Lost boy

— Он такой красивый, — мечтательно шепчет высокий блондин, которого вроде бы зовут Лючун, но Юнги даже не уверен, когда их оставляют в большой и теплой комнате. — Я так хочу, чтобы он сегодня прислал мне монету, я бы танцевал для него всю ночь, — парень кружится на месте и падает на гору подушек под дружный смех остальных. — Все хотят, главное не опозориться, правда, Нини? — смеется Джухи, толкая друга локтем под бок. — А что сразу я? Подумаешь споткнулся… Юнги дальше не вслушивается, смотрит на блестящий браслет, оплетающий щиколотку и надеется, что сегодня действительно позовут блондина. Хочется перерезать себе горло среди ночи и уйти, он не хочет быть ни фаворитом какого-то заносчивого ублюдка, ни уж тем более — его мужем. Он не настолько жалок, чтобы радоваться роли шлюхи. В голове неловко всплывает образ Чонгука и слова Тэхена: убитый, униженный, уничтоженный. От большеглазого ребенка не осталось и следа, лишь оболочка с трещинами, день-два и развалится. Его из подземелья забрали почти сразу, чтобы не разрушить красоту юного мальчишки и подарить какому-то министру, позволить издеваться над его телом и мечтами. От Чонгука уже ничего не осталось, наверное, ходит подобием своей тени и мечтает о скорой кончине, ровно, как и сам Юнги. Он бы обменял весь этот шелк и золото на стопку яда, не жадничал бы уж точно, лишь бы уйти из этого дворца как можно скорее, оставить все и прямо к духам в Вечность. — Эй, новенький! — Мин медленно поворачивает голову в сторону омег и заторможено хлопает глазами. — Почему ты там один сидишь? — Голова болит, нехорошо себя чувствую, — Юнги вымучено улыбается, пока остальные понимающе кивают — переволновался бедняжка. Омега усаживается на подушки в самом дальнем углу, прислонившись спиной к стене. Не холодно, кажется, впервые за все время. Стены оббиты плотной, теплой тканью, на полах лежат ковры, а единственное окно выходит на солнечную сторону. Это никак не может сравниться с подземельем, это даже с домом сравниться не может. Он был не из богатой семьи, небольшая пекарня чаще несла убытки, чем прибыль, родители ссорились, а Юнги частенько получал нагоняи и затрещины. Они жили в двухэтажном домике, где на первом этаже заманчиво пахло хлебом, а на втором — плесенью и сыростью. Гнилое место с гнилыми людьми, где каждый хотел уйти к духам. Они даже не лечились, все надеялись, что болезнь не отпустит. Как глупо… Впрочем, хотя бы желания родителей стали реальностью, когда отца закололи, а у папы не выдержало сердце. Счастливые они… Ушли к духам в пьянящую Вечность, Юнги им завидует, хочет сам туда уйти, только не может. Тэхен ясно дал понять, что даже дату его смерти выберет ему хозяин или хозяйка, а если он и попытается покончить с жизнью, то его спасут, отправят на сорок плетей и прочитают длинную нотацию разодранному в клочья телу. Просто уже не будет, не будет запаха хлеба и холодной комнаты в самом конце коридора, по углам которой давно пополз грибок, не будет ранних пробуждений и религиозной школы при храме. Не будет ничего, кроме соблазнительных танцев и томных вздохов, музыки и шелковой кожи. Тяжелая дверь открывается, привлекая внимание всех омег в комнате. Юнги лениво открывает глаза и смотрит на вошедших. Тэхен, а еще прислужник генерала с огромной золотой монетой с целую ладонь. Ким величественно осматривает всех, немного поправляет темно-синий камзол и прочищает горло. — Господин выбрал, с кем проведет сегодня ночь. Тэхен выразительно смотрит на прислужника, задрав нос, прожигает его взглядом. Мин не узнает друга, не может даже предположить, где он научился так себя вести и кто стал его учителем. Такой величественный и холодный, будто всю жизнь провел в замке, а не жалких несколько недель, он растворился в этих людях полностью, впитал их заносчивость и порядки, преклонил голову и поклялся быть верным королю. Ким хотел жить, и Юнги не смел осуждать его за это, мог лишь согласиться и безгранично удивляться. Прислужник же быстро семенит к самому Мину и вкладывает в дрожащие ладони монету. В глазах Тэхена проскальзывает еле заметная радость, которую он сразу же душит своею холодностью. — Прошу за мной, я должен тебя подготовить. Юнги поднимается с места и на дрожащих ногах