчивость к миру людскому, становясь неким подобием застывшей статуи? Нет конечно. Откуда тебе это знать.       -Обвиняешь меня в непонимании человеческих страданий? — некто шипяще рассмеялся. — Есть множество вещей, таких, что не привидятся тебе даже в самом горячечном бреду.       -Например? — попытался я поддеть этого неизвестного.       Но он не ответил. Где-то недалеко, и даже не близко, затянула гнусаво виолончель. Какой-то похоронный мотив, задевающий своим трагизмом за кусочек души.       -Саша! — окликнул из темноты голос матери.       Мама? Это был ее голос. Сердце мое чаще забилось, что-то далекое, из самого детства коснулось моего сознания. Может я просто сплю? Возможно я сейчас ещё десятилетний ребёнок, а темнота это часть детского кошмара? Тогда полагается проснуться, разреветься, и дать матери обнять себя.       -Саша посмотри что ты сделал! — гневно вскричал голос матери, на миг оглушив своей яростью. — Ты бесполезный дурачок! Как ты мог такое сотворить!       Признаюсь, я опешил, впал в ступор, не зная как повести себя. Мама снова обвиняет меня в чем-то, вот только что я сделал на этот раз? Я с трудом обернулся, если конечно это можно так назвать.       Темнота внезапно расступилась, открывая круг света. На голом деревянном полу, грязном и пыльном, лежало мое тело. Оно было исхудавшим и мертвенно бледным. Перед моим взором был я сам, только скорее мертвым чем живым: я был обнажён по пояс, выставляя на показ невыносимо тощее и костлявое тело. Видно как голод и страдания измотали меня.       Сердце у меня сжалось от невыносимой тоски и жалости к себе: — НЕТ! Так не должно было закончиться! Нет! Нет, и нет! — в ужасе закричал я.       Я опустился рядом со своим деревянным трупом на колени. И — прижался к нему, к его холодной груди. Сердце внутри бездыханной груди молчало, там была такая же тишина что окружала меня. Не надо так делать, прошу вернись! У меня больше ничего нет кроме, жалкой, нищей и одинокой жизни! Вернись прошу! Пусть это просто окажется кошмаром!       -Какой ты жестокий, Саша. Ты не имел права так делать! — обвинял меня голос матери на самое ухо.       -Мама, не говори так! Посмотри, это же мое тело! Это я лежу здесь мёртвый!       -Лжец!       Костлявая рука матери ударила меня по голове. Она снова бьет меня. Опять доказывает своё превосходство надо мной.       -Мама, ну посмотри же! Посмотри к чему я пришёл! — не поднимая лица от своей груди, потребовал я.       Но ее рука снова ударила меня по голове. Я постарался стерпеть эту боль. Может так и надо? Ведь она часто говорила что боль — это благо для меня. Если бы она не причиняла мне боли, то я бы вырос избалованным уродом.       -Саша, а ты и в самом деле такой. — произнёс мой голос со стороны.       Я испуганно поднял лицо. Мое мертвое тело, сейчас смотрело на меня огромными, чёрными глазами. Мои мертвые губы улыбались в звериной усмешке. Он резко схватил меня за горло правой рукой. Сильно сжал, чтобы я начал задыхаться. Мое лицо приблизилось ко мне и — прильнуло к губам.       Я ощутил ледяной поцелуй мертвеца. Но если тело двигается, можно ли называть его мертвым? Я не знаю, лишь ощущаю страх да потерянность.       Губы «мертвого меня» крепко прижимались к моим губам, а его язык проник в мой рот, и как змей искуситель ласкал мой язык. Он извращался в этом поцелуе умело, подвергая меня ощущению позора и стыда. Что я делаю сейчас? Зачем поддаюсь ему? Мне нужно отстраниться от него и все… Так я вроде бы и пытаюсь. Рвусь от него оттолкнуться, стараюсь спихнуть со своих губ его губы.       Он внезапно отпустил меня и, все ещё держа за горло, со всей невозможной силой, обрушил меня на пол. Наверное я ощутил боль от удара, точно не могу сказать.       Он поднялся надо мной, вынул откуда-то из мрака широкий нож и — нанёс удар в грудь, вонзил лезвие в самое сердце.       Тьма упала на меня густой пеленой, забирая мой живой труп в никуда. Но его скрипучий смех ещё резал мой чуткий слух.