congele

      Хонджун оказался не таким плохим, каким пытался его для себя вообразить Уён. Паникуя, что, возможно, парень снова совершает глупые и необдуманные действия, кучу ошибок, точно по молодости, лет так в шестнадцать, он некоторое время старается Хонджуна сторониться, полностью пока не доверяет, но слушает внимательно. Прислушивается. К нему, к себе, к своим ощущениям. С друзьями, кажется, не общается столько, сколько с парнем с серебристыми волосами с параллельного потока.       Сана видит не так часто, как Хонджуна.       От этого с каждым разом всё больнее и больнее становятся уколы в сердце, а в груди разгорается обида. Но волнение — всё-таки больше.       Предчувствия никакого нет, интуиция молчит, так что за своё благополучие Уён относительно спокоен. Рядом с Хонджуном, кстати, совсем не страшно, наоборот, прилив энергии и энтузиазма в крови ключом выбивается через слова, когда Хонджун просит понаблюдать за состоянием Сана в ближайшее время и спрашивает про всё, что Уёну про старшего известно.       Уён все свои наблюдения как на ладони выкладывает. Не стесняется даже приводить в пример и интимные моменты их совместной жизни, пусть и без особых подробностей. Как факт. Хонджун на это хитро улыбается с секунду ровно, а потом давит всё, прокашливается и возвращается к теме разговора. Но когда он осторожно интересуется про его физическое состояние, Уён замолкает.       Физически Сан не изменился. Почти. Всё так же держа прямую осанку, с каждым разом он становится всё бледнее, совершенно неестественно. Синие ниточки вен теперь украшают руки, особенно на месте сгиба, и над веками немного, но там почти не видно. А ещё он обжигающе холодный.       В прямом и переносном смысле этого слова.       Сан не разрешает себя трогать и бесится каждый раз, когда Уён нечаянно задевает его. И спит на диване в гостиной. Как будто и не было четырёх лет отношений, и это настолько прожигает грудную клетку, что Уён от осознания ситуации как от удара плетью дёргается. И дрожит.       Потому что логических объяснений не находится. Ни одного. Три с половиной месяца парень пытался понять, что он сделал не так, какой момент упустил, но сейчас Уён догадывается, что дело будто не в нём вовсе. И даже не в Сане.       Потому что люди так себя не ведут.       Страшная догадка заставляет Чона на месте подскочить, с испугом глядя на Хонджуна и ища в его глазах поддержки, словно думает, будто тот мысли читать умеет и без проблем поймёт, в чём дело столь резкой перемены настроения, но Ким не понимает. Однако успокоить всё равно пытается.       В волшебство и порчи Уён никогда не верил, но и не отрицал, как и большая часть населения всей планеты. В мире, в обществе, в котором они живут, возможно всё, тем более если брать в расчёт наблюдения учёных и проскакивающие в общественность новостные факты, касающиеся периодической пропажи людей или подозрительных всплесков энергии, которые всё чаще фиксируются на датчиках в различных центрах. Раньше ходили предположения, будто дело в самой земле и её отравлении (или в том, что под землёй, глубже, чем способен рассмотреть человеческий глаз), но теперь мнения разошлись, и мировая ситуация от этого проще не стала. Страны не хотят сотрудничать друг с другом, но учёные всё равно съезжаются отовсюду на всякие конгрессы, к слову, толком ничего не решая.       Уён никогда прежде не думал об этом, потому что магия не касалась его. И никогда бы не коснулась, ведь вероятность чего-то подобного абсолютно минимальна, поэтому он не волновался из-за этого, живя так, как жили люди раньше. Игнорируя факт возможного существования иных. Пока проблемы не трогают тебя, ты никогда не задумаешься о том, что надо будет делать, чтобы предотвратить их, если вдруг это обратит на тебя внимание.       Так что Уён не думал.       Но теперь он, сломав себе всю голову в поисках момента, когда всё пошло наперекосяк, решает сойти с ума и допустить все варианты, из-за которых в их с Саном отношениях начался разлад. Включая причастность магии. Однако Уён не настолько смелый, чтобы передать свои мысли едва знакомому парню с серебристыми волосами. Именно поэтому он колеблется некоторое время, садясь на своё прежнее место, и даже опускает взгляд, игнорируя все попытки Хонджуна спросить о том, что произошло и как младший себя чувствует. Беспокоится?       Вряд ли.       Они ведь никто друг другу.       Но говорить это Уёну не мешает. Проблема лишь в том, что вопрос нужно задать правильный. — Что такого могла сделать эта Бэ Джухён, что мой Сан так... изменился? Ты сказал, что дело в ней. Почему? Ты что-то знаешь про неё, верно?       