плетется следом за другом. Прислужник генерала уходит в другую сторону как только они выходят из комнаты. Хочется упасть на колени и закричать, монета, кажется, выжигает на коже самые настоящие знаки, остается болезненным отпечатком — клеймом. Он смотрит на светлую дверь слишком обреченно, хочет влететь туда и отдать чертову монету тому блондину. Тогда все будут счастливы, тогда все избавятся от мук и горького разочарования. — ЮнЮн, ты такой молодец, все правильно сделал, — тихий шепот Тэхена больно бьет по барабанным перепонкам, Мин хочет закрыть уши ладошками и не слушать этот бред. — Тэ… Я не хочу… Шлюха… Тэ… — Юнги не может собрать мысли в кучу, смотрит растеряно куда-то в пол, а потом на друга. Его губы мелко дрожат, он хочет просто разреветься, попросить чертового генерала о чертовой смерти и не страдать напрасно. — Дурак, — зло шикает Ким и подходит к другу вплотную. — Это, — он указывает на монету, — твой билет, — «в Забытие», — в сладкую жизнь, будь добр, прими его и сделай так, чтобы генерал даже думать не смел о ком-нибудь другом. Будешь хорошим мальчиком — будешь хорошо жить. — Но… — Слушать не хочу! Твои принципы приведут к тому, что тебя будут подкладывать под каждого выгодного и не очень человека, накачивать непонятной дрянью и убивать твоих детей еще в утробе — этого хочешь? Отвратительная цель! — Тэхен хмурит брови, смотрит на растерянного Мина, надеется лишь, что его слова смогут привести омегу в чувство. Он не хочет терять еще одного друга, не хочет больше видеть любимых с убитыми лицами и разбитыми в кровь телами. Он не может смотреть на заплаканного Чонгука, который все больше походит на свою тень и скоро умрет от простого истощения, не может смотреть на Юнги, у которого есть хоть малюсенький шанс на нормальное существование в этом замке. — Генерал почти никогда и никого не зовет часто, считай, что сегодня раз и дальше только во время течки. Если сегодня постараешься, то получишь какие-нибудь подарки или привилегии. — Ладно. Как скажешь, дух-советчик, я полностью в твоих руках, — Юнги шумно выдыхает и натянуто улыбается, ему страшно, но Тэхену он почему-то хочет поверить, вдруг Ким говорит и хочет как лучше, желая лишь добра своим друзьям. Все равно его к генералу затащат, вопрос лишь в том, как он себя рядом с ним поведет. Тэхен счастливо улыбается и даже тихо пищит, кидаясь на друга с объятиями. Какая теперь разница? Они сразу же идут в большую купальню, Ким снимает с себя камзол и надевает передник, после чего распутывает набедрянную повязку Юнги и снимает с него все украшения. Клубы пара оседают на коже влажными каплями, стекают вниз медленно и лениво, оставляя после себя лишь мурашки. Мин ежится, обнимает себя руками и смотрит на мельтешащего Тэхена исподлобья. Что с ним будет? Хоть друг и говорит не бояться, лишь покориться альфе и отдаться ему сполна, обеспечить свою жизнь только лучшим, Юнги почему-то до костей пробирает от осознания своей принадлежности генералу. Один его прожигающий душу взгляд и бедное омежье сердце точно не выдержит, рассыпаясь в самую настоящую труху, тело покроется черными волдырями с уродливой трупной гнилью там, где генерал его коснется. Омеге страшно, кровь стынет в жилах, но выбора нет, поэтому приходится слушать Тэхена. Ким снова моет его, трет жесткой губкой, боясь пропустить хоть миллиметр, оставляет красные пятна на коже и дикое раздражение. Юнги не обращает на это внимание, смотрит куда-то в пустоту, надеясь, что это закончится так же быстро, как и началось. Вода теплая и пахнет какими-то приторными запахами фруктов, чтобы немного выделить и подчеркнуть природный запах Мина на общем фоне, они немного отвлекают и успокаивают, пока Тэхен продолжает елозить жесткой губкой по влажному и красному телу. — Танцуй как можно ближе к нему, но не слишком близко, попытайся заинтересовать его и это… принципы забудь. Твои отнекивания все равно ничего не решат, он подумает, что ты просто решил разыграть трагедию для э-э-э… его инстинкта хищника, — Ким задумчиво чешет затылок и чуть хмурит брови. Он не совсем уверен, что это именно то слово, но объясняли ему здесь это именно так, когда он сказал, что хочет быть помощником лекаря и его личной служкой, оправдывая это знанием