Lost boy

Юнги вслушивается в размеренное капанье дождевой воды, прислонившись к холодной стене темницы. Где-то под потолком из небольшого окошка сочится вода, протекает ленивый путь по стыкам кирпичей, будто по капилярам, подпитывает грибок и плесень, от которой дышать практически невозможно. Рядом небольшой кучкой плачут еще омеги, обнимаются в надежде согреться, будто в сыром подвале это так легко сделать. Юнги бы фыркнул, только вот сил совсем нет, он даже не может точно сказать сколько времени здесь провел, кажется, несколько недель. Он был вместе с Чонгуком и Тэхеном, но их забрали отсюда практически сразу. Как они сейчас? Чем они занимаются? Живы ли они? Юнги не знает ответов и почти полностью уверен, что знать не хочет. Хочет лишь сдохнуть. Вся его жизнь пошла под откос, так зачем страдать? Проще уйти сейчас, в спокойствии и холодном тихом сне, который периодически приходит к нему, укрывает своими легкими простынками и оставляет сладкую надежду, что этот сон уж точно последний. Такая же ложь, как и то, что их кто-нибудь спасет из этого заточения. Какой бред… Кому они нужны? Их городок практически на границе был слишком мал и беден на полезные ископаемые, чтобы хоть как-то волновать королевскую семью. Чтобы они обратили внимание на его пропажу. Это были обычные торговцы людьми, отморозки и воришки, которые не ценят то, что не переводится в живые деньги или золото. Напали ночью, устроив страшное пожарище, альф и стариков убивали сразу, детей, омег и бет забирали, зашвыривали в железные клетки и увозили подальше. Половина из них не доехала. Куда — Юнги не знает, им никто не считает нужным сказать, да и смысла особого в этом нет. Все равно они здесь на правах скота и не факт, что выживут, а те, что и останутся, сами узнают. В пустых коридорах эхо шагов отдается особенно сильно, Юнги прислушивается немного, пытаясь игнорировать дождь, чужие слезы и собственную головную боль. Чуть торопливые, каблук тонкий и походка летящая, чуть дальше и совершенно невпопад — грузные шаги и грубая обувь. Это их нынешняя хозяйка и ее цепные псы, снова будет устраивать отбор на роль, кажется, подстилки, а может и хуже, будет хмыкать и морщить аккуратный нос, глядя на оставшихся, будет закатывать глаза, прикасаясь к впалым щекам и грязным поцарапанным скулам. Она их ненавидит до скрежета в зубах, или просто презирает, пока их не определят куда-нибудь, кажется, готова перекусить и выплюнуть, только боится подхватить что-нибудь. — Поднимайтесь! Живее, плачущие ивы! — Юнги смотрит на влетевшую омегу в дорогих одеждах, следом за которой идут два стражника. Еще кого-то сегодня заберут, нет даже смысла препираться. Заложники становятся перед ней ровным рядом и поднимают опущенные до этого головы. Юнги чувствует себя в такие моменты проституткой, хотя нет, самым настоящим куском мяса на рынке, которое все хотят пристально рассмотреть и лишний раз ощупать, проверяя упругость. Женщина морщит нос, рассматривая оставшихся омег — выбрать не из чего: тощие, болезненные и зареванные, может, заразные. Таким даже милостыню подать не хочется, обойти лишь десятой дорогой, прикрыв кружевным платочком маленький нос. Но на поиски других времени нет, поэтому придется выбрать из этого убожества. Взгляд падает на крайнего. Худенький, маленький, если отмыть, то может окажется и симпатичным, а еще он не ревел до этого и его лицо не опухнет сильно. — Пойдешь ты. Стражники хватают Юнги под руки, как тряпичную куклу, отрывают без усилий от пола и просто выносят. Он даже не пытается перебирать ногами, понимая, что все равно собьется с ритма, споткнется, нарушая полностью режим работы громил и строгой омеги, которой он смотрит в спину. Его тащат по пустынным коридорам, видимо, в этом крыле живет прислуга, потому что чисто очень, но бедно, стены голые, лишь подсвечники на которых воск, наверное, веками копился. Может его определят куда-то сюда, ну там поварам помогать или убирать вместе с горничными, но они продолжают упорно идти. Появляется первая ковровая дорожка и краем глаза Юнги замечает красивые комнаты старшей прислуги, ему бы такую… Его подводят к дубовой тяжелой двери с металлическими креплениями. Один из стражников отпускает руку Мина и спешит открыть дверь перед госпожою. Женщина входит в просторную комнату, а следом за ней и мужчины. Юнги шумно глотает воздух, потому что клубы водяного пара мешают дыханию, душат грудную клетку вместе с запахом приторных