congele

      Уён снова сидит в гостиной в полном одиночестве, прокручивая пустой бокал из-под вина в своей руке. Закончилась последняя бутылка. Его телефон разносится вибрацией где-то на кухне, но из-за мёртвой тишины во всём доме тихое жужжание походит больше на гром и заставляет морщиться, оседая неприятным осадком в груди, который снова и снова напоминает о том, что Уён за человек и почему он здесь.       Юноша лениво переводит взгляд на окно и на мокрые разводы от дождя на нём, мешающие видеть картину в полной её красоте, искажающие всё вокруг. Удивительно, потому что день начинался слишком солнечно и тепло для того, чтобы к вечеру внезапно разразиться дождём. Хотя для ноября это, наверное, свойственно. В Чехии климат немного отличается от того, что в Корее, и это только вторая осень, которую Уён проводит тут, потому ему ещё ко многому стоит привыкнуть в будущем.       В конце концов сегодня Чон никуда не собирался, а погода будто подстраивается под его настроение. Не хватает ещё грустной музыки на фоне для поддержания депрессивной атмосферы, хотя звуков разбивающихся дождевых капель о карнизы под его окнами и вибрирующего телефона где-то недалеко тоже хватает. Впрочем, Уёну всё равно. Сейчас он не думает совершенно ни о чём, плюс его голова немного кружится из-за количества выпитого, поэтому юноша решает, что самое время пойти спать, несмотря на то, что до самой ночи ещё несколько часов.       Заняться больше нечем, да и нет желания особо. Сегодня Уёну исполнилось двадцать пять, но он оказался совсем один в таком далёком месте, что даже становится смешно от того, насколько жалко он, должно быть, выглядел всё это время.       Сбежавший от проблем почти год назад, Чон Уён покинул страну, в которой родился, ради просторного домика в природном парке в деревне Грженско, Чехия. Да, он бросил учёбу, друзей и семью, но никто из них и близко не мог понять, насколько сильно сердце парня болело, пока он оставался в своей старой квартире. Никто, кроме Хонджуна. Таким образом, глядя на чужие страдания, идею с временным переездом подкинул тоже старший, а также помог с вещами и загранпаспортом, желая хорошенько отдохнуть и оправиться, бороться за себя и жить дальше.       (Но Уён решил, что, скорее всего, переехал сюда навсегда).       С того момента прошёл целый год, и лучше Уёну не стало. Однако этот день — первый, когда в руках парня оказался алкоголь. Готовить и есть что-то масштабное не было сил, поэтому он перебился местной лапшой быстрого приготовления с утра, а сейчас пустым взглядом рассматривал две такие же пустые бутылки из-под вина, прежде чем окончательно встать из-за стола и направиться в свою комнату. Голова кружилась. Спать тоже не очень-то хотелось, но Уён понимал, что если не займёт себя чем-то, то, вероятно, снова начнёт думать о том, о чём думать нельзя.       Небрежная ухмылка на секунду украшает его лицо. Разрывающийся в звонках телефон замолкает лишь не более чем на полторы минуты, затем снова начиная жужжать, что практически теряется на фоне беспорядочно летающих мыслей в голове Уёна, которые он так старательно подавляет.       Звонящим, кстати, был Хонджун. С днём рождения парня поздравил даже Сонхва, а про гневные сообщения Ёсана, наверное, и говорить не стоит. Куча пропущенных от него же, и практически везде скрытое беспокойство, потому что Уён слишком долго не отвечает, особенно в такой день, как же так? Юноша явно переживает и готов поддержать, несмотря на разницу во времени и занятость, и это осознание заставляет Уёна почему-то снова улыбнуться. Слёзы сдерживать всё тяжелее.       Хонджун, этот засранец, будто чувствовал всё. Телефон в руках брюнета опять завибрировал, но на этот раз это было всего лишь входящее сообщение, и Уён кликнул, даже не задумываясь.       «Если бы у меня получалось проверить твоё состояние прямо отсюда, я бы, вероятно, так и поступил, но я не умею проворачивать подобные фокусы. Поэтому я звоню, прости за излишнюю надоедливость. Теперь я увидел, как ты зашёл в сеть, что означает, что пока что ты жив, и я немного успокоился (это на случай, если ты хотел побыть один. Очевидно, так и есть, а мои звонки раздражали тебя, так что сегодня больше не будут, хорошо? Прости ещё раз). Я знаю, что тебе, наверное, тяжело сейчас, но я прошу тебя продержаться ещё немного, скоро ты не будешь один. Мы с Ёсаном собираемся приехать этой зимой, ты ведь встретишь нас? Надеюсь на это, потому что мы собираемся привезти тебе хорошие новости, просто подожди. Будь в порядке и хорошо проведи этот день! Напиши, когда будешь готов, ладно?».       Слёзы Уён больше не сдерживает.