трав и лечебных микстур на их основе. — Инстинкт хищника? Какой же он больной ублюдок, — Юнги криво усмехается и запрокидывает голову, чувствуя как начинает неприятно щипать глаза. До боли в костях хочется кричать, сорвать горло до еле слышного хрипа и бесконечно долго бежать. Лишь бы подальше от сюда… Тэхен молодец, он смог ужиться и подстроиться, Мин таким талантом совершенно не обладает. Делает не подумав, говорит, а потом понимает что. Ему бы хоть немного хитрости, может, и у него что-нибудь получилось, может, он свыкся бы со всем. Но сейчас… сейчас он пугает себя своими же страшилками и боится жить с каждым мгновением все сильнее и сильнее. — Я не помню, как это правильно называется, но суть ты понял. Юнги, прошу, просто потерпи, он не такой плохой, каким хочет казаться, — Тэхен откладывает губку и отходит к небольшому стеллажу за полотенцами. — Это обычный альфийский гонор, знаешь, инстинкты, желание производить впечатление на омег… Посмейся и все. — Тэ… — Нет. Что бы ты не сказал — нет, — Ким заматывает друга в большое полотенце и помогает выбраться из ванной. — Я для вас хочу только лучшего, а вы, два идиота, меня не слушаете. Один уже страдает, а второй отчаянно хочет повторить за ним… Я вас двоих ненавижу, вы знали? — Тэхен быстро обтирает тело Юнги, а потом уходит к какому-то шкафу, чтобы через несколько минут вернуться с кучей флаконов. Мин смотрит на понурого друга немного затравленно, упоминание Чонгука немного приводит в себя и заставляет шумно сглотнуть. Что же с Чоном такое творится, что даже Ким не знает выхода и не видит никаких лазеек? Тэхен снова оборачивает вокруг бедер мягкую повязку, но на этот раз не закрепляет, говорит, что будет отлично, если она на нем хоть пять минут пробудет. Ким надевает другу на щиколотки золотистые браслеты с мелкими колокольчиками, красит лицо, а потом оставляет по капле парфюма на запястьях и между ключиц. А потом снова балахон с капюшоном и простые тапочки. Прислужник забирает его и ведет уже знакомым путем, ничего не говорит и даже не смотрит в его сторону. Они доходят быстро. Омега раздевается при входе и отдает вещи мужчине. Дверь перед Юнги открывают слуги, от чего омега невольно вспоминает о Вратах Забытия, которые открывают две костлявые собаки с огненными хвостами. Поздно уже что-то менять и думать о страшилках, нужно принять и смириться, послушать наконец Тэхена и попытаться получить выгоду. Шаг. Колокольчики на лодыжках разрывают молчание в комнате. Шаг. Дверь закрывается слишком громко и заставляет вздрогнуть. Шаг. Генерал лениво поднимает голову, окидывая изучающим взглядом. Стоп. — А ты миленький, — мужчина тепло улыбается, заставляя Юнги хоть немного расслабиться. Может, это и уловка, но омега почему-то хочет в нее верить, ему так хотя бы спокойней. — Как тебя зовут? — Юнги. — Юнги… Хорошенькое имя… — генерал подходит ближе к сжавшемуся парню, касается теплой ладонью щеки и мягко проводит. Мальчишка неожиданно мягкий и немного горячий, кровь приливает к его нежной коже от смущения, повышая температуру тела. От тепла и запах ощущается лучше, выбивается из композиции духов, наполняет легкие и въедается в горячую кровь альфы. На кончики пальцев, по капиллярам, растворяется в венах и артериях, а дальше — точным ударом в сердце, наполняет одним ударом и все. Мальчишка пахнет кокосовой стружкой, тропиками и самыми вкусными конфетами, ароматным маслом и, кажется, праздником. — Ты очень красивый. — Спасибо, — Юнги неловко отводит взгляд, замечая, что на этот раз они лишь вдвоем и это немного (слишком) волнующе. Альфа рядом с ним, слишком близко, касается, но очень мягко, говорит спокойно. Немного отпускает. — Станцуешь для меня, котенок? — Хосок впивается взглядом, в котором омега видит лишь хитринки. Страх снова накрывает волною, душит под своей толщей, выбивая весь воздух из легких. Он шумно сглатывает и прикрывает глаза. — Но ведь музыки нет, господин. — Но у тебя ведь есть колокольчики, малыш, танцуй спокойно. Поцелуй обжигает чувствительную щеку, жалит огнем, оставляя алеющий ожог. Юнги закусывает нижнюю губу, чтобы привести себя в чувство, бегает взглядом по полу, пока альфа отходит от него и садится на постель. Если бы колокольчики были на поясе, было бы