Как и в прошлый раз, эмоции на лице Хонджуна на секунду изменились, и мелькнула самодовольная улыбка, но в следующий момент он нахмурил брови, сосредотачиваясь на услышанных словах и тут же приобретая максимально серьёзный вид. — Ты предполагаешь, что я могу знать что-то, чего не знают другие люди? — он сцепляет руки в замок и подпирает ими голову, дожидаясь хилого кивка. Не такого уверенного, как некоторое время назад. — Почему? — Ты захотел помочь мне. Не думаю, что ты действительно горишь таким желанием помогать незнакомым людям, мы ведь даже не в одной группе, — Уён изо всех сил старается контролировать свой голос, чтобы тот не выдал его волнения. Он должен показаться уверенным в своих словах хотя бы для того, чтобы Хонджун не посчитал его смешным. Окончательно. — Мне кажется, что ты хочешь как-то навредить ей гораздо больше, чем помочь нам. Дело в Джухён, не так ли?       Хонджун замолчал. Ненадолго, потому что потом усмехнулся и посмотрел на Уёна так, что младшему тут же захотелось покинуть кафе, в котором они сидели. Вопрос и правда был задан правильный, но это не значит, что Уён не залез не в своё дело. — Я настолько очевидный? — и Хонджун всё ещё улыбается. Ситуация кажется ему смешной, и только сейчас интуиция Уёна начинает мигать жёлтой лампочкой. Но не в знак бедствия, скорее, приказывает отныне молчать, не больше. Потому что улыбка чужая не выглядит успокаивающе, и взгляд выражает нечто неузнаваемое, отчего становится совершенно неуютно. Уён сглатывает, ничего не отвечая. — Это могло бы оказаться правдой, но ты многого не знаешь. Хотя мыслишь в правильном направлении. Так мы поможем друг другу?       Как будто у него есть выбор, думается Уёну.       Однако, вопреки всему, взаимодействовать дальше, когда Чон выяснил основную причину, почему Хонджун помогает ему, стало значительно легче. Интуиция по-прежнему моргает предупреждающим сигналом, но пока цвет не становится красным, Уён чувствует облегчение, слушая старшего и смотря в пронзительные светлые глаза. Забавная привычка Хонджуна постоянно носить линзы не напрягала, но Уён не понимал, почему тот всегда делает свои глаза практически ослепительными (конечно нет, но цвет, можно сказать, здорово подходит волосам. Возможно, это что-то вроде имиджа, тогда всё сходится), почти серо-голубыми, значительно отличающимися от стандартного карего. Зато выглядит, безусловно, изумительно. Хонджун напоминает неземное существо, но Уён никогда об этом не скажет, даже если выставит в качестве комплимента. Потому что он уверен, что Ким и без него об этом знает.       Да и странно это было бы. Наверное.       Короче говоря, следующим советом Хонджуна было узнать, где ночует Сан. Хотя для Уёна это, скорее, прозвучало как: «удостоверься, что Сан и правда ходит к Бэ Джухён». Дело, в общем-то, принимает масштабные обороты, вот только у самого Сана выведать не получается вообще ничего. Тот или молчит, или игнорирует, или грубит, или его нет. И либо это Уён устал настолько, что ему на выходки своего парня банально всё равно, либо он сам поверил в собственную же теорию, что Сан ведёт себя так вовсе не специально, а под чьим-то влиянием. Честно, так жить и двигаться вперёд намного проще: с мыслью, что ещё можно что-то изменить, вернуть на прежние места.       Уён ужасно скучает по тому, как было раньше. Каких-то четыре месяца буквально с треском разрушили прошедшие четыре года, так трепетно выстраиваемые ими же. И иногда накатывает, да так сильно, что хочется сдаться и опустить руки, а слёзы в такие моменты сами подкатывают к глазам, но Уён знает, что он не может. Сан, постоянно говоривший, что без проблем со всем разберётся сам, что не надо волноваться, сейчас сделать уже ничего не сможет, тогда кто, если не Чон?       Никто.       Слезами делу не поможешь, поэтому брюнет вынужден подавлять в себе любые проявления слабости, зная, что не может себе позволить всё это, пока Сан — не Сан. Его надежда со всеми теориями, возможно, глупейшие и самые наивные из различных существующих, но это всё, что осталось у Уёна. И лишь когда дела наладятся, Уён нарыдается вдоволь. Он устал, напуган и нуждается в поддержке, но не имеет права, пока Сан не будет в порядке.       В конце концов он сделал бы то же самое и для него, попади Уён в похожую ситуацию. Потому что у них обещанное навсегда будет действовать до самой смерти, а то и после. Что бы там ни было.       И ночи собой сменяли дни ещё ровно пару раз перед тем, как способ последить за Саном незаметно нашёлся сам собой, что брюнет чуть не пропустил из-за всех этих жёстких самокопаний. Геолокация — пожалуй, это лучшее, что только могло быть создано человеком! Так как нормально поговорить с Саном сейчас, посреди их нынешних взаимоотношений, кажется непосильной задачей (проще будет взобраться на вершину любой высокой горы за два дня), взгляд Уёна недавно нечаянно упал на телефон своего парня, мирно лежащий на его рабочем столе.       Геолокация — творение поистине гениальное.       Поэтому включить её совершенно не составило труда.       Но это, наверное, было последней простой вещью, которую смог понять Уён. Дальше — хуже.