* * *

      Всё случилось чуть больше года назад. В тот день, когда Уён в самый первый раз раскрыл глаза, единственное, что произошло — волна неизвестной энергии ударила по всему телу, заставляя его сжаться и сморщиться от боли. Ужасное чувство не отпускало ещё некоторое время, целую вечность по ощущениям, прежде чем парень вдруг понял, что волной, на самом деле, был простой яркий свет, снова вызвавший временную потерю сознания. Громкий и противный писк в ушах и пульсирующая боль в голове радости не прибавляли, а голос и вовсе никак не поддавался, да и вообще в горле будто огонь горел, настолько было больно.       Хотелось пить.       Как только Уён пытался открыть глаза вновь, яркий свет тут же принимался резать слизистую, и слёзы подступали моментально, словно специально мешая; терпеть что-то такое было невыносимо. Жар из горла распространился по всему телу, неприятно растекаясь по рукам и как электричеством ударяя где-то в кончиках пальцев, причём изнутри, а голова практически плыла. Появившееся ощущение, словно Уён качался на волнах на каком-нибудь одиноком плоту посреди моря, постепенно дурачило и без того больную голову, из-за чего в груди начала зарождаться конкретная паника, а отсюда и истерика, потому что того, что случилось ранее, Чон просто не помнил.       Он свою фамилию с трудом-то признал, а тут целые события, жизнь. Но истерике не было выхода, потому что где Уён находился, он не знал. Ни сил, ни возможности не было крикнуть, позвать кого-то на помощь, поэтому парень самостоятельно ещё раз попытался приоткрыть глаза, но всё, что получилось сделать — выпустить наружу несколько слёз. Обжигая щёки, они потекли к гудящим вискам, и лучше от этого совсем не становилось, наоборот: будто настоящий кипяток капал на его лицо, впитывался в тот жар, что продолжал растекаться по телу и создавать впечатление, словно вокруг Уёна как минимум огонь, и истерика накатывала всё сильнее.       Всё, что мог делать Уён — беззвучно дрожать, кривясь от боли и обжигающей температуры его собственных слёз, а это не меньше страшно.       Но потом внезапно случилась темнота. Такая же резкая, как и пробуждение. Пропали полностью все боли и звуки, страх, паника и истерика, все ощущения, и Уён погрузился в пустоту, перед этим почувствовав секундный жуткий холод, ледяной коркой стремительно покрывающий все его органы, начиная с сердца, и ноющую боль где-то в груди. Его руки что-то неприятно кололо, но Уён не успел прочувствовать, потому что вокруг снова стало так мягко и пушисто, а ещё темно, одиноко и пусто. Эффект падения, полёта.       Уён провалился в темноту так же быстро, как и побывал на свету. И в темноте, пожалуй, находиться было приятнее, если не учитывать обжигающий холод внутри сердца, с каждой секундой разрастающийся всё больше и больше.       А дальше — ничего.

* * *

      Последнее, что нужно сейчас молодому парню — его воспоминания. День рождения должен проходить совершенно не так: обычно Уён любил более семейные обстановки, немного самых близких своих друзей и парня под боком, а ещё домашнюю еду и тупые беседы, ночные прогулки всей компанией и всё прочее, что не придавало бы уходящему дню особого значения. Уёну всегда нравился этот праздник, ему нравилось проводить время с Саном нужными людьми в такой день, но сегодня, как и год назад юноша сидит абсолютно один в чужой стране и просто ничего не делает. В доме, расположенном достаточно удалённо от города, Уён тупо смотрел в окно сначала, закончив перед этим вторую бутылку вина, чтобы потом уйти на второй этаж и бездумно рассматривать буквы в сообщении, присланном Хонджуном недавно. Никаких идей или желаний, только мысли и воспоминания.       Момент, когда всё закончилось.       Но Уён не имеет права сожалеть. В конце концов половина, через что сейчас проходит парень — его рук дело. Тогда, в заброшенном доме полтора года назад, у Чона банально не было выбора; он сделал всё, что мог, так почему сейчас выглядит таким жалким?

* * *

      Вторая попытка открыть глаза всё же закончилась успешно. Только Уён не видел ничего особенного, кроме размытого белого света и плавно передвигающихся чёрных пятен. Но в конечном итоге слух начал работать первым.       Тоскливо пищащий аппарат на фоне и мельтешение фигур почти перед лицом — всё, что парень был способен понять. Разобрать невнятный гул мешало гудение в голове и наворачивающиеся слёзы из-за яркого света, но зато слабое покалывание в руке ощущалось гораздо чётче. И оно усиливалось. Уён пропустил момент, когда шум вокруг сменился на вполне различимые звуки, даже, наверное, цельные слова, и только спустя время до него начал доходить смысл и значение того, что он слышал. — Уён? — прозвучало обеспокоенное, как из-под толщи воды. — Уён, ты слышишь меня? Пожалуйста, очнись, ты слышишь меня?       Отвечать не было сил, да и понимать дальше, собственно, тоже. Уён не знал, где находился, а ещё не помнил, как сюда попал, но зато чувствовал, что определённо лежит в какой-то комнате, и он там не один. Голос рядом был настолько приглушённым и далёким, словно его хозяин говорил через подушку или в банку, и всё равно Уёну он показался знакомым. Чтобы хоть как-то показать, что Чон живой, парень пытался пошевелить рукой, которую продолжало покалывать, и как только он сделал это, зрение начало проясняться.       Вероятно, глаза наконец-то привыкли к свету, поэтому фигуры на фоне приобрели более понятные формы, а взгляд фокусировался на конкретной точке, хотя гудение в голове не прекратилось. Среди каши цветов Уён всё же различил двоих незнакомых людей в белом и какого-то парня, сидящего близко к кровати, на которой, судя по всему, пострадавший юноша и расположился.       То, что у человека рядом серебристая макушка, Чон понял не сразу. Но как только разглядел цвет волос, сознание тут же прояснилось, и теперь Хонджун различался лучше и чётче всех, а паника практически сошла на «нет». Лицо знакомое, этого достаточно. Испуганное, как младший понял чуть позже, уставшее и с необъяснимым облегчением в глазах, но единственное знакомое здесь, успокаивающее, так что остальное не имело значения. И если он был там, значит, наверное, должен знать, что произошло? Потому что сам Уён не помнил, отчего становилось ещё страшнее.       Хонджун и правда знал.       Он сидел рядом с кроватью парня и держал его за руку. Глаза старшего были привычно скрыты за серо-голубыми линзами, но в них больше не выделялась та былая уверенность и тайна, напротив, появилось больше человечности и чувства, которое Уён раньше не видел. Забота, к примеру. Беспокойство за чужого человека и какая-то мягкость, которой не наблюдалось ранее, потому Уён подумал, что, должно быть, многое успел пропустить.       Собственно... что именно?       Что всё-таки произошло?