проще, но они на щиколотках, звенят тихо и размеренно, так, что и не услышишь. Омега выдыхает и старается расслабиться, чтобы потом все же начать. Нужно. Правильно говорил Тэхен — нужно. И тут уже не спросят, тут уже не посмотрят и не пожалеют (что за бредовые мысли?) Тут только еще больше в грязь втопчут, впечатают и размажут в ней, словно и не было его. Он лениво покачивает бедрами и стоит на носочках, потому что только так колокольчики хоть немного звучат, переливаются, играют свою приторную мелодию. Близко он все же не подходит — боится, смотрит на генерала и дрожит, смотрит и почти плачет. Альфа это видит, чувствует кожей и дышит этим. У него на кончиках пальцев от этой невинности покалывает, у него кожа на позвоночнике, кажется, натягивается и трещит, грозясь разорваться. Забавно… — Хочу видеть твой танец, — Хосок падает на кровать, раскинув руки в сторону. Юнги не смеет прерваться. Он осторожно приближается к кровати, надеясь, что на этом они и остановятся. Альфа переводит на него хитрый взгляд, цепляясь за повязку на бедрах и скользит вниз, очерчивая подтянутые бедра. — Забирайся ко мне, — на выдохе шепчет мужчина и прикрывает глаза. Мин медлит. Он, черт возьми, рядом с ним дышать боится! Но смотрит на расслабленное тело, очерчивает взглядом точеное лицо и руки с выступающими синеватыми венами. Смотрит и тяжело сглатывает. Нужно. Поэтому Юнги залезает на кровать, продолжая танцевать стоя. — Умница. Здесь не уместно это слово. Мин бы с удовольствием фыркнул, но что-то подсказывает ему, что это плохая идея. Матрац слишком мягкий, удержать равновесие на нем практически нереально, но Юнги просто продолжает качать бедрами, не в его интересах сейчас свалиться. В голове так невовремя всплывают слова Тэхена о том, что альфу нужно очаровать, соблазнить и запомниться, если он действительно не хочет быть простой шлюхой… Куда он попал? Об этом даже не хотелось думать и знать. Об этом, если честно, не хотелось слышать. Альфа продолжает лежать с закрытыми глазами и раскинутыми в разные стороны руками, вслушиваться лишь в тончайший перезвон колокольчиков, которые обвивали тонкие щиколотки. Если Юнги сегодня хорошо постарается, то получит какие-нибудь подарки или даже привилегии… Какой редкостный бред! Он никогда не станет шлюхой, но… Омега кусает нижнюю губу, решаясь, смотрит на, кажется, засыпающего генерала, а потом аккуратно наступает ему на грудь одними лишь пальчиками, давит еле ощутимо и ждет реакции. Мужчина глаз не открывает, продолжает лежать, но он находит щиколотку Юнги пальцами, очерчивает выступающие косточки, перебирает маленькие колокольчики. Прикосновения нежные и даже воздушные, Чон не хочет причинить боли, аккуратно лишь поглаживает худые ноги, будто успокаивает, будто «малыш, я рядом» смазанными буквами по голой коже, сизым дымом в воздухе и душной нежностью где-то под легкими. Юнги продолжает танцевать, не заходит дальше, потому что просто боится. Чего-то неопределенного и абсолютно точно будоражащего кровь и сознание. Руки Хосока ползут выше, он находит длинный конец набедренной повязки и аккуратно тянет на себя, открывает глаза как раз в тот момент, когда ткань соскальзывает с ног мальчишки, оставляя его полностью обнаженным. Юнги испуганно ойкает и заливается краской, пугливо прижимает руки к телу, пытаясь прикрыться. — Не нужно, маленький, ты прекрасен, — генерал мурлычет словно домашний котик, смотрит на парня перед собою со слабым интересом и легким смешком. — Давай, садись мне на колени, — альфа поднимается и улыбается мило, обнажая ямочки на щеках. Юнги медлит, но потом все же слушается, обвивает ногами тело мужчины и молится всем духам, чтобы не свалиться в обморок от смущения и страха. Хосок смотрит на него несколько секунд, оглаживает одними лишь пальцами хрупкие скулы, очерчивает линию челюсти, а потом наклоняется и целует острую ключицу. Омега сжимается, хватается пальцами за его плечи и давит ровно настолько, насколько смущается сейчас. Чон делает вид, что не замечает этого, продолжает целовать ключицы и открытую шею, будто и нет больше ничего, достойного его внимания. Юнги зажмуривается, пытается прислушаться к ощущениям: легкая тошнота, нервозность, а внизу живота сладко тянет, будто перед