Отверженный

Когда он только вернулся, остальные окружили его кольцом, разглядывая и поздравляя. Он улыбался, наклоняя голову в ответ. Ему приходилось слышать о том, что фэар может вернуться назад, но не думал, что с ним это случится так скоро. На следующее же утро! А он рассчитывал покинуть этот мир навсегда — Ты видел чертоги богов? Они беседовали с тобой? — Я видел яркий белый свет, — солгал он. Ему согласно кивали. В действительности это было как очнуться от тяжкого сна, очнуться снова крепким и сильным, без беспокоящих тебя слабости и боли. В шатре, куда пленный вошел, сидел лорд Эйдо, поглядывая на него с некоторым, как показалось, странным смущением. Пленник низко поклонился, сложив меч к его ногам. — Не вышел ли еще срок? Я могу... снова отправиться под холмы? Тот смешался, и пленный начал опасаться, что об обещании вернуть его эльфы давно забыли. Пленный думал, что лорд будет искать слова оправдания, но тот и не пытался, а просто сказал: — Отправиться в путь можно в любой момент. Только твои времена там давно прошли. "Да и чем хуже здесь?" — говорил в унисон ему внутренний голос. Да, он стал здесь бессмертен, хотя не был никем любим. Было и кое-что хуже: он привык к этим местам и понял, что скучал по ним. — Так что возьми меч и иди. Он поклонился и вышел. Теперь он вел себя в стане светлых совершенно свободно. Он стал одним из первых воинов, и теперь просьбы и приказы ему передавал сам лорд-наместник, как и остальным. Его все еще сторонились, но скорее как чужака, или от страха, чем от презрения, и когда они строились в ряд, он вставал последним, хотя, надев шлем, уже не так сильно из него выбивался ни мастью, ни манерой держаться. Спал он в общем шатре или, в теплые ночи, у костра, но теперь никто не смел его будить или приказывать, а замахнуться тем более не смел никто. Боги вернули его сразу, и это считалось знаком особой милости, хотя, как ему казалось, произошло совершенно случайно. Все равно он привык подниматься рано сам и отправлялся на поле — или в одиночку тренировал меткость, или отыскивал того, кто соглашался с ним сразиться. И теперь чаще всего он ловил на себе взгляды не насмешливые, а заинтересованные. Даже сейчас, когда он просто склонился над кольчугой, поправляя погнувшиеся кольца и начищая песком серебряные пластины, убирая с них черноту и застрявшие травинки, возле него стоял какой-то эльда — младше него, судя по коротким кудрям едва до плеч (стричься у них не было принято, и когда один из собратьев увидел, как он, отмываясь в озере, хотел отхватить наточенным ножом перевешивавший через плечо конец косы, как испуганно закричал "К чему ты себя уродуешь?" — и не стал больше трогать волосы). Потом к нему подошел его бывший взводный и, без лишних церемоний. поманил за собой. Он с неудовольствием поднялся. — Идем, идем. Я хочу испробовать меч, который мне перековали. Уже на поле пленный догадался, что меч был лишь предлогом для хвастовства. Большую часть времени они дрались врукопашную, потом бок о бок пытались подстрелить птиц из резвых стаек, гнездившихся в ближнем орешнике. И все у него выходило не хуже, чем у второго эльфа, потому что он был перед ним точен и собран, а тот — небрежен. — Не очень-то красуйся, пленный. Перед лицом великого показаться тебе все равно не дадут, — заметил лорд-наместник. Каждый год или два в свой двор приезжал великий, отец отцов, и, если не случалось войны или похода, устраивал что-то вроде игр, смотр своих войск, и пленного в эти дни старались оставить в лагере. Что ж, он и сам не стремился попасть под его холодный жестокий взор. Делали это скорее от неловкости и нежелания объяснять, откуда он взялся, потому что не все еще забыли, как лорд Айно притащил его сюда, но он и не обижался, и оставался в одиночестве спокойно. — А я и не прошу, — ответил он сейчас, но лук убрал и развернулся, уходя назад и прекратив стрелять в невинных птичек. А когда он вернулся, то нашел на своем месте того юного эльда. — Я вычистил твое снаряжение, господин, — и он протянул ему светлую серебряную кольчугу и наплечники. Пленный так смутился, что забрал их, не поблагодарив. Многие простые эльфы прислуживали ему в мелочах, звали за стол, отрывая лучшие куски, вычесывали мелкий сор из гривы его лошади или помогали починить порвавшуюся узду, видимо, потому что служить первому воину и возрожденному не было зазорно. А потом однажды он все-таки оказался при дворе великого. Другие считали чертоги его, устроенные в холме, дивными, но для него, помнящего сверкающее великолепие дворцов людских, они были грязными сырыми норами, так что внутрь он не заходил, а больше времени проводил у здешнего мастера, отдав ему свой шлем, которому хотел сделать откидное забрало, какое видел давно когда-то на фотографиях из музеев. Поэтому он в угоду наместнику стал в строй замыкающим, подальше от великого отца и лорда-сына. Длинные темные волны его волос, которые изредка пошевеливал ветер, явно отличали его от остальных; впрочем, указывали они только на то, что он слишком много времени провел в ставке и сражаться сегодня не собирался, потому и не убрал их под доспех. Все это указывало, по мнению наместника, на то, что смотреть на него нечего; вдобавок он держался особняком и тем более не мог вызвать одобрения. Но то, что было верно для мужского взгляда, не было верно для женского. Плохо же он знал женское сердце, иначе бы приказал пленному раздобыть шлем и прикрыться во что бы то ни стало. Дело было в том, что рядом со своим грозным отцом сегодня сидела леди Арли, его