благовоний. — Мальчишка, иди сюда! Тонкая фигурка вылетает из дальнего угла и низко кланяется, нежно-русые волосы завиты в крупные кудри, белая рубашка, кажется, сияет как самый чистый снег. Юнги задерживает дыхание даже, когда рассматривает эту куклу в объятиях густого белоснежного пара. — Вымой его, приведи в порядок, он сегодня танцует перед нашим господином, — женщина устало трет переносицу. — Раскажи ему, как себя вести и не получить плетей на спину. — Да, госпожа Корнелия, — голос глубокий, низкий и отчего-то родной и знакомый. Юнги нервно усмехается, сжимает свои пальцы, понимая, что у него просто едет крыша. Он — мальчишка из тюрьмы, и именно он будет танцевать какому-то господину, словно и нет в этом огромном замке талантливых омежек с томными взглядами, нежной кожей и безумным желанием покрасоваться перед состоятельным альфой. Женщина со стражниками уходит, Юнги без крепких тисков сразу же ссутуливается, а парень перед ним разгибает ровно спину и сразу же замирает. Мин поднимает взгляд и думает, что уже точно все плохо, что не может так просто перед ним стоять тот, кого он так давно не видел, за кого переживал. — Святые духи, Юнги, — Тэхен кидается на дрожащего друга с объятьями первым, видит этот неверящий взгляд, зарывается носом в черные волосы и тихонечко плачет. — Я уже думал, что тебя оттуда не вытащат, я уже думал, что ты умер. О духи, Юнги, как я счастлив, что ты сейчас здесь. — Тэ… Я тоже… Тэ… — Мин слабо обнимает в ответ, чувствует слезы на холодных щеках, успокаивающий запах сухих трав и понимает, что сейчас все же он готов умереть, когда понял, что с Кимом все хорошо, терпеть у него все равно уже сил нет. — Что со мной будут делать? — Ты не знаешь? — Тэхен хлопает глазами. — Ах, да! Тебя отведут вечером к генералу вместе с другими омегами гарема танцевать, ты должен будешь проявить перед ним все свое очарование, чтобы он пригласил тебя на ночь и попробовал тебя на вкус… — Что?! Как?! Нет! Не хочу, — Юнги мотает отрицательно головою, жмурит сильно глаза и мечтает лишь о том, чтобы Тэ выкрикнул это неловкое «сюрприз, тебя разыграли», но младший неожиданно серьезный, смотрит в упор, будто хочет стрелять и буравит тяжелым взглядом. — Захочешь, — Ким фыркает. — Если ты еще не понял, то твои желания не учитываются. Постарайся получить как можно больше пользы из своего положения и выбиться в фавориты. Что вообще за бред? «Не хочу…» Жить хорошо не хочешь? Тэхен продолжает ворчать, помогая другу снять одежду и залезть в ванну с высоким бортиком. Вода немного горячая, но это скорее от того, что до этого Юнги находился в сырых холодных подземельях. Друг кружит возле стеллажей, вытаскивая разнообразные баночки, выливает пахучие настои и отвары прямо в воду, наслаждаясь распостранившимся запахом. Чуть сладкий, но больше травянистый, летний и полевой. Мину нравится. Нравится лежать в мягкой воде, которую, кажется, доставили в замок из самого чистого родника, нравится, когда Тэхен вымывает ему голову, втирает питательные густые масла в волосы, а потом смывает слабым раствором яблочного уксуса, нравится, когда трет грязную кожу жесткой мочалкой, оставляя на теле красные разводы. Юнги просто нравится быть чистым, наслаждаться свежестью и легкостью. В темнице это мечта, а сейчас — сладкая реальность, с которой не хочется прощаться. Потом Ким вытаскивает два полотенца, чтобы обвернуть одним волосы, а другим растереть тело. Тэхен во время этого говорит много, объясняет устав и правила дворца, особенно негласные, он грузит его много, лишь изредка говорит о себе, все же чаще о Чонгуке, который попал к какому-то чудовищу, а не альфе, страдает от моральных и физических ударов, стал подобием своей тени, даже не самого себя. За разговорами он совершенно пропускает тот момент, как младший скручивает непонятно нить и, прижав его к кушетке начинает выдергивать волоски на теле, прямо с нежной кожи лобка. — Что ты делаешь?! — Юнги визжит и пытается оттолкнуть друга. — Волосы рву, а ты не дергайся, так ведь больнее. Ты теперь в гареме, хен, ты теперь должен везде быть аппетитным и гладким. Волосы на теле — низшие слуги, даже меня брили, так что расслабься и получай удовольствие, — Тэ усмехается, а Юнги наооборот хохочет так заливисто, словно и не смеялся до этого. Ким его понимает, нравы дворца часто очень непривычны для таких простаков, как они, непривычно даже думать о таких вещах, как удаление волос на теле. Так проходит еще целый час. И Тэ действительно