* * *

      Несмотря на то, что в момент пробуждения Уён находился практически в бессознательном состоянии, он помнит каждую мелочь, которую пережил, каждое ощущение и каждое лицо, которое следило за его состоянием. Уён помнит всё даже сейчас, хотя специально для и переехал для того, чтобы забыть, оставив всё в Сеуле (включая свои чувства), что получилось, видимо, не так уж и хорошо.       В тот день Хонджун, видя, что его слышат и даже понимают, еле заметно улыбнулся, но когда Чон заметил это и тоже захотел улыбнуться, воспоминания тотчас ударили его по голове (по затылку) будто бы деревянной палкой, и полная картинка произошедшего ранее пронеслась перед его глазами. Как проносится и теперь, несмотря на прошедшее уже время.       Сан.       Тело парня замертво падает на пол, пока довольная Джухён лишь провожает его взглядом, улыбаясь. Уён договаривается с ней, чтобы Сан мог жить дальше, а она соглашается, но всё летит к чертям. И хотя ситуация с самого начала казалось бредовой, теперь он здесь, в больнице, еле живой и определённо без Сана. В палате только напуганный Хонджун и пара медсестёр, и Уён до сих пор жив. Значит, вероятно, поцелуй не сработал. Значит, вероятно, Сана больше нет.       Больше Уён не улыбался.

* * *

      Фокус снова потерялся. Честно говоря, Уёну было плевать, как он выглядит. То, что он в очередной раз плакал, как несколько предыдущих мгновений назад, перед пробуждением, юноша понял не сразу. Просто виноватый взгляд Хонджуна сыграл роль отрезвителя. Оттого и на свой внешний вид было всё равно. Хонджун наверняка и так уже видел всё возможное, ситуация в любом случае вряд ли изменится, так какое имеет значение внешний вид для человека, который всё потерял?       Сердце болело ужасно. Как Уён очутился в больнице — он всё ещё не помнил. Да и вряд ли знал вообще, потому что последним воспоминанием являлась яркая вспышка белого света прямо перед глазами, а потом резкая боль во всём теле, словно целиком его забросили в разогретую печь.       Хонджун молчал какое-то время. Смотрел так, будто понимал все мысли Уёна. Совсем не страшно, но и не успокаивало больше. Так что Уён отвернулся, стирая слёзы с лица рукавом больничной пижамы. Ждал, когда Хонджун заговорит первым, хотя он, собственно, и не обязан был совершенно. Потому не дождался. — Как я... оказался тут? — первый раз, когда он разговаривал. Голос практически не слушался, хрипя просто ужасно, из-за чего парень дико смутился, но виду не подал, даже не поменялся в лице. Но и не повернулся. — И что ты здесь делаешь?       Хонджун усмехнулся. Его глаза по-прежнему выражали беспокойство, хотя он облегчённо выдохнул, словно на этом его миссия закончена, и дальше юношу можно не охранять. И это всё. Но Хонджун так и не двинулся с места, зато определённо успокоился, что Уён полностью очнулся. А с ответами на вопросы не спешил. — Ты помнишь что-нибудь из того, что было?       Чон затих. Не сказать, что до этого он шумел, но старался подавать хоть какие-то признаки жизни. А сейчас даже дышать перестал. — Я помню всё.       Будучи отвёрнутым, Уён и так услышал, как тяжело Хонджун кивнул головой, и как медленно пересел на стульчике рядом с койкой, на котором сидел. Легче не стало, и уверенности Ким совершенно не вселял, отчего Уёну казаться начало, что лучше бы, наверное, он ничего и не помнил. Только невозможно это. — Что случилось со мной, как я могу быть жив? И как ты оказался тут? — голос таки не слушался, так что Уён быстро сообразил перейти на шёпот. Задать главный вопрос не решался долго.       Побоялся сразу услышать что-то ужасное. Правду, к примеру. — Как я оказался тут? — Хонджун поднял голову, смотря на Уёна. Его лицо внезапно стало таким милым, а взгляд — понимающим и нежным, что спокойствие само пришло. Однако в следующий момент Хонджун поменялся, вскочил со стула, чем привлёк внимание младшего, и тогда тот заметил забавный факт: пока Хонджун раздражён, он похож на серебристый вулканчик, а в его глазах сосредотачивается всё негодование мира. Не дожидаясь чужой реакции, Хонджун начал причитать. — Да чем ты вообще думал, когда шёл туда один? Ты прекрасно знал, что идёшь, скорее всего, не к человеку, так какого чёрта ты всё равно попёрся туда в полном одиночестве, не имея даже какой-нибудь защиты за спиной? Хотя бы маленького ножечка не нашлось? Ты руки свои видел, на них такие борозды от верёвок остались! Как ты додумался, глупый мальчишка, а если бы мы не успели? Вы оба валялись бы там сейчас мёртвые, и было бы уже поздно. Совсем мозг не работает?       И Уён заметил это.       Глаза Хонджуна начинают слабо светиться бледным серым, прямо как у Джухён в том доме.

Потому что Хонджун один из них.

      Внезапно всё потеряло смысл.

* * *

      Тогда Уён не обратил внимания на то, как Хонджун отчитывал его, что-то говоря и жестикулируя. Казалось, будто Ким и сам не заметил, что произошло, но язык не повернулся сразу спросить напрямую. В тот день от всех мыслей, занимающих сознание Уёна, а также от увиденного и пережитого, его сердце пропустило пару ударов, пока он собирался с силами и решался на пугающий его самого вопрос. А сейчас Уён улыбается, еле сдерживая смех, словно вспоминает события не годичной давности, а десятилетней, и словно он давным давно через всё это проходил. Тогда Уён перепугался, волнуясь за свою жизнь и за влияние Хонджуна на неё, но теперь его жизнь — последнее, о чём юноша будет беспокоиться.