началом течки. Он распахивает глаза и переводит взгляд на свой уже твердеющий член. Хосок наверняка чувствует его своим животом. Духи… Поцелуи отпечатываются на коже теплой слюной и легким жжением, алыми отметинами и чужим дыханием. Юнги теряется в ощущениях, одной рукой зарывается альфе в волосы и чуть оттягивает, другой продолжает держаться за него, обхватив шею. Чон спускается с поцелуями ниже, на грудь, обводит небольшой ореол языком, а потом легко прикусывает, вызывая первый сдавленный всхлип. Альфа ухмыляется, смотрит с легкой насмешкой, а потом укладывает омегу на спину, устраиваясь между худых ног. — Что вы?.. — Юнги смотрит испуганно и продолжает жевать нижнюю губу, он бедрами сжимает тело Хосока, будто боится подпустить его ближе, хотя куда еще ближе? — Хочу сделать тебе приятно, — альфа наклоняется ближе и мягко касается губами губ Юнги. Поцелуй получается настолько трепетным, настолько сакральным, что у омеги голова кружится, он прикрывает глаза и позволяет мужчине скользнуть языком между влажных губ. Руки Хосока скользят по худым ногам, оглаживают выступающие тазовые косточки и ребра, чтобы потом скользнуть на поясницу и прижать мальчишку к себе. Юнги неловко обнимает крепкую шею, нежно касается выступающих позвонков кончиками пальцев, чтобы потом зарыться в карамельные волосы и долго-долго перебирать мягкие пряди. Чон спускается ниже, снова целует чувствительную шею, потом грудь, а потом и живот, останавливаясь лишь когда омега сжимает ноги и чуть сильнее тянет за волосы. — Ну что такое? — альфа спрашивает совершенно не злобно, целует смазано острые коленки и просто мурлычет, наслаждаясь теплым телом и сладким запахом кокоса. — Мне страшно, — омега всхлипывает, смотрит на Хосока, на его руки на своих ногах и не может понять себя: тело на ласки отзывается и охотно поддается, хочется большего, но упрямый внутренний голос продолжает орать, что нужно остановиться, нужно прекратить, нужно оттолкнуть и бесконечно убегать. — А если будет больно? — Если будет больно, я буду рядом, — в этой фразе больше, чем просто слова, в этой фразе понимание и хотя бы слабая поддержка. По крайней мере, Юнги хочет верить в это, хочет обмануть сам себя, потому что сердце застывает в льдине, потому что страх сковывает первобытный, порождая давно забытые инстинкты. Оттолкнуть и бежать. Только вот куда? Он один в незнакомой стране… да чего уж там, даже этот замок он не знает, будет плутать здесь, пока его не поймают и запрут в темнице. Юнги глотает комок вязкой слюны и всеми силами старается расслабиться. — Закрой глазки и ложись. Омега слушается. А что еще ему остается? Нужно быть послушным с тем, кто может шутя перерезать тебе горло. Он зажмуривается, чтобы не смотреть, чтобы не видеть того, что этот мужчина будет с ним делать. Альфа чуть криво ухмыляется, а потом наклоняется к напряженному животу мальчишки, целует возле пупка, а потом одним лишь теплым языком ведет леденящую дорожку ниже, по лобку, охватывает ею вставший член и пошлым чмоком заканчивает на головке. Юнги сжимает в ладошках мягкое покрывало и закусывает нижнюю губу, сдерживая томный вздох. Хосок поглаживает его бедра широкими ладонями, когда касается их внутренней поверхности языком и начинает медленно вылизывать каждый миллиметр. Старший упивается вкусом мальчишки, его страхом и покорностью, смотрит на гладкую нежную кожу, целует ее, ласкает. Омега дрожит и тихо поскуливает и это, кажется, лучшее, что он ощущал за последнее время. Такой невинный… Такой красивый… Такой целиком и полностью его… От этих мыслей дыхание спирает и в голове взрываются маленькие звездочки, будто вот оно то, что ему действительно так было нужно — маленький кусочек счастья и райских кокосов. Хосок обхватывает чуть пухлыми губами головку небольшого омежьего члена и проходится по ней кончиком шершавого языка. Юнги выгибается в спине и глухо всхлипывает, тут же сжимая губы снова. Альфа на это лишь хмыкает, продолжая ласкать раскрасневшуюся головку. Омега выгибается лишь сильнее, чувствует как бережно его ласкает альфа и от этого крыша едет. Язык скользит дальше, проходится по тонкой чувствительной коже, задевает выступающие венки, вызывая нежные стоны. Каждый из них отпечатывается в воспоминаниях