* * *

— Чёрт возьми, ты уверен, что это нужный адрес? — хмурился Чонхо, рассматривая координаты, которые Уён записал ему на бумажке. — Я перепроверял две ночи подряд, и вчера проверил снова, как ты и попросил. В чём проблема? — возразил Уён, почти психуя, потому что Чонхо вот уже который день подряд не хочет говорить ему, что за место находится по указанному адресу. — В том, что этот участок — нежилой! — Чонхо всплеснул руками, кажется, тоже начиная раздражаться, и только Хонджун среди них выглядел спокойным, а Ёсан, скорее, напуганным. — Я знаю его, мы со старшим братом и его компанией раньше часто ходили в дом, который там находится, чтобы пощекотать себе нервы, ибо он частный и заброшенный, что означает, что он большой и страшный. Там по определению не могут жить девушки ухоженные и красивые, как эта Бэ Джухён!       Уён замолчал, переваривая. Значит ли это, что Сан практически бомжует чёрт знает где, и считает это лучшим вариантом, чем ночевать дома или у лучшего друга? — Хочешь сказать, что я мог ошибиться? — полушёпотом говорит Уён в итоге, потерянно рассматривая стол. Ощущения, будто последняя надежда всё изменить безбожно ускользает сквозь пальцы, и это далеко не самое лучшее чувство. Парень заметно расстраивается и разочаровывается во всём, во что так верил, и Чонхо теряется немного, а Ёсан в очередной раз пугается, взволнованно приобнимая друга за плечи, но это, очевидно, не помогает. Тогда в разговор вступает Хонджун, до этого молчавший с таким задумчивым лицом, словно среди друзей не присутствовал физически. — Вряд ли, — отрезает он, оживляясь. — В любом случае стоит проверить все варианты, прежде чем скидывать вину на наши телефоны, поэтому я думаю, что мы должны наведаться в тот дом. Кто знает, что мы там найдём?       Час от часу не легче. Узнав о том, что место, где прячется Сан по ночам, несколько лет заброшено — не то, что нужно было Уёну. Совсем не то. Особенно учитывая, с каким случаем он столкнулся на днях, когда старший, в очередной раз рассердившись, покинул их совместную квартиру, даже особо не собираясь и выходя на улицу чуть ли не в домашней одежде.       Тогда Сан так быстро выскочил за дверь, что когда Уён подорвался за ним, немного сбился с толку, потому что на полу в коридоре заметил снежинки, стремительно тающие. Однако это были они. И они складывались в дорожку, в последствии ставшую мокрой лужицей, тянущейся прямо ко входной двери, которую Уён так и не закрыл, уставившись на печально лежащие плохо сформированные льдинки на их чёртовом полу.       В конце апреля.       В помещении.       Снег.       Возможно, дело в недосыпе. Либо Уён окончательно сходит с ума, помешавшись на всём, что происходит вокруг, и не желая принимать реальность такой, какая она есть: где Сан его больше не любит. Любит, наверное, ту самую Бэ Джухён, неуклюжую, но ужасно милую, очаровывающую своими еле заметными веснушками и какой-то неизвестной харизмой. Кого угодно любит, но не Уёна, а Чон, дурака кусок, отпустить никак не может.       Вот и вся магия.       Поэтому про снег в квартире Уён решил не рассказывать никому, даже Ёсану, который для брюнета — следующий по важности человек в мире (после Сана и родителей, конечно же). Звучит нереально глупо и смешно, а ещё пугающе, учитывая состояние Сана на данный момент. Но Уён боится, а значит смолчит, и молчать будет до последнего, пока не будет уверен в том, что со старшим происходит, а главное — кто причастен ко всем этим изменениям.       А в том, что это была Бэ Джухён, Уён не сомневался. Взять в расчёт хотя бы реакцию Хонджуна на неё, его стремление доказать вину девушки, вероятно, опустить её окончательно, отомстить. Выглядит как весьма весомое доказательство.       И времени на то, чтобы разобраться со всем полностью, категорически мало.