* * *

— Если бы я не успел, ты слышишь меня? — и Хонджун сдался. Опустил руки, вернулся на место и немного наклонил голову, сразу же сбавляя громкость своего голоса и переходя на обычное общение. — Если бы я не пришёл, что бы ты делал? — Ты ведь не... — прервал Уён, хотя так и не повернулся полностью. Не боялся, но явно чувствовал себя некомфортно. — Ты один из них? Не так ли?       Не трудно было услышать, как поменялся голос Уёна. Не столько он, сколько изменилось само дыхание: слишком участилось, постоянно прерываясь. Уён дышал через нарастающую панику из-за собственной догадки, внезапно поразившей его. Он старался не показывать этого, но дрожь в груди была сильнее, вырываясь наружу, поэтому продолжать скрывать это было бы глупо, так что Уён просто смирился. Ему всё ещё плевать, как он выглядит, потому что есть вопросы поважнее.       Юноша всё-таки повернул голову. Смесь ненависти и страха поселилась на дне его зрачков, однако Хонджун не выглядел ни удивлённым, ни озлобленным, ни испуганным. Он по-прежнему смотрел с сочувствием и переживанием, даже немного с виной, потому склонил голову в уважительном жесте. В конце концов после всего пережитого Уён точно заслужил знать. — Допустим, что ты прав. — сказал старший, немного приподнимая голову. — Что тогда? — Просто ответь.       Хонджун хмыкнул и снова выпрямился. Улыбка на его лице стала шире, и Уён поверил ей. Но взгляд так и не поменялся. — Да.       Из груди Чона вырвался слабый, но резкий выдох. — Не совсем, если быть точным. — продолжил старший, пересаживаясь немного удобнее. — Я таким родился, в то время как Джухён продала душу, чтобы стать такой. Нас не так уж и много, и мы совсем не ведьмы. Даже не колдуны. Это, кстати, не одно и то же. Мы просто люди, имеющие способностей намного больше, чем другие, и родиться таким, честно говоря, настоящее проклятие. Джухён была одной из тех, кто много лет назад совершил ошибку, и теперь пытался расплатиться за неё. Мне жаль, что вас втянули в это дело. Правда.       Сказать, что Уён был шоке — ничего не сказать. Он не заметил, как ещё одна слеза одиноко скатилась по его виску, но дал Хонджуну продолжить, изо всех сил сдерживаясь от комментариев. — Общественность пока не готова к тому, чтобы принять нас. Моих родителей устранили, когда узнали, какой сын рос в их семье. Это случилось более сотни лет назад, я не отпустил никого из тех людей живыми. В основном из-за того, что сам испугался. Это была моя первая ошибка. — А вторая? — студент даже усмехнулся, хотя ему ни разу не было смешно. Ощущения, будто за нос водят: поддаваться нельзя, но и интересно, что дальше скажут. Хотя верить хотелось безумно. — Я влюбился, — улыбнулся Хонджун. — Тысяча девяносто двадцать пятый год, мне было уже за двадцать, и это являлось самым счастливым временем в моей жизни. Тогда я и познакомился с Джухён. И впервые понял, какого это: потерять всех, кто тебе дорог. Убить должны были меня, но та, кого я полюбил, спасла мне жизнь. И какой ценой? — Джухён убила её? — К сожалению, — Хонджун засмеялся. — Я ничего не смог сделать. Винил потом себя очень долго, даже пытался сдохнуть пару раз... Как трус. Но всё же справился, так что вполне могу считать, что я вырос.

* * *

      Изначально мнение, созданное общественностью, было ошибочным. Никаких ведьм и колдунов, просто дети со способностями и их жалкие подобия, всего лишь подражатели. В настоящее время мало кто так открыто знает о существовании других, только определённые секретные организации, тщательно подчищающие всё за собой, потому даже не все государственные деятели знают подробности. Люди просто строят свои догадки на основе фигурирующих в новостях фактах, сами создают мифы и развивают их, чтобы другие верили, как верят по сей день. Своего рода забавный способ развлекать человечество, пугать и двигать невинных граждан к нужной «тропинке» как марионеток.       Сейчас подражателей почти не осталось. Возможно, этим тварям звание ведьм в самом деле подходит, потому что они убивают, чтобы жить, и совершенно не заботятся о ком-то другом, кроме себя. Никаких целей, лишь животное желание жить вечно любой ценой, даже маскироваться толком не умеют! Поэтому люди не знают, как реагировать на убийства и пропажи своих родных и близких, и воспринимают всё в штыки, создавая сообщества, направленные на охоту на ведьм. Глупо, не так ли?       Но что делать тем, кто родился не таким, как остальные? Считается, что людей со способностями уже не существует, но в реальности их гораздо больше, и общественность на самом деле не готова к ним. Люди не любят тех, кто отличается.       Люди таких боятся.       Никто не может быть уверен в том, что те, кто обладают способностями, не опасны. Люди ненавидят тех, кого боятся, принимают их за угрозу. Так что никто до сих пор не рискует раскрывать себя.       Но Хонджун рискнул.       И почему-то сначала в тот момент Уён подумал о том, что поблёскивающие яркие глаза старшего и серебристые волосы — его естественные цвета. Хонджун не носит линз, никогда не носил, это был настоящий окрас его радужки, как и его волосы, всё это — натурально.       Немного необычное открытие, учитывая, что информация, которую услышал Уён в тот день, немного напугала его. Он и сейчас помнит, как долго Хонджун ещё извинялся перед ним, и помнит его щенячий взгляд. Он помнит всё и немного путается в эмоциях: хочется смеяться и плакать одновременно.       А ещё Уён помнит Сана, который, в свою очередь, не помнит ничего.