Хосока, звучит на новый мотив и играет нежнейшими переливами. Чон смотрит на мальчишку и улыбается плотоядно. Такой чувственный, такой хрупкий, такой… полностью его, что в голове плывет сизый дым, а перед глазами мутится. Юнги отпечатывается на подсознании несмываемым тату, остается клеймом в воспоминаниях и больно давит на грудную клетку. Маленький омежка с большими глазами, в которых прячется весь мир. Хосок хочет его не столько испортить, сколько показать все то удовольствие, что от него прятали. Облизывает омежий член и мягко посасывает, доводя своего малыша до иступления, втягивает щеки, наслаждаясь глухими стыдливыми стонами. Юнги сладкий и нежный, как самые изысканные конфеты, радует своим вкусом и мягкой ненавязчивостью. Хосок от такого мальчишки готов с ума сойти, расцеловать и без того зацелованные бедра и дышать этим тропическим кокосом, пока легкие не откажут. Омега мечется от каждого прикосновения к телу, уже не сдерживает стоны, лишь мечтает, чтобы Хосок не останавливался, продолжал играть с его телом, несмотря ни на что. Крышу не столько сносит, сколько она просто протекает, запуская не самые лучшие мысли в голову. Он наслаждается этим, наслаждается своим альфой и все равно уже, что это их первая ночь. Юнги готов положить себя на алтарь похоти, потому что ему неожиданно нравится то, что он чувствует. Ему неожиданно нравится вся эта нежность и мягкость со стороны альфы. Он в ней тонет без возможности выбраться, он в ней умирает без возможности воскреснуть. — Какой же ты вкусный, — Хосок посылает вибрацию по телу, шепчет на грани слышимости, а потом снова мягко скользит губами по горячей плоти мальчика. У Юнги дрожат губы и еще немного худые ноги, он чувствует как пот стекает по шее и висках, как томительно тянет внизу живота, скручивается маленькими тугими узелками. Все это так ново и так сладостно, что голова отказывается работать нормально, нравоучительный внутренний голос орет где-то на периферии сознания, позволяя омеге полностью насладиться тем, что с ним творит взрослый мужчина, как он берет в рот его член и причмокивает каждый раз. Юнги утягивает эта пошлость к себе на дно, к первобытным инстинктам и чувствам, но уже совсем другим. Мальчишка в них тонет. Тонет и понимает, что не хочет спасения, что ему нравится ощущать ступнями теплый вязкий мул, пока генерал доводит его своим ртом до исступления. Хосок еще раз мажет шершавым языком по чувствительной головке, чтобы Юнги в ту же секунду пронзило легким током и он бурно кончил прямо в чужую глотку. — Генерал… — омега немного выгибается в спине и поджимает пальцы на ногах, сжимает в ладошках тонкое покрывало под собой. Хосок поднимает голову и смотрит на мальчика, кажется, это был первый оргазм в его жизни и, кажется, он запомнится ему на долго. — Ты прелесть, малыш, — Чон поглаживает кончиками пальцев выпирающие тазовые косточки, наблюдая за реакцией молодого любовника, смотрит в эти блестящие и чуть мутные глаза и удовлетворенно кивает. Юнги лениво открывает глаза и смотрит на выпирающую ширинку простых брюк альфы. Сердце начинает биться сильнее, переходит на совершенно бешеный ритм: то пропускает удары, то делает несколько лишних. В голову прокрадывается абсолютно точно идиотская мысль, которую он, впрочем, очень хочет озвучить. — Господин, а можно я вам тоже сделаю приятно? — кажется, это точка невозврата, но Юнги уже решил, что больше он в прошлое не вернется. В настоящем у него теплое одеяло и мягкая свежая одежда, нежные руки и томительные ласки на теле. Его неожиданно не бьют и не насилуют, не хватают за волосы, не вжимают грубо в постель и не вколачиваются в него так, что желудок может выскочить через глотку. Хосок умеет и делает приятно, а омежка хочет его за это отблагодарить. Чон смотрит на него с небольшой хитринкой, засматривается в эти глаза и медленно тает от этой искренности и чистой страсти без разнообразных примесей. Мальчишка стоил всей той нежности, что он ему отдал, он стоит ласк и поцелуев, потому что и сам стремится доставить удовольствие партнеру. — Тебе можно все, — Хосок тянется к его губам и мягко, но коротко целует. — Только аккуратней с зубками. Альфа усаживается поудобнее и разводит ноги в стороны, пока Юнги переползает