* * *

      Последнее, что Уён помнит перед тем, как к его затылку совсем не дружелюбно приложились какой-то дубинкой, это очертания до боли в сердце знакомого лица и совершенно пустой взгляд. По-настоящему чужой и пугающий, никак не свойственный ему. Хотя Уён, возможно, слишком отчаялся, и вообще человек этот ему померещился, но факт, что сознание медленно теряется где-то на половине пройденного пути, остаётся фактом. Неприятным и обидным в какой-то степени, но больше, наверное, устрашающим, потому что темнота стремительно обволакивает всё вокруг, а когда-то любимый запах дорогого парфюма забивает собой лёгкие, и тогда Уён понимает, что заранее проиграл.       Но уже поздно.

* * *

      Вообще-то, планом было на следующий день — завтра — после всех пар наведаться прямиком по подозрительному адресу в тот самый заброшенный дом, чтобы убедится в том, что он по-настоящему жилой, либо полужилой. Либо нежилой, но уже это совсем нежелательный вариант. Хонджуном этот самый план был подтверждён и одобрен, потому что выдвигаться сегодня не было смысла, а ещё Чонхо и Ёсан были заняты к вечеру, так что однозначно идея плохая, зато завтра и погода лучше, и условия более удобные.       Но то, что произошло сегодня между Уёном и Саном, заставило младшего всё поменять.       Вечер, на самом деле, был совершенно обычным. Таким же, как вчера, позавчера и неделю назад. Чхве непривычной тенью передвигался по квартире, и Уён старался даже не пересекаться со старшим, потому что выдерживать его взгляд, тяжёлый, полный пустоты и ранее несуществующей то ли ненависти, то ли презрения, то ли разочарования, то ли всего сразу — трудно. Настолько, что сердце из груди хочется себе вырвать голыми руками, а потом выбросить в окно и забыть про него и про любовь (взаимную), когда-то там живущую. Как про страшный сон.       Уён даже не дышал почти, пока проходил мимо комнат, в которых находился Сан, в какой-то степени доводя реальность до абсурда полнейшего. Но по-другому никак. Лишний раз старался старшему не напоминать о своём существовании, притворяясь такой же тенью, как и он, что совершенно не нормально.       А кого это волнует?       Сейчас, по сути, нужно играть по чужим правилам, чтобы уже на выходе из игры развернуть ситуацию в свою сторону и взять её контроль в свои руки, так что Уён просто надеялся, что терпеть (бороться) осталось немного.       Но, чёрт возьми, сама судьба направлена против него и всех его надежд. Сан, несмотря на свои старательные попытки остаться незамеченным, оказывается слишком неаккуратным, из-за чего локтем нечаянно сносит пару стаканов со стола, но даже не двигается в сторону того, чтобы их поднять. Наоборот, встаёт и собирается убраться с кухни, игнорируя осколки и растерянный взгляд Уёна, и, может быть, это злит последнего.       Обижает.       Хотя... а чего он хотел вообще?       И лучше бы Уён и правда молчал, потому что услышать от любимого человека такие слова — почти сравнимо со смертью. С тем самым давним желанием достать своё сердце изнутри, вот как. — Эта идиотская посуда мне не принадлежит, так что у меня нет никакого желания помогать тебе, — прошипел Сан, смотря на то, как Уён режет пальцы об осколки. Не специально, но Сана это не останавливает, так что старший всё равно собирается уйти. — Не хочу вообще иметь с тобой ничего общего, Господи. Круто, не так ли? Ты это хотел услышать? Надеюсь, теперь ты доволен.       Уён не знает этого человека. Он чужой и пугающий; он не Сан. Копия, возможно, лишь пародия, схожая с Саном только оболочкой, но не внутренне.       Сан будто мёртв.       Это то, что всё-таки заставило Уёна сорваться. Он не должен был никуда идти сегодня, но его интуиция внезапно забила красную тревогу, почти бардовую, точно цвета крови. Выждав около двух часов от момента, когда Сан ушёл, Уён, наверное, совершил величающую ошибку в жизни, накидывая на себя одежду и покидая квартиру, чтобы последовать к месту, о котором снова кричит его телефон.       Хонджун эту идею вряд ли бы одобрил, но Уёну некогда думать об этом. Он уже в такси и собирается, возможно, добить себя окончательно.       Неизвестно, что он найдёт.