единственная дочь. Великий был слишком горд и слишком ее любил, чтобы отдать дочь в жены в другой двор, и хотел, чтобы она навсегда осталась при нем; она же хотела чего угодно, только не оставаться одинокой до конца жизни, и все очевидней становилось, что другой знатный лорд не преклонит колени перед равным, а значит, ее уделом будет просто достойный воин, что согласился бы войти в семью на правах принятого. Итак, леди со скукой скользила взглядом по череде одинаковых гребней золотых шлемов, и кто же мог привлечь ее взгляд, как не опечаленно опустивший глаза темноволосый эльда, высокий и стройный, которого она, вдобавок ко всему, ни разу до сих пор не видела. Она проследила за ним неотрывно, пока не начались стрельбы, потом, улучив момент, когда отец отвлекся, с любопытством спросила, указав на "темного воина": — А женат он, мой лорд? — Н-нет, — несмело ответил лорд-наместник, предчувствуя катастрофу. — А не сговорен ли с другой девой? — Д-думаю, что нет. Но она этим ответом не удовлетворилась и решила подойти сама, поближе, разглядеть этого странного печального воина, а главное — его волосы и шею, чтобы проверить, не повязала ли ему уже другая дева туда ленту в знак своей любви. Но его темные волосы рассыпались по плечам и спине спокойно, и никаких следов там не было. Он бродил вдоль рва, окружавшего холм и поросшего рогозом, когда Арли, дочь великого, встала перед ним, улыбаясь, а потом взяла его прохладные руки в свои. Оба постояли, она — несмело улыбаясь, он — недоуменно подняв брови. Гладкость женских рук была для него непривычна, и он впервые за годы понял, что смущен и взволнован, хотя дева не вызвала в нем особых чувств. — Ты можешь поднести подарки моему отцу. Я не буду против. Это был не вопрос, а утверждение, и скорее даже прямой намек — тем сильнее он застал его врасплох. Они постояли еще немного, а издалека на них смотрел лорд-наместник, ощущая свой полный провал и не понимая, отчего из ряда одинаково достойных дева выбрала именно этого вечно печального и мрачного от непонятной им всем тоски пленника. — Мой лорд, спросила она несмело, — ты позволишь вплести мне в твои косы сзади мой оберег? Чтобы другие видели, что я избрала тебя. Он равнодушно кивнул, не поднимая глаз и не понимая, каким прекрасным кажется ей в этот момент. Спустя мгновение он осознал неловкость и дотронулся ее руки, извиняясь за равнодушие, но она приняла его за обычную строгую суровость, какую напускали на себя ее отец и братья. Он сидел спокойно, рассматривая ее. Сперва подумалось, что дева нравится не слишком, но потом он разглядел богатую вышивку на лифе и на широком поясе, куда было пришито много драгоценных камней, и толстую золотую косу чуть не до пола, и решил, что дева все-таки красива, хотя лица ее при этом так и не разглядел; да и безразлично ему оно было. Она была дочерью великого, и, взяв ее за себя, и он сидел бы с ними за одним столом, но даже и это соображение оставляло его равнодушным. И, само собой, никто не был рад подобному ее выбору. Сам великий впервые за сотни лет увидел слезы и услышал выкрикнутое "Нет!" в ответ на свой отказ. Он настоял бы на своем, если бы не лорд Айно, подумавший вдруг, что уж лучше наблюдать мужем сестры того, кого ему уже удалось отходить плеткой, чем того, кого ему еще не удавалось победить. Как и все гневливые, он был скорее труслив, и потому первым заметил, что не возражает. — Да ведь у него ничего нет! — резонно заметил лорд Эйкар, когда лорд-отец ушел. — Не беда. Мы завтра же можем отправиться к соседнему двору, а нет — так в южные степи и подкараулить купцов, едущих на север. Но пленный в ответ отчего-то отказался. — Не хочу убивать невинных, — ответил он. — Невинных? Но ведь они не братья! Они — чужие! — Нет. Я вообще не понимаю, зачем... Айдо приставил было ему лезвие меча к горлу и посоветовал не терзать сердце его сестры, но тот вырвался, дернув плечом и, на ходу запрыгнув на коня, унесся прочь. Сперва он хотел отправиться в лаз под холмом, но, поразмыслив трезво, подумал, что сделанного не воротишь, и направился туда, где мысли его всегда приходили в порядок — в леса, в глухую чащу. А еще через несколько часов пути он стоял перед высоким почернелым частоколом с одной-единственной целью. Темных эльфов было вдесятеро меньше прежнего, и при виде его они зримо напугались, что было ему на руку. В нем увидели посланца светлых. — С чем ты пришел, светлый? — Мой лорд не станет добивать вас, норных крыс, и взамен предлагает вам откупиться золотом! — нагло прокричал им он и для уверенности добавил: — Соглашайтесь. Нам известно, что вы стали так малочисленны, что не можете охранять собственные богатства. Берегитесь, как бы мы не перебили вас всех, как в прошлый раз. Или ты сомневаешься во мне? Великий молча смотрел из-под низких соболиных бровей на потемневшее золото и серебро, которое горой лежало у его ног, а потом на наглеца, который стоял напротив и никак не догадывался упасть перед ним на колени. А когда наконец догадался, то кивнул благосклонно и велел служить себе верно. Пленный сказал что-то, но он только оборвал его. — Молчи, молчи. Видят боги, ты выглядишь лучше, когда не открываешь рта. Слезы дочери разбивают мне сердце, и хотя я не понимаю... Теперь он сам носил широкий пояс и, кроме меча, плеть за этим поясом, и, хотя обещал себе не доставать ее никогда, все-таки доставал часто. Жена обожала его и говорила, что нет на свете ничего красивее его темных волос и темных глаз, и мрачного лица, по которому сразу можно узнать достойного воина.