* * *

— Я был очень удивлён, когда узнал, что произошло, — пробормотал Хонджун, слегка сжимая плечо младшего. — Впервые за всю свою жизнь я встречаю нечто подобное, честно говоря. — О чём ты? — проговорил Уён очень тихо и немного устало, смотря на подрагивающие ресницы бледного Сана, лежащего на койке перед парнями. — О том, что ты додумался пожертвовать собой вместо него в обмен на потерю его памяти, — Хонджун сел рядом, наклоняясь вперёд. — Поначалу я злился, но потом понял, что, вероятно, не сделай ты этого, спасти Сана было бы уже невозможно. — Какова вероятность, что он и правда всё забыл? — Уён посмотрел на старшего. — Раз уж ты ворвался туда так неожиданно. — Стопроцентная. Я думал над этим, даже позвал кое-кого, пока ты был в отключке, но в тот момент, когда мы с одним человеком пришли в тот дом, было уже поздно. Мне жаль.       Послышался всхлип вперемешку со смешком. Хонджун немного удивлённо уставился на Чона и заметил, как тот осторожно тянулся к бледной ладони своего парня. Казалось, Уён совсем не был огорчён тем, как сложилась ситуация, и в то же время его взгляд и действия выражали всю печаль мира, а когда парень попробовал дотронуться лишь пальцами до всё так же холодной руки Сана, то широко улыбнулся, пока слёзы в очередной раз за день скатывались по щекам.       Тогда Хонджун оставил их наедине и больше никогда не сопровождал Уёна, если тот хотел наведаться в палату Сана. Потому что каждый визит Чона буквально мог оказаться последним.       Уён, кстати, не знал, что будет страшнее. Наверняка больно, если человек, которого ты любил так долго, внезапно начнёт смотреть на тебя совершенно незнакомыми глазами, но что, если бы он вообще не имел возможности очнуться? Возможно, Сан проснётся и будет жить дальше, он будет счастлив и будет жив, и лучше уж так, а Уён всё равно справится. Он сильный.       Но он по-прежнему боялся.       Каждый день приходя к Сану и тихо разговаривая с ним, Уён аккуратно держал его за руку и следил за кардиомонитором. Честно, ему всегда казалось странным, что он очнулся быстрее, хотя это, наверное, потому, что изначально убивать собирались не его. Хонджун сказал, что Сан обязательно проснётся, и это лишь вопрос времени, но ведь процесс в заброшенном доме уже был завершён, как возможно такое, чтобы Сан очнулся, уже побывав мёртвым? Будет ли он тем же человеком, каким был когда-то, или останется таким же холодным и высокомерным, каким сделала его Джухён?       Думать о чём-то подобном было страшно, особенно учитывая то, что со временем цвет кожи Чхве всё-таки пришёл в норму, хотя его руки пока что оставались холодными. Уён, скорее всего, просто накручивал себя, ведь врачи говорили, что его состояние становилось лучше, но почему особой радости от хороших новостей Уён не ощущал?       От себя тоже было страшно.       Об этом Уён спящему Сану тоже рассказывал. Чувствовал вину и извинялся больше, чем говорил о себе или своём самочувствии, о своих чувствах. Сжимал чужую руку практически всё время (вплоть до выхода из палаты) и только тогда немного успокаивался, просил скорее поправляться и возвращаться назад. Понимал, что вряд ли это возможно, но не переставал надеяться, даже самому себе напоминая маленького ребёнка.       Пока в один момент его руку не сжали в ответ. — Что? — прошептал Уён тогда, отвлекаясь от своего монолога и смотря прямиком на сжатые ладони. И до него дошло. — Боже мой, Сан? Господи, ты слышишь меня?       Парень на койке едва ли приоткрыл глаза, а Уён уже улыбался как придурок и снова всхлипывал, будучи не в силах совсем контролировать свои эмоции. Не отпуская холодной руки, Чон слегка привстал со стула, чтобы Сану было лучше видно его лицо, и продолжал что-то говорить, пока его глаза поблёскивали на свету и выражали целую кучу надежды: он был безумно рад. Настолько сильно, что забыл обо всём, потому за секунду стал выглядеть счастливее, так, что Сан, всё ещё привыкая к излишней яркости, невольно дёрнул уголком губ, должно быть, в попытке улыбнуться тоже, однако вовремя одёрнул себя.       Шёпотом повторяя что-то вроде «я так счастлив, что ты очнулся», Уён и правда выглядел ужасно радостным, пока вопрос, который задал Сан, с силой не опустил младшего с небес на землю, практически пробивая её. — Простите, но... мы знакомы? Мне жаль, я, кажется, не очень помню вас.       Точно. Уён вспомнил, что это конец.