* * *

      Вот, как Уён оказался здесь.       Проснувшись, первое, что он почувствовал — резкую боль в районе шеи, растекающуюся вдоль спины по позвоночнику и немного отдающую в голову. Чон тут же поморщился, медленно осознавая, что его, чёрт возьми, всё ещё окружает темнота, хотя глаза он раскрыл несколько секунд назад, даже поморгал для достоверности.       Сначала пронеслась мысль, что, возможно, он неудобно лежал в кровати, оттого затекли конечности и сейчас дают о себе знать тупой болью и кружащейся головой при резких движениях. Должно быть, он ещё не до конца проснулся, потому что способность видеть не возвращалась ни в какую, но, к примеру, те же самые ноги шевелились спокойно, пока Уён кое-что не понял.       Шевелились только ноги, потому что руки надёжно зафиксированы за спиной, а поверхность, на которой он полулежал, совсем не являлась кроватью. Даже близко не была мягкой, чего уж.       Уён сидел на полу со связанными руками. И тогда картинка, как они с Саном поссорились этим вечером, как старший ушёл из квартиры, как Чон последовал за ним и как оказался здесь, будучи вырубленный какой-то дубинкой, сама встала перед глазами, ослепляя получше солнца.       Вырубленный дубинкой, которая находилась в руках человека. Знакомого человека. Его человека.       Совершенно простая истина удалила ему в голову. Такая очевидная, но до последнего упорно отрицаемая Уёном все эти четыре месяца.

Сана больше нет.

      Стало панически больно. Какому-либо воздействию жёсткие верёвки, стягивающие его запястья, не поддавались никак, поэтому немалых усилий стоило Уёну с по-прежнему больной головой не самым виртуозным образом перешагнуть (если это можно так назвать) через образовавшееся кольцо таким образом, чтобы связанные руки оказались прямо перед его лицом. Так рассмотреть ситуацию проще, учитывая нарастающий ужас в груди.       Однако дом всё же нежилой. Слабейший свет, пробивающийся через окна — единственное освещение помещения (предположительно, бывшая гостиная), в котором сидел Уён. Напротив заляпанного зеркала, стоящего в другом конце комнаты, и рядом с диваном, явно пыльным настолько, что дышать рядом с ним крайне тяжело. Паниковать совершенно не время, хотя очень хочется, и Уён осознаёт, насколько он оказался глупым, что пришёл сюда один. Хуже того, что Сан мог остыть к нему самостоятельно, может быть только то, что Сан ввязался в настолько плохую компанию, где его вынудили сделать это.       Вынудили превратиться в самого грубого человека, которого только могли знать их общие друзья и одногруппники. И Уён.       Но размышлять об этом сейчас очень не хотелось. Вера во что-то хорошее не угаснет никогда, даже в настоящий момент, когда погасло, казалось бы, всё; даже уличный свет перестал с горем пополам заливать комнату, делая из Уёна буквально слепого, а отчасти ещё и беспомощного котёнка. Ноги, тем временем, будто бы не слушались, и пока Уён на периферии сознания осознавал, в насколько масштабную проблему он ввязался, две попытки подняться с пола проваливаются, что подтверждает сравнение его и слеповатое животное, слабое, потому что новорождённое.       С отличием, что Уён родился около двадцати трёх лет назад.       В какой-то момент от отчаяния, накрывшего парня дома — когда он решил последовать за Саном, — не осталось и следа. Брюнету это только на руку. Сейчас нужно выбраться, а остальное... как пойдёт. Ибо связанным у Уёна вряд ли что-то получится сделать.       Нельзя сказать, что двигается он изящно. Скорее, поскуливая от боли и стараясь игнорировать кровь на запястьях, которая образовалась там из-за трения грубых верёвок о кожу, старается сделать хоть что-то, пока не слышит стук чёртовых каблучков недалеко от себя. — Не думала, что всё будет настолько серьёзно, — послышалось откуда-то из-за спины, и в комнатке вспыхнул яркий свет, заставляя Уёна зажмуриться из-за режущего дискомфорта в глазах. Но вокруг не было ни одной лампы, и тогда парень с трудом осмотрелся, замечая, что свет исходит от зеркала. Из зеркала. И внезапно в комнате становится в разы холоднее, до слёз неприятно. — Но так, наверное, даже гораздо интереснее.       