гордится тем, что расправился со всеми волосами, после втер охлаждающую мазь, чтобы снять покраснения и возможный зуд. Совсем скоро в купальню заносят одежду для Юнги и говорят, что пора готовиться. Ким снова помогает, ловко завязывает сиреневую набедренную повязку, закрепляет ее большой и странной булавкой с блестящими камнями. Мин смотрит на свои голые ноги, закусывает нижнюю губу и думает, что это слишком… Просто слишком. Но какая кому разница? Тонкие серебрянные цепочки с хрупкими застежками оплетают его торс холодными узорами, ложатся на ключицы, грудь и поджатый живот. Тэхен быстро разбирается с замочками, немного распутывает. Первый щелкает на шее, второй и третий на лопатках, а четвертый на пояснице. Нежный переплет натягивается ровно по его телу и Юнги боится даже вздохнуть лишний раз, чтобы цепочки не порвать. Ким же любуется им, говорит комплименты любимому хену и усаживает за трюмо, чтобы привести в порядок лицо и волосы. Он немного взбивает темные пряди, пропуская их через пальцы, наносит аккуратно белоснежную пудру на лицо и немного на ключицы. Жесткой тонкой кистью перемешивает густую темную тушь, чтобы потом выделить глаза, подчеркнув лисий прищур. Немного розовой помады на губы и Юнги снова дышит юностью, сияет чувственностью и радует нежностью, по нему не скажешь, что лишь пару часов назад его забрали из подземелья. — И помни, что альфам все равно как ты танцуешь (этим обычно лишь учителя озабочены), главное — это двигаться плавно и попадать в ритм, смотри, что делают другие и старайся повторить. Не танцуй далеко и находись в поле его зрения. Помни, хен, чем раньше ты кончишь, тем скорее переедешь в отдельные покои, — Тэхен хихикает и немного прикрывает глаза, но сразу же смолкает, как только получает болезненную затрещину. — Извини. Тебе нужно надеть это. — Ладно. Юнги накидывает на плечи широкий балахон и всовывает ноги в мягкие тапочки как раз в тот момент, когда за ним приходит прислужник генерала. Приходится уйти. Они поднимаются на второй этаж, медленно бродят по широким коридорам, пока не натыкаются на кучку троих омег, которые тоже одеты в балахоны. Юнги не может рассмотреть их нормально, подмечает лишь, что у одного длинные светлые волосы, которые сияют будто жидкие драгоценные камни. Они идут в самый конец коридора, останавливаются рядом с массивной дверью, где уже стоят два стражника. Прислужник взмахивает небрежно рукой и дверь открывают. Юнги задерживает дыхание - боится, но быстро отмирает, замечая, что остальные сбрасывают свои балахоны и тапочки по очереди, переступая порог, скидывают одежду на прислужника и проходят внутрь. Омега шумно сглатывает, снимает одежду дрожащими руками и почти запинается о невысокий порожек, издалека похоже на неумелый поклон, но так даже лучше. В темном углу сидят омеги с разнообразными музыкальными инструментами и, как только дверь закрывается, они начинают играть. Юнги медленно повиливает бедрами в такт ленивой мелодии, игнорирует совет Тэхена и старается перед генералом лишний раз не показываться. Пусть его не видят. От одной мысли, что под него придется лечь, тошнит до одури и спертого дыхания, омега глотает вязкие комки слюны, вьется словно тонкая змейка и постоянно прячется за кем-то. Нет, он не сможет, смотрит краем глаза на мужчину и сразу же отворачивается. С таким человеком в одном помещении страшно находится даже с другими людьми, что уж говорить об одной кровати, один на один. Сердце почти не бьется, лишь изредка ударяется о ребра, напоминая о токе ледяной крови. Хоть бы это побыстрее закончилось… Хосок смотрит на омег вполне расслабленно, оценивает, думает кого бы хотел видеть в своей постели, чью кожу ласкать. Он втягивает носом воздух еле заметно, пробует запахи омег, перекатывает по чувствительным рецепторам. Сладкие, легкие, нежные, летящие… Чон цепляется за каждый, словно маленький ребенок в разнообразии сладостей, хочется все и сразу, но он ясно понимает, что возьмет сегодня к себе лишь одного. Взгляд цепляется за мальчишку, который прячется за остальными. Тонкая фигура, угольные волосы и светлая кожа, он повиливает худыми бедрами, головы не поднимает, даже украдкой не смотрит. Маленький напуганный мальчик… Его он точно возьмет к себе, доведет поцелуями до истерики и заставит смотреть на себя во время танца. Мальчишка не понял с кем решил в игры играть. Хосок жестом подзывает своего прислужника и просит увести омег, он себе мальчишку уже выбрал.