Отверженный

— Зря ты ушел в леса. Держался бы возле нас, еды бы перепадало чаще. — Я и так живу в двух часах ходьбы от селений дома лорда Эйко. Подошедший эльф вздохнул, окинув как-то уменьшившуюся и сгорбившуюся фигуру того, кого искренне считал собратом. — Надеюсь, тебе хотя бы находится, что поесть и чем укрыться. Тот кивнул неопределенно. Пока находилось. Впрочем, ему теперь много и не требовалось: хромой на обе ноги, он двигался много меньше, чем до того. Раньше ему вообще казалось, что с эльфом такого случиться не может, не должно, должно или сразу насмерть, или зажить и сгладиться без следа, как шрам поперек впавшего живота или полосы на иссеченной лордом дома великого спине. — Зря ты не остался. Сидел бы с нами, чинил одежду или обувь, или мечи затачивал, как раньше. Но тот лишь презрительно фыркнул в ответ на это милостивое предложение. Первый эльф снова вздохнул и, исчерпав аргументы, предостерег: — Тут может случиться дурное. Пленный, который сидел перед увещевавшим его эльфом, неловко поджав ноги, считал, что все дурное, что только могло, с ним уже случилось, но все-таки спросил с горькой иронией: — К примеру? — Наткнешься на темных. Они церемониться не станут. — Я того и жду. — Как можно! — подошедший отпрянул от него с негодованием и непониманием. — Ты.. что? Хочешь им сдаться? — Да нет же, друг мой. Я жду расправы. Мне надоело ползать по земле, как червь. Первый эльф скорбно поджал губы, порывисто обнял его и ушел. Вообще говоря, пленного навещали редко, но он бы предпочел в нынешнем его состоянии вовсе никого не видеть. И его чтобы тоже никто не видел — как он теперь обходится. Но землянка у него была — сооруженная под корнями вывернутой их земли огромной сосны и накрытая лапником, а стрелять в подобравшихся слишком близко кроликов он не разучился и надеялся пережить зиму в одиночестве и тишине. И все предостережения насчет дурного леса казались ему ерундой в сравнении с зимними холодами или унизительным возвращением на двор к тем, кто неизменно вновь начнет поднимать на него руку. Так он думал ровно до тех пор, пока серым сумеречным днем, какие не редкость в самом конце долгой осени, не увидел внимательно вглядывавшийся в его стоянку острый профиль темного эльфа. Он замер, выжидая, — а вот темный выжидать не стал и в два прыжка приставил холодное лезвие к его горлу. — Не трудись связывать... Я все равно не поднимусь. Темный кивнул, с интересом его разглядывая. Строго говоря, он был светлый: кожа была бледнее, чем у него самого когда-то — из-за темноты пещер, наверное. А волосы иссиня-черными, как вороново крыло, и в сравнении с ними собственные волосы тоже показались ему вполне себе светлыми. Темный даже "сдавайся" ему не предложил — просто переломил лук пополам, забрал себе его нож и сообщил, что заберет к себе. — Убей, — простонал он, похолодевший. — Какой от меня прок. — Свои, я смотрю, от тебя отступились. Больше он ни слова от него не добился, кроме "Думаю, кое-чем ты мне пригодишься"; став пленным дважды, он живо воображал себе, как его начнут избивать семихвостыми плетьми или сдирать ногти, выпытывая про светлых, но ничего подобного не случилось. Темные эльфы, как он понял позднее, вообще жили куда более разрозненно. И пещеры у них играли роль общих палат, а притащил его темный в такую же почти хижину, устроенную меж валунов, отколовшихся от горы и лежавших у ее подножья. Там было холодно, но если долго топить очаг, камни разогревались и так же долго остывали. Но и тут на него нашлись и ошейник, и привязь, и плеть. Привязь не снимали и днем, даром что он и подняться не мог, только приподняться на руках, перетаскивая неподвижную нижнюю часть тела, а скоро совсем ослаб, и темный, разбудив поутру, усаживал его у стены и приносил работы, которая была все та же: или плести что-нибудь, или чинить, или мастерить. Темный не был намеренно груб, а скорее как-то насмешливо холоден. Он прекрасно видел, как пленный светлый мучается от жажды или голода, поскольку кормить его или нет было в его власти, и с интересом изучал, как далеко тот может зайти. Но он был гордым и предпочитал терпеть до обмороков. Иногда, забывшись, будто сквозь сон, начинал выпрашивать хотя бы что-то, а потом, очнувшись, замолкал. А один раз он поразил даже темного. Тот подошел неосмотрительно близко, тем более, что в руках у светлого ничего не было, и он дремал, устало прикрыв полупрозрачными веками глаза. — Хочешь есть? А? А что ты в обмен мне за это дашь? Ведь у тебя ничего нет, свои тебя вышвырнули и не особо-то печалятся. Темный эльф нагнулся повторить ему еще раз это все в лицо. Светлый подполз, неловко опираясь на локти, потом с трудом приподнялся и обхватил его бедра руками, ухватившись за пояс. Темный широко оскалился, ожидая, как тот будет молить, но тот, оставив попытки ослабить ремень и задрать на нем одежды вверх, прильнул лицом к его промежности, неловко погладив одной рукой естество. И в этом оказалось что-то такое невероятно дикое и пугающее