а вдруг мы будем верить в нас

Черные яркие буквы воспаленным шрамом прорезают кожу насквозь, заставляя выть брошенной псиной, когда осознанием бьется отчаянное - не его, не его, не его. И сердце внутри сжимается, стучит гулко о ребра, что перед глазами темные круги, а у горла - злость. Джонхан рычит в тишину: - Сука, блять, - надеясь, что сраное мироздание поймет, насколько оно убого и безбожно хуевое, когда смеет так поступать с ними. Как будто ему не насрать. Как будто ему не пиздец как больно. Он пишет: “это ничего не значит” - хотя боится прочитать в ответ “значит, конечно, значит”, но телефон молчит темным экраном и гулкой тишиной. У Джонхана внутри что-то ломается, рычит разъяренным зверем, и хочется сделать что-то мерзкое и ужасное. Например напиться в говно, содрать кожу с черными буквами и лежать на краю двадцатидвухэтажного здания, смотря, как небо неумолимо покрывается дымом. Запястье жжет огнем, когда пальцы дрожат, поджигая третью сигарету, а в голове отчаянно-пустое “не важно”. Не важно, неважно, не_важно. Сынчоль подходит тихо, тенью оплетая его со спины, преданно дыша ему в шею и выдыхая: - Я знаю, - потому что у самого запястье горит огнем примерно всегда, сердце болит и обливается кровью, от осознания, что имя на белой коже - не то, не то, не то. Потому что мироздание проебалось, и какая-то связь каких-то имен - оказывается - намного тоньше их любви, что под кожу и в самые кости. У Джонхана потрескавшиеся губы, и он немного стонет, когда тянется за горьким поцелуем, чувствуя соленую кровь и отчаянно-больное. - Они поймут, - шепчет Сынчоль, сжимая руки на талии, и смотрит в глаза, выворачивая душу насквозь. Не поймут, - хочется сказать Джонхану, но он молчит, и снова целует, тянет и жмется. ему, в целом-то, кажется, уже сильно наплевать. Это не они проебались, а мироздание. А боль в запястье он как-нибудь переживет.