Джухён выпорхнула сзади, перебирая стройными ножками в слишком тонкой юбке, учитывая, как стремительно холодает вокруг. — Я знала, что ты придёшь. Вас, влюблённых, сразу видно, все мысли наперёд читаются через эмоции. Понимаешь? — девушка ведёт себя так, будто не стоит перед связанным и немного напуганным Уёном посреди заброшенного дома с зимней температурой внутри него. — Эмоции погубят человечество.       Что-то ответить не хватило сил, поэтому Уён просто одарил её презрительным взглядом, словно знал, кто она, что ей нужно и что она сделала, а главное — как.       Он сразу понял, что с ней что-то не так. И многочисленные замечания Хонджуна здесь не при чём, потому что дело в ауре. В энергии, которую излучает Джухён, настолько недоверительной, что рядом с ней находиться некомфортно даже на физическом уровне. Однако сейчас, в данный момент, эти знания и догадки абсолютно бесполезны.       Нужно найти Сана. — Что ж, раз уж ты пришёл, думаю, можешь понаблюдать. Ты ведь за этим здесь, правда? — от загадок легче не становилось, и насмешливый взгляд девушки подчёркивал абсурдность ситуации.       Ничего не объясняя, начинать разговор вот так... да это, как минимум глупо. Пугающе, раздражающе, но никак не круто, либо пафосно. По-детски — запросто, и ощущение это не покидает Уёна даже спустя несколько минут, потому что сказать, что Джухён явно поторопилась со всеми своими вопросами — ничего не сказать. — Какого хрена? — только и произносит парень, снова пробуя вырвать руки из верёвок, словно с тридцатого раза узел внезапно ослабнет, как по волшебству. — Что... что здесь происходит?       Женский смех вместе с его обладателем скрываются в другой комнате, насовсем затихая, из-за чего Уёну кажется, что появлении Джухён в целом — не больше, чем его собственная галлюцинация. Это объясняет ту краткость, с которой она вошла в комнату и так же исчезла, словно её и не было здесь.       Единственное, что ломает теорию Уёна — по-прежнему светящееся зеркало. Переливающееся в каких-то моментах (красиво, если бы не ситуация, в которой находился парень) и явно распространяющее холод. Ледяной воздух медленно тянется по полу, полностью охватывая ноги Уёна и поднимаясь выше, и тогда он, не сдерживаясь, бесится окончательно и кричит, начиная думать, что всё это — глупый розыгрыш. — Твою мать, я знаю, что ты причастна ко всему, что случилось с Саном, вернись и развяжи меня, ты, мерзкая... — Мерзкая... кто? — доносится из соседнего помещения слишком кокетливо, учитывая, что они делают. — Что я такого сделала? Это ты ворвался на территорию моего дома, в чём моя вина? Люди называют это самообороной, идиот.       От такой наглости у Уёна спёрло дыхание, и он снова пару раз рванулся в сторону, однако ни к чему это не привело, и Джухён только сильнее рассмеялась. — Тогда у тебя, должно быть, ужасный вкус, потому что это место — пристанище бездомных. Как внешне, так и внутренне, — прошипел юноша, не сводя взгляда с проёма, где скрылась одногруппница Чхве. — Я знаю, что Сан здесь, чёрт возьми, что за спектакль вы устроили?       Улыбка, которой Уёна одаривает Джухён, высовываясь к свету, напрягает и немного пугает, но больше злит, и сильнее хочется её стереть, чем отвернуться. Девушка начинает смеяться громче, даже пару раз хлопнув в ладоши, и взгляд её выражает всё безразличие мира, а ещё, кажется, она знает, что Уён боится. Она видит его насквозь, и, видимо, то, каким парень старается показаться, смешит её, потому что она уже знает, какой он есть на самом деле. Это бесит. Хоть запястья окончательно стираются, и боль снова даёт о себе знать, попыток выбраться Уён всё равно не оставит. — Вы такие смешные, — вдруг говорит девушка серьёзным тоном, заставляя брюнета непроизвольно вздрогнуть. — Так стараетесь помочь друг другу, сопротивляетесь. До последнего отрицаете очевидное. Я поняла, что мне нужны именно вы, когда только зашла в аудиторию. Любовью несло даже за несколько метров от здания университета, и такая, как правило, бессмертна. Но однажды, ты знаешь, я уже погубила смерть, так что мне ничего не стоит убить и бессмертную любовь.       