тёмного, и чуждое, что он отступил от пленника проворнее, чем если бы тот пощекотал его кинжалом. Темный решил про себя, что пленный помутился рассудком, и промолчал, а наутро покормил его сам, с руки, потому что тот лежал уже совсем без сил. Еду он брал осторожно, отрывая хлеб маленькими кусками, и даже задевать его лишний раз боялся. Он, конечно, не перестал ради забавы швырять ему еду на землю, но почти все время молчал и разговаривал лишь по надобности. Бить его уже совершенно не требовалось — к тому времени он так ослаб, что стал впадать в забытье совсем часто, и темный, вопреки всему, начал даже иногда выносить его на солнце, зная по слухам, что светлые не выносят заточения и умирают от тоски, и кормить стал чаще, иногда даже и насильно. Теперь в сравнении с этим тоскливым существованием какой вольной казалась теперь пленнику прежняя жизнь в лесах! А та, позапрошлая, и вовсе давней забытой сказкой. Иногда он, привалившись виском к холодному камню, начинал петь те песни, что выучил, служа дому великого, чем темного раздражал, и ему казалось даже иногда, что это придает ему сил. Удивительно, но именно теперь-то умирать не хотелось. Хотелось жить, и находить счастье в любой мелочи, будь то тонкий пробившийся через низкий навес лучик солнца или обрывок снаряжения светлого эльфа, который ему притаскивали. Тогда он гадал, что это за вещь, и жив ли ее владелец, и думал, сумеет ли выбраться отсюда? Вновь жить при дворе своего лорда теперь стало единственной его мечтой. Но она казалась ему далекой и призрачной, как туман, что рассеивается без следа поутру. Но все же пришел час, когда собственные мечты вызволили его отсюда. Все началось со слухов о наступлении. Он облизнул разбитые в кровь после затрещины от темного губы. — Это ты их сюда навел! Ты и твои песни. До сих пор он считал голосок светлого тихим и слабым, но теперь догадка обожгла его своей внезапностью. Темный схватился за оружие и стремглав выбежал вон. Догадка его была неверна, но навела пленного на мысль. Он должен был подать знак своим во что бы то ни стало. Ему казалось, что он уже видит проскакавших мимо светловолосых всадников. Те ворвались во внутренний двор укреплений в предгорье и толпились возле главного входа; идти вглубь, в кромешную темноту, они опасались из боязни засады или другой каверзы, устроенной темными. И тогда пленный набрался сил и крикнул погромче: — Закрой выходы и зажги их! Они там, внутри! Их тут много, они успеют задохнуться, прежде чем выберутся. Похоже, его совету вняли. Так и случилось. Кинутое внутрь зажженное копье не смогло объять огнем весь огромный зал, однако пожираемые пламенем шкуры, которыми был устлан вход, испускали достаточно смрадного дыма, чтобы застить свет. В залах темных эльфов началось сущее столпотворение. Они умели найти выходы и в полной темноте. и знали их, как свои пять пальцев, но давка мешала найти их быстро, а счет шел на мгновения, и многие успевали задохнуться. У оставшихся выходов их уже караулили собратья светлого, и били их, как крыс, пока не отступили наружу от горевшего склона. Огнем были объяты не только внутренние ходы — вся гора, и все предгорья, и все землянки и дворы темных, примыкавшие к ней; с дерева на дерево огонь перескакивал весело и быстро, и только глубокий вал и рвы, отделявшие границу оборонительных укреплений темных, остановили его. Он смотрел, как подбирается к нему огонь, и представлял, как долго и страшно будет кричать, когда пламя оближет его, неподвижного. Так оно и случилось. А потом он очнулся и понял, что может вытянуться всем телом, без боли, без оков; и ноги его были целы, и глаза — видели. Разрывающая боль исчезла — и одно только ее отсутствие было величайшим блаженством, которому он предавался бы еще долго, если б не треск истлевших веток над головой и разумное соображение о том. что на него может обрушиться выжженная кровля. Наученный тем, что время после боя — раздолье для мародеров, бьющих в спину, он первым делом нагнулся, нашарив меч у первого лежащего у своих ног эльфа, и вышел, осматриваясь и осматривая себя. Тело изменилось, словно он переродился заново, и снова став высоким и крепким, каким был. А вот рваная рубаха осталась прежней, и он сбросил ее, переодевшись в снятую с еще теплого тела какого-то светлого воина и в его доспех, какой смог надеть сам. Стояло раннее утро — и полная тишина; даже мелкие птицы не вернулись на пожарище. Его бывшие собратья, очевидно, устроив набег, не стали дожидаться конца и предоставили огню делать свое дело. Не дожидаясь, пока за ним вернутся темные эльфы, он стремительно удалялся вглубь чащи. От новой встречи с собратьями-эльфами он не ждал ничего хорошего и не питал иллюзий, строя догадки, что верней всего они казнят его за предательство и службу темным. Но и бегать от своей смерти больше не хотел. Он ее уже пережил. Так он вышел, с мечом в руке, впрочем, уже опущенным, и в одежде знатного воина, к бывшей ставке своего лорда. И встречавшие его кланялись ему.