к нему ближе. Омега дрожащими пальцами приспускает светлые брюки с крепких бедер, обнажая налитый кровью член. Волнение охватывает Юнги целиком, он немного колеблется, он никогда этого не делал, но постарается сделать то же, что и Хосок. Он медленно наклоняется к члену, придерживая его ладонью, а потом аккуратно касается языком, давит одним лишь кончиком на уретру, вызывая глухой рык у мужчины. Значит пока все правильно. Язычок скользит ниже, пачкает горячей слюною вперемешку со смазкой чувствительную кожу. Юнги ласкает каждую выступающую венку, наслаждаясь глухими стонами и хрипами, он боязливо посматривает на альфу, боясь сделать что-то не так. — Возьми его в ротик, малыш, — Хосок перебирает пальцами его мягкие волосы, чувствует, как омега дрожит всем телом и в глаза смотрит так испуганно, что его и самого прошибает. Юнги медлит, закусывает нижнюю губу и опускается ниже, чтобы обхватить губами горячую плоть. Он двигает головою слишком неловко, боится задеть зубами, но изо всех сил старается тоже доставить удовольствие. Хосок наблюдает за мальчишкой из-под опущенных ресниц, за дрожащей рукою, которая продолжает ласкать его член помогая. Омега послушный и перед ним полностью невинен и искренен в своих чувствах и желаниях. Чон не жалеет, что обращался с Юнги даже слишком нежно, не жалеет, что не вжимал его в кровать, оставляя пылающие засосы на коже, ведь сейчас маленький омежка и сам хочет доставить ему удовольствие, а не хнычет, свернувшись в позу эмбриона на другой стороне кровати. Он ненавидит все эти рыдания, устал уже, если честно, от этих всхлипов, слез и нескончаемой ненависти в свою сторону, а так им двоим будет приятно, без лишних осадков и ненужных ночных мыслей. Юнги аккуратно втягивает щеки, кажется, даже сильнее, чем было нужно. Хосок сжимает в ладони черные волосы и с рыком кончает любовнику прямо в теплый рот. Омега глотает семя, и альфа тут же укладывает его себе на грудь, откидываясь на матрац. Мужчина утыкается носом в шею мальчишки и мягко целует проступившие жилки, слизывает с кожи солоноватый пот. — Что вы делаете? — Мин осторожно касается чужого плеча, обращая на себя внимание. — Ты слишком сладко пахнешь кокосами, — Хосок продолжает мурчать по-кошачьи, уткнувшись носом в аккуратную шею, оставляет на ней легкие поцелуи. — А что это такое? — Юнги поджимает губы. Вопрос совершенно не обязательный, но абсолютно точно он хочет знать то, чем он на самом деле пахнет. — Это такой орех, он у нас не растет, но иногда нам его привозят торговцы. — А вы чем пахнете? — омега продолжает легко перебирать карамельные волосы альфы пальчиками, цепляется за них и чуть оттягивает, стараясь снова услышать то глубокое мурчание. Ему понравилось слышать альфу. — Шоколадом. Ты что серьезно ничего не знаешь, или прикидываешься? — Хосок поднимает голову и смотрит на мальчишку с легкими смешинками, не особо верит в то, что шоколад можно не узнать среди других запахов. Юнги краснеет и обиженно выпячивает нижнюю губу. — Ну извините, у нас из сладкого, кроме кислых вишен, ничего не росло. Чон долго смотрит на омегу, обводит взглядом каждую черточку лица, чтобы потом просто рассмеяться. — Малыш, ты прелесть, напомнишь мне когда-нибудь, чтобы я тебе наглядно объяснил, что это такое, — Хосок смотрит в потолок, пока Юнги неловко укладывается ему на плечо, выводит пальчиками замысловатые узоры на груди. Он хорошенький, мурлычет, ластится, словно маленький котенок, заглядывает каждый раз в глаза, пытаясь понять его эмоции. — Останешься сегодня со мной? — Я не имею права отказать. — А хочешь? — альфа хитро смотрит на любовника, который на несколько секунд показательно задумывается, растягивая своеобразную интригу. — Пока нет, — Юнги отвечает так же игриво, в тон генералу, и целует его в плечо. Они засыпают практически сразу на теплой кровати, наслаждаясь теплотою друг друга. Омеге впервые за несколько недель действительно спокойно, он проваливается в спокойный теплый сон без ярких картинок и он благодарен альфе за это. За нежность, за легкость, за понимание того, что он ни с кем еще не проводил ночей и просто не знает и боится, за то, что показал ему такую грань отношений между альфой и омегой. Юнги уже давно не чувствовал такого