* * *

      В тот день Сан и правда выглядел виноватым. Уён никогда не забудет взгляд, в котором отражалось истинное непонимание и немного сожаление, но не более того. В основном потому, что этот взгляд был Уёну незнаком; даже в их самую первую встречу Сан смотрел на него совершенно иначе. Честно, Чон не думал, что будет настолько неприятно выносить просто взгляд когда-то родного человека, и это основная причина, почему он решил переехать.       Чехия, к слову, очень красивая страна, как и многие другие, если рассматривать их всех глазами туриста, но Уён руководствовался не только этим. Он выбрал Карловы Вары потому что в детстве часто бывал тут с семьёй, и чешский язык всегда казался ему интереснее, например, того же английского. Хотя и глупо начинать жизнь с чистого листа только из-за одного человека, мало кто может понять чувства Уёна на самом деле, ведь для него этот самый человек был всем миром. А когда твой мир больше не нуждается в тебе, каково это?       Вот, как Уён оказался здесь. Его мир в нём больше не нуждался, и это значит, что смысла оставаться там дальше не было. Всё равно что после сноса дома приходить на место, где он когда-то стоял, чтобы удариться в ностальгию и вспомнить былые времена, но разве от этого не станет ещё больнее?       Теперь Уён собирается выучиться на повара. Возможно, откроет потом в городе своё кафе, либо постарается сделать это ближе к дому, но в любом случае готовка — вторая вещь, которая получалась у него лучше всего. Все мечты и желания остались в Корее, потому что раньше они собирались воплотиться в жизнь только с учётом того, чтобы Сан был рядом. Теперь это бессмысленно, так что Уён полностью поменял всё, что могло бы напоминать ему о его прошлой жизни.       В какой-то степени, поступок и правда больше детский, чем зрелого двадцатипятилетнего человека — одна из причин, почему Чон всё ещё считает себя жалким. Но Хонджун продолжает уверять, что нет ничего страшного: если Уёну так проще, то всё в порядке. Никого не должно заботить его состояние, кроме него самого.       Младший с этим, кстати, не согласен, но и поделать ничего уже не сможет: дело было сделано ещё полтора года назад, обратно не воротишь. Какая теперь уже разница, кто как будет думать?       Забавно, что они вообще продолжают общаться. Уён был уверен, что Хонджун, раскрыв всю правду о себе и своих намерениях, просто сольётся к моменту выписки как самого Уёна из больницы, так и Сана следом, но нет.       Этот странный парень не просто старается поддерживать общение и по сей день, но и всячески помогает, несмотря на разделяющее их расстояние! Чон может спокойно теперь назвать его другом. Хорошим другом, практически наравне с Ёсаном и Чонхо, которые, кстати, все втроём (вместе с Хонджуном, с которым они тоже сдружились не хуже, разумеется) обещали приехать на новогодние праздники. Наверное, именно эта мысль заставляет Уёна улыбнуться искренне сейчас.       Стараясь выкинуть из головы весь негатив, который копится там с самого утра, Уён просто пытается представить лица своих друзей, которых он не видел уже около полугода, и снова улыбается. Не оттого, что соскучился, а, кажется, потому что с ума сходить начинает уже.       В месте, где юноша сейчас подрабатывает, он взял пару выходных, прикрываясь днём рождения, но совсем не учёл, что может уйти в мысли вот так глубоко, хотя подобное происходит практически через вечер. Уён не должен был брать два дня отдыха; теперь он осознаёт, что сидеть без дела — затея глупая и опасная. Скорее всего, завтра он выйдет на работу (дабы хоть как-то себя занять), что означает, что лечь надо пораньше, и тогда половина ненужных мыслей уйдёт, чтобы вернуться и завтра вечером тоже.       Что означает, что рутинная жизнь вернётся в строй, и надо лишь научиться как-то справляться с этим, чтобы окончательно не свихнуться.       Что означает, что Уён не способен ни на что больше, кроме как на побег от всех проблем.       Бежать от проблем гораздо проще, чем встречать их лицом к лицу. Когда у тебя нет опоры за спиной, можно легко завалиться назад и повредить что-нибудь; падать в неизвестность намного страшнее, чем беспокойства о том, как о тебе будут думать люди после этого.       Уён просто слишком опустошён, чтобы как-то защищаться. И меняться у него совершенно нет ни желания, ни мотивации. Но разве он виноват в этом?

Всё в порядке, Уён. Я в порядке. Не переживай.

      Ты был в порядке, да? Тогда почему сейчас так больно?

* * *

Потому что.