Джухён пальцем манит воздух в комнате, из которой смотрит на Уёна, и тогда в проёме, следом за девушкой, появляется Сан, аккуратно пристраиваясь рядом.       Не его Сан.       У этого Сана на бледном лице сосуды синего цвета просвечивают, неестественно чёрная радужка в глазах, лопнувшие капилляры и отсутствие каких-либо эмоций в выражении. У него инеем покрытые волосы и кончики ушей; у него губы почти фиолетовые, а взгляд неживой давно, и это не его Сан.       Слёзы сами наворачиваются на глаза, но Уён игнорирует это, даже когда блондин на него глядит как на чужого человека, как на того, кого с лёгкостью можно презирать. Игнорирует старательно, неверяще смотря перед собой, всё ещё ищет подвох, ждёт, когда кто-то обронит подсказку и способ, как всё вернуть назад. Но Джухён вместо этого усмехается и Сана за шею к себе ближе притягивает, целуя того в щёку.       Уён, кажется, больше не дышит.       Но даже так лицо Сана не выражало никаких эмоций, демонстрируя абсолютно суровую куклу со стеклянными глазами и фарфоровой кожей.       Тогда Джухён начинает говорить снова, понимая, что желаемого она максимально добилась. Время отставлять игрушки в сторону: — Я ненавижу стареть. Это убого и глупо, поэтому я решила, что не стану делать этого, пока не захочу. Я всего-лишь попросила столько времени, сколько возможно, и условие было одним. Любовь всегда молодая, вы, ребята, знаете? — Джухён бережно коснулась рукой лица Сана, кривя губы в отвращении. — Следовательно, что может быть моложе, чем души влюблённых? Всё, что мне нужно делать — разрушать таких, как вы. Это несложно и даже приятно, и нет, мне не было жаль никого из тех, кого я убила когда-то. Через двадцать лет на вашем месте снова окажется кто-то, и я никогда не остановлюсь. Не просто же так около века назад я продала свою душу?       Вот теперь отчаяние полностью захватило Уёна, пока он наблюдал за тем, как Джухён тянется к безжизненным губам его парня, а её глаза и татуировка на оголённом плече начинают подсвечиваться ярким персиковым светом. — Я собираюсь помолодеть сегодня, и раз уж ты пришёл, то смотри. Ты такой не первый.       Лицо Сана обхватывают подрагивающие от нетерпения руки Джухён, а у Уёна сердце не бьётся уже давно. Зеркало вспыхивает противным голубым светом, и девушка целует, кажется, совершенно безвольную игрушку, а не человека, но на этом моменте истерика накрывает Уёна с головой, из-за чего на по-прежнему не работающих ногах парень подрывается, стараясь не обращать внимания на боль, и кричит, потому что дальше, чёрт возьми, идти не может.       Совершенно некрасиво поскальзывается, немного царапая подбородок о старое древесное покрытие, некогда бывшее полом, и даже не стесняется плакать. Что-то сдерживает Уёна, потому что дальше, чем на пару сантиметров, двинуться у него не получается, и, как показывает практика, это всё, на что он способен.       Последней каплей стал звук упавшего тела. На этот раз не его.       Джухён стояла, немного улыбаясь и будто бы вытирая губы тыльной стороной ладони, когда Сан валится на пол прямо перед ней. Его глаза открыты, а грудь больше не вздымается. Уён кричит. Долго и больно. — Нет! — уже не следя за собой и не стараясь выглядеть хоть немного уверенным в своих действиях, брюнет кое-как подползает к своему парню, всё ещё сдерживаемый какой-то силой, которая не даёт ему раскрыться полностью. Не обращая внимания на Джухён, немного испачканными руками он пытается коснуться чужого лица и перетащить его голову себе на колени, причём верёвка на запястьях студенту почти не мешает, потому что не до неё. — Нет, нет, нет, пожалуйста... прошу, не забирай его у меня, это же глупо... Это так абсурдно, почему именно мы? Почему ты... почему он?       