единения с кем-то, давно уже отвык засыпать в чьих-то объятиях под стук чужого сердца. Родители начали ссориться еще когда ему было семь лет, папа часто ночевал у него в комнате, но это сопровождалось либо сильным напряжением, либо еще одной ссорой с уже маленьким сыном. В этом никто не был виноват, все так жили, пожираемые бедностью и холодом, плесенью и серыми стенами. Юнги помнит как было хорошо когда он был совсем маленьким, когда пекарня отца приносила хоть какую-то прибыль, а из их городка не выехали люди вглубь страны. Тогда у него действительно была семья, та самая, о которой в книжках пишут, они сидели в комнате родителей вместе, читали сказки и просто разговаривали. С альфой он снова ощутил призраки той сакральности, того спокойствия и любви. — Малыш, — поцелуи россыпью укрывают щеки и нос, Юнги жмурится и хмурится, не хочет просыпаться. — Маленький, нужно проснуться. — Пусть спит, не трогайте его, — хриплый голос Тэхена заставляет разлепить мальчишку глаза и осмотреться. Он не в комнате альфы, лежит укутаный в теплое покрывало на кушетке в своеобразном кабинете Кима. Юнги немного дрожит от резкого пробуждения и хлопает глазами, смотря то на друга, то на Хосока. — Оставь нас, — Тэхен кивает и выходит, оставляя их вдвоем. — Маленький мой, слушай меня сейчас очень внимательно: никому не говори, что было между нами, хорошо? Скажешь, что я был очень жестоким и ты всю ночь провел у Тэхена. Не говори только правды, ладно, малыш? — Но почему? — Юнги обнимает себя ладошками и опускает взгляд. — Вам не понравилось? — Нет, все хорошо, просто… Просто бывают разные люди, соври ради меня, — Хосок в глаза смотрит слишком пронзительно, буквально впивается взглядом, омега даже ежится от этого взгляда, но покорно кивает. Альфа целует его в щеку и мягко обнимает, прижимая к себе. — Тэхен предупрежден, он ничего не скажет, будь умницей и ты. — Я буду, если вы хотите, то конечно буду. Они так сидят еще несколько минут, пока альфа не разрывает объятия, поглаживая омежью спину. Юнги смотрит ему в глаза, а потом тянется к губам, оставляя легкий поцелуй в уголке. Хосок улыбается и без лишних слов уходит, оставляя после себя лишь пряное и томительное послевкусие. Омега валится на кушетку и закрывает глаза. Если будет нужно, он ради альфы соврет обо всем, лишь бы еще раз оказаться рядом с ним. — Юнги? Ты спишь? — тихий шепот Тэхена вырывает из мыслей и заставляет открыть глаза снова. — Как ты себя чувствуешь? — Тэ, это было слишком волшебно, он такой хороший, такой нежный, такой… — старший мечтательно закрывает глаза и кусает нижнюю губу. — Да ладно? И шлюхой ты не стал и не бил тебя никто… Странно, — Тэхен наигранно кривится, доставая из шкафчика какие-то флаконы. — Заткнись, — Юнги беззлобно смеется и снова закрывает глаза, открывая их лишь когда Ким начинает размазывать холодную мазь по внутренней стороне бедер. — Что ты делаешь? — Ты должен пахнуть мазями и отварами, по легенде Хосок порвал тебя в первую ночь, ты должен соответствовать, — младший продолжает свою работу, вымазывает бедра, а потом и шею. Юнги не обращает на него внимания, думает об альфе и на ходу развивает легенду, возвращаясь каждый раз к ночи, ощущает как внизу все скручивается маленькими узелками. Тэхен приносит ему простые мягкие брюки, рубаху и тапочки, смотрит, как друг одевается, а потом накидывает на него покрывало и пихает под нос один из вонючих флаконов. Слезы наворачиваются на глаза от резкого запаха, Юнги стирает их ладонью, но, кажется, делает только хуже. Ким ведет его по коридорам, придерживая за плечи, заводит в комнату к остальным. Некоторые еще не спят, склонившись над тусклыми свечами, они переводят взгляд на него, ожидая реакции. — Где его место? — строго спрашивает Тэхен и, дождавшись кивка в самый угол, уводит туда друга. Он укладывает Юнги и распрямляет покрывало на нем. — Если будет что-то болеть, попросишь чтобы тебя отвели ко мне. — Извините, а что с ним случилось? — тихо спрашивает один из омег, поглядывая Мину в спину. — Ох… Генерал был с ним слишком груб, он порвал его сегодня, бедолага отключился и всю ночь провел у меня. Только я вам этого не говорил, — омеги кивают, а Тэхен уходит, надеясь, что все будет так, как они спланировали.