* * *

      Но время идёт. — Разве ты не встретишь нас? Ты собирался сделать это, так почему не встречаешь?       Голос Хонджуна, раздающийся из трубки, звучал совершенно безобидно. Это больше походило на веселье, чем на обиду, поэтому Уён улыбнулся, в нетерпении постучав пальцами по рулю своей машины. — Здесь небольшая пробка, боюсь, вам придётся ещё немного подождать, — говорит он, рассматривая другие автомобили в окне. — Вы ведь достаточно тепло оделись? Что насчёт пока погулять вокруг аэропорта? Только не отходите сильно далеко, чтобы я нашёл вас! — Отправляешь нас чёрт знает куда? А если потеряемся? Хочешь нашей смерти? — встревает Чонхо. Хонджун, скорее всего, пользуется громкой связью, либо этот ребёнок выкрал чужой телефон, что тоже неудивительно. — Потому он и попросил не отходить далеко, гений, — послышался голос Ёсана на фоне.       Чрезмерное ребячество его друзей заставляет Уёна рассмеяться; впервые за столь долгое время юноша снова чувствует себя живым. — У нас есть для тебя кое-что, — внезапно говорит Хонджун перед тем, как бросить трубку. — Что-то вроде новогоднего подарка, но он оказался слишком большим, чтобы уместиться в коробку, так что мы везём его прямо так. Поторопись, если не хочешь, чтобы он испортился, потому что я думаю, что это то, что тебе понравится. — Боже, что же это? — усмехается Уён, хотя, честно говоря, ему становится интересно. Как можно о подарках говорить таким серьёзным голосом? Напоминает угрозу, как раз в стиле Хонджуна. — Расслабьтесь, я уже сдвинулся с места и скоро буду, просто дайте мне ещё немного времени. — Ловим на слове!       В самом деле.       Уён и правда любит, когда друзья приезжают навестить его, но он чувствует себя немного неловко, думая, что выдёргивает их всех из их семей в новогодние праздники. Хотя сам подготовил подарки каждому, и весело им не меньше, чем было в Сеуле, так что ребята (особенно Чонхо) уверяют Уёна, что всё в порядке.       Брюнет, к слову, своего мнения менять не хочет. Как обычно.       А ещё дела Уёна в целом идут в гору, значительно лучше, чем те же пару месяцев назад, и, вероятно, поэтому сейчас принимать гостей ему намного легче, чем летом или раньше. Подрабатывать в одном из городских кафе оказалось не такой уж и плохой идеей: отличная зарплата для простого официанта и очень добрый персонал, включая поваров. Учёба тоже протекает плавно, хотя и трудностей встречается немало, но это, наверное, и есть определение фразы «начать жизнь с чистого листа».       Уён старается со всем справиться самостоятельно и действительно получает удовольствие от того, что всё проходит хорошо. Он правда начал новую жизнь, где его периодически навещают старые друзья и родители, а ещё где всё складывается относительно неплохо (не считая первые полгода жизни в Чехии), и сегодня Уён, сидя в машине, впервые задумался об этом.       Задумался о том, что ещё ничего не потеряно.       От кошмаров и воспоминаний никуда не деться, периодически они мучали, мучают и будут мучить его, но Уён принял решение, что бежать от этого не станет. Иногда и правда нужно выплеснуть негативные эмоции, чтобы утром встать с правильной ноги и продолжить заниматься делами, иначе вся следующая неделя пойдёт наперекосяк.       Хонджун не раз говорил, что верит в него, Уёна, и это тоже определённо сыграло свою роль, позволило парню немного поверить в себя. Ему понадобился год, чтобы понять, зачем он продолжает жить, потому теперь Уён наконец-то чувствует себя спокойно. По-настоящему спокойно и, возможно, правильно, подавляя печаль и одиночество, засевшие глубоко в груди. Однажды они выйдут, но нескоро.       Потому что сегодня Уён планирует веселиться. Он подъезжает к ближайшему от местного аэропорта рынку и видит спину Ёсана, который почему-то стоит совершенно один и выглядит достаточно угрюмо для человека, недавно разговаривавшего с ним по телефону. Уён улыбается, но из машины старается выйти незаметно, чтобы подкрасться и напугать, однако Ёсан как всегда быстрее и внимательнее. — У тебя ничего не выйдет, я заметил тебя ещё до того, как ты подъехал, — бурчит он, что заставляет Уёна громко рассмеяться.       Действительно громко. — Почему ты всегда такой скучный? — всё-таки говорит брюнет, приобняв друга за плечи. — И где остальные? — Бросили меня ради какого-то уличного выступления. — О, так ты караулил мою машину, пока эти двое развлекаются? Поэтому ты похож на летучую мышь?       Ёсан аж поперхнулся от сравнения, которым его огорошил Уён, пока тот снова смеялся, видимо, от своей же шутки. — Как ты смеешь? Я старше тебя, засранец, где твоё уважение? — Всего на несколько месяцев, — улыбается Уён, явно чувствуя победу. Но Ёсан сдаваться не собирается. — Ведёшь себя ужасно, — говорит он, направляя младшего в сторону, где, по сути, должны находиться остальные парни. Если они никуда не ушли. — Самостоятельная жизнь не идёт тебе на пользу. — Думаешь? — Вижу, — хорошо, Уён светится слишком ярко, так что Ёсан тоже не может сдержать улыбки. Наконец и он веселеет, возвращаясь в своё привычное состояние, и треплет Чона по волосам, потому что ужасно соскучился. — Вообще я здесь за тем, чтобы сказать тебе, что ты должен быть готов принять подарок Хонджуна. — Всё так плохо? — Уён снова немного удивляется, но принципиально не придаёт этому значения. Тогда Ёсан останавливает его за плечи, чтобы заглянуть в чужие глаза, и на этот раз парень напротив выглядит очень серьёзным, настолько, что Уён даже перестаёт улыбаться. — Он старался над ним целый год, поэтому да, всё ещё сложнее, чем ты можешь сейчас подумать. Но наша заслуга в этом тоже есть, ты знаешь, — Ёсан делает паузу, отпуская Уёна и слегка отворачиваясь. — То, что мы приготовили... это серьёзно. Будь готов. — Ты пугаешь меня, дружище... — Я сам себя пугаю.       Сложно понять, что на самом деле имеет в виду Ёсан, и от всего разговора становится немного не по себе. Эмоции друга быстро сменились на те, что были пару минут назад, и вот он, улыбаясь, снова тащит Уёна вглубь рынка, однако младшему вернуться к своему состоянию было чуть труднее.       Чонхо оказался первым, кого можно было заметить из толпы. Потом откуда-то высунулся и Хонджун, его выдавали привычные серебряные волосы, и временно Уён забыл обо всём, снова улыбаясь: соскучился.       Хонджун, кажется, разговаривал с кем-то, а вот Чонхо сразу же кинулся к знакомым лицам, абсолютно игнорируя возгласы Ёсана. — Хён! — мальчишка выглядел очень радостным. Он определённо повзрослел за время, пока друзья не виделись, и на секунду Уён почувствовал гордость. — Выглядишь отдохнувшим, как твои дела? Без тебя в Сеуле ужасно скучно, ты знаешь? — А как же я? — встрял Ёсан. — Мы постоянно вместе, на что ты намекаешь? — Ты всё правильно понял, — засмеялся Чонхо и тут же спрятался за спиной Уёна: взгляд Ёсана не предвещал ничего хорошего. — Боже, он угрожает мне. Нечестно!       