Холод распространился по гостиной прилично, голубой зеркальный свет отчего-то начал отливать красным. Лицо Сана было холодным, а его глаза Уён закрыл самостоятельно, но плакать перестать никак не мог. — Верни его, — шепчет парень, сжимая в кулаке край домашней кофты некогда живого старшего. — Забери меня, но верни его, пожалуйста, не... не делай этого. — С какой стати? — девушка засмеялась, опускаясь перед парнями. Заплаканное лицо Уёна не выглядело красивым, и целовать его не было никакого желания, а лицо Сана, такое холодное, местами покрытое ледяными рисунками, словно на окнах зимой, даже сейчас выглядело эстетичным. Либо ей просто нравится любоваться своей же работой. — С какой стати я, выслеживающая его более четырёх месяцев, внезапно должна развернуть все свои планы и забрать тебя, когда столько сил убила на... всё это? — Моя любовь намного сильнее.       На секунду лицо Джухён приобрело непонимающее выражение. Она нахмурилась, будто оказалась одурачена маленьким ребёнком, но потом её глаза снова сверкнули тем самым персиковым светом, и на губах заиграла улыбка. Немного коварная, но вполне вселяющая надежду, и этого было достаточно. — Процесс уже начался, — заговорила Бэ, пропуская волосы Уёна через свои по-женски изящные пальцы. — Будет трудно вот так остановить его и восстановить Сана полностью. Если он и вернётся, то, скорее всего, не вспомнит ни тебя, ни последние лет семь из своей жизни. Либо я сотру только тебя одного из его воспоминаний, и он проснётся, но никогда больше не вспомнит про несчастного Чон Уёна, который отдал за него свою не менее несчастную жизнь. А ваши последние четыре года отношений навсегда сотрутся из истории. Зато Сан будет жить! Ты что, правда хочешь этого? — Ты можешь такое? — Я могу всё.       Тишина воцарилась в комнате, и лишь периодические всхлипы разрушали её. Уён не отпускал голову Сана, по-прежнему цепляясь за его кофту, а Джухён продолжала гаденько улыбаться, уже представляя, как она поступит. Времени на раздумья особо не было — свет в зеркале начал угасать, и когда Чон испуганно перевёл взгляд на девушку, то та демонстративно постучала по тыльной стороне запястья, где обычно люди носят часы.       Думать некогда.       Последний раз склоняясь над не дышащим более Саном и роняя пару обжигающих слёз на его ледяные и впалые щёки, Уён слепо тычется и целует аккурат в уголок губ, своими ощущая остатки льдинок на чужой коже. Связанные руки и не работающие ноги не позволяют совершать какие-то сильно «широкие» действия, так что Уён ограничивается тихим «прости» над ухом Сана, а потом оставляет поцелуй ещё и на лбу. Последний, прощальный. Такой, как делал всегда перед сном.       С чего Джухён буквально хохочет. — Так романтично! — восклицает девушка, картинно складывая руки в восхищении. — Жаль, что бессмысленно. Так ты согласен?       Короткий кивок служит ответом, и девушка улыбается, кажется, в сотый раз за вечер, скидывая Сана с чужих коленей и поднимая Уёна на порядком затёкшие ноги. Наконец-то. Только теперь они не сгибаются, и от этой, будь она проклята, магии уже становится конкретно плохо.       Не развязывая тонкие запястья студента, Джухён за ворот куртки прижала его ближе к себе, едва касаясь чужих губ и абсолютно игнорируя мокрые дорожки на щеках и покрасневшие глаза, а ещё глупо хихикая, будто это самый милый момент в её жизни. Её радужка снова засияла персиковым светом, и в местах, где руки девушки касались Уёна, началось слабое жжение. Чересчур холодное. — Но разве я дала гарантию, что Сан после твоей смерти и правда будет жить? — прошептала она так тихо, как только можно, тут же целуя.       Только для Уёна это послужило громким криком среди режущей слух тишины.       А отстраняться уже было поздно; тупая боль разлилась по телу сразу же, как губы Джухён соединились с его, и слабость эта была намного хуже, чем та, что в ногах пребывала некоторое время назад. Кричать не получалось, как-либо двигаться — тоже, паника охватила сознание, но свет, льющийся из глаз напротив, отрезвлял в какой-то степени, заставляя понимать, что их конец выглядит именно так.       И последнее, что запомнил Уён перед тем, как мешком свалиться на холодное дерево ровно так же, как и Сан около получаса назад — яркий холодный белый свет, вероятно, исходящий из зеркала, либо от девушки, получившей в два раза больше энергии, «душ», как она назвала это недавно.       В любом случае дальше — темнота. Холодная и болезненная.       Уён проиграл.