И правда, Уён давно не находился в центре подобной атмосферы. Нынешнее его окружение (одногруппники и коллеги по работе) по поведению совсем отличается от близких друзей, потому за прошедший год, может, чуть больше года, Уён первый раз ощущает себя, как ощущал в Корее. Словно он дома и ничего не случалось. И от этого на душе становится правда теплее, хотя на улице минус, пусть и маленький.       Но мысли прерывает подходящий Хонджун, который по-прежнему не один. На незнакомого парня в кепке и чёрной медицинской маске Уён пока не обращает внимания, зато на друга реагирует сразу же, улыбаясь так широко, как только может, и раскрывая руки для объятий. — А меня так не обнимал, — буркнул Ёсан, закидывая руку на шею Чонхо, из-за чего смеётся уже Хонджун. — Вы все ещё такие дети, — говорит он, продолжая крепко обнимать Уёна. — И главный ребёнок сейчас передо мной. Как ты? — Не считая того, что меня знатно напугали твоим подарком, думаю, всё в порядке, — усмехается Чон. — Кстати о подарке... — Чонхо, немного растерявшись, бросает взгляд на незнакомца в маске.       И Уён замечает его.       Человек, оказалось, выглядит знакомо. Дело не в чём-то конкретном, потому что Уёну понадобилось мгновение, чтобы понять, что парень перед ним кого-то ему напоминает. Кепка хоть и закрывала единственную открытую часть лица, по одежде нетрудно было определить, кто стоит перед друзьями, но это невозможно. Как и после разговора с Ёсаном, настроение у Уёна немного упало, и, честно говоря, заболело сердце (не буквально, разумеется, но приятного мало). Смену эмоций Уёна заметили все, и снова Ёсан стоял с очень серьёзным выражением лица, как и Чонхо. Улыбался только Хонджун, чем-то напоминая хитрого лиса, а вот Чону не смешно ни капли.       Только недавно оправившись, он снова видит его везде. Маленькая надежда, тут же поселившаяся в чужой голове, делала Уёну ещё больнее, поэтому парень собрался выдавить улыбку в качестве извинения и отойти к машине ненадолго, потому что становится труднее, возвращается противный необъяснимый страх и чувство вины, но человек опережает юношу.       Снимает маску и кепку, чтобы посмотреть прямо в глаза Уёну. Посмотреть так, как смотрел всегда, все четыре года их отношений.       Уён, не выдержав, буквально на ровном месте падает. — Что... Что вы сделали? — игнорирует помощь Ёсана и Чонхо, потому что подниматься нет ни желания, ни сил, хотя смотреть снизу вверх не очень удобно. Ноги, кажется медленно немеют. — Что происходит?       А Хонджун не перестаёт улыбаться. Даже посмеивается, за шкирку поднимая обоих тонсэнов, кроме Уёна. Этого должен поднять другой человек. — Я собрал всех своих знакомых с необычными способностями со всего мира, но даже несмотря на это нам понадобился почти год, чтобы память этого засранца восстановилась хотя бы частично, — Ким кивает в сторону парня в чёрном, пока у Уёна на глаза наворачиваются уже ненавистные ему слёзы. — С новым годом, Уён-а.       И Сан, а это был именно он, садится напротив брюнета. — Невозможно, — шепчет Уён. — Прости меня, — отвечает парень.       Голос и правда Сана. Как и внешность, повадки, даже взгляд прежний, совсем не как в больнице чуть больше полутора года назад. Чхве наклоняется чуть ближе, выжидая какое-то время, и только когда Уён осмеливается посмотреть прямо в глаза старшему, он обнимает его. Не обращая внимания на прохожих, интересующихся у Хонджуна, всё ли хорошо, не обращая внимания на счастливых Чонхо и Ёсана, не обращая внимания на то, что Уён по-прежнему не двигается. Плачет, но не поднимает рук, чтобы обнять в ответ. — Невозможно, — повторяет студент, всё ещё неверяще смотря в пустоту. Тогда Сан отстраняется.       Его глаза блестят. Это то самое лицо, родное и любимое, живое, слегка покрасневшее и тёплое. Уён не верит. Но всё равно кладёт ладонь на чужую щёку, дрожащим пальцем стирая с неё слезу, затем на волосы и на плечи, и только потом тянется, чтобы обнять. Всхлипывает прямо вслед за Саном и упорно верит, что всё-таки сошёл с ума, не более того. — Я оставил тебя одного, — произносит Сан Уёну на ухо, так, чтобы никто не услышал, кроме них. — Я заставил тебя мучаться и переживать весь этот ужас в одиночестве, мне так жаль, правда. — Это невозможно... — всё, что может сказать Уён, но из объятий парня не отпускает, хотя сидеть на холодном асфальте не очень-то и приятно. — Как такое может быть? Почему... Почему? Что я сделал не так, чтобы проходить через всё это снова? — Я вернулся, Уён.       Этого достаточно. Достаточно для того, чтобы Уён окончательно разрыдался, крепче прижимая к себе человека, по которому скучал уже второй год. Для того, чтобы он вцепился в чужую куртку так сильно, что Сан чуть не упал, потому что ноги младшего работать пока что отказывались. Достаточно для того, чтобы Уён своё лицо спрятал в плече старшего из желания задохнуться: запах Сана не изменился. Дрожащими руками комкая и без того достаточно тонкую ткань на спине Чхве, Уён внезапно осознаёт, что совсем не спит. Сан жив, и это не один из его кошмаров.       Даже если Чон и правда сошёл с ума, ему плевать. Хотя бы здесь он может снова стать счастливым. — Теперь я тебя не брошу, — слышит Уён и смеётся через слёзы, хотя находится явно не в лучшем состоянии: либо на грани срыва, либо на пороге осознания, что больше он не будет одинок. — Слышишь? — Только попробуй не сдержать обещание, — отвечает, не выпуская лицо Сана из своих рук. Слышит, как всхлипывает и Чонхо на фоне, и улыбается, игнорируя собственную истерику. — В следующий раз живым ты от меня не уйдёшь, предатель. — Я заслуживаю этого, — Сан выглядит счастливым.       Уён понимает, что это и правда происходит с ним, когда ребята все вчетвером поднимают его на ноги, и Хонджун одобрительно пару раз хлопает его по плечу, подмигивая. Засранец.       А ещё Уён понимает, что жизнь жестока. Держась за руку Сана, тёплую, прежнюю, Уён для себя определяет, что за всё нужно бороться. Им столько ещё предстоит сделать, и чёрта с два Уён кому-то уступит свой второй шанс, учитывая, что эти двое вместе пережили за прошедшие два года! Ничего не бывает слишком легко. В мире, полном ещё стольких неизведанных вещей, Хонджун и люди, похожие на него — настоящее чудо. Удивительный случай, через который пришлось пройти Уёну и Сану — настоящее чудо. Факт, что Сан смог вернуться домой — настоящее чудо, как и то, что Уён тогда предложил свою смерть вместо смерти своего парня.       За всё нужно бороться. И теперь они смогут позволить себе быть счастливыми. Но... Уён не уверен, что сейчас он не окончательно сломлен. Когда ты на протяжении полутора года настраиваешь себя на одну волну, очень сложно за мгновение переключиться на другую, верно? Его сердце будет болеть ещё долго. Но теперь есть, кому позаботиться об этом. После таких эмоциональных скачков людям обычно нужно время, так что он, скорее всего, и попросит его. Чуть позже.

Потому что каждая жизнь — это куча хороших и плохих вещей. Хорошие вещи не всегда смягчают плохие, но плохие вещи совсем необязательно портят хорошие и не делают их менее важными.

      Всё своё нужно беречь изначально.