Земля чудовищ

[соль] Море заливало ему ноги. Ригальдо шел по колено в волнах, чувствуя, как под ветром присыхает к телу мокрая одежда, а Исли тащился следом – хватал за плечо, что-то успокаивающе говорил, но Ригальдо беспрестанно сбрасывал его руку. Когда терпение вышло, он круто развернулся, шагнул назад и заорал, как сумасшедшая злая чайка – и принялся яростно гнать воду в сторону Исли, с бранью и брызгами выплескивая все, что раздирало его в куски – стыд, злость, негодование, обиду. Облегчение и радость. Тогда Исли подскочил к нему, обхватил за шею, заставляя пригнуть голову, прижал к насквозь сырой рубахе. Ригальдо рванулся, и они не удержали равновесия и рухнули в холодные волны, на самую границу песка и моря, барахтаясь в горькой и липкой от соли воде. Проснувшись, Ригальдо понял, что прокусил себе губу до крови. Сон временами повторялся, возвращая его в бабье лето. Иногда, просыпаясь, он с изумлением обнаруживал, что задыхается, а иногда, как сейчас, у него стоял колом. Особенно если Ригальдо досматривал сон до конца, где Исли не давал ему встать из воды, целуя прямо в полосе прибоя и повторяя насмешливо и ласково: ну какой же ты дурак, Номер Два, какой дурак. Сейчас кисть Исли лежала у него прямо на лице, расслабленная и тяжелая; Ригальдо мотнул головой, чтобы ее сбросить, и тут же оказался вжат в голую грудь. Исли сдавил его, крепко притиснул. От него пахло потом, солью и морской травой. За ребрами громко и сильно стучало сердце. – Номер Один, отвали, – Ригальдо уперся ему в плечо. Вместо того, чтобы отпустить, Исли лишь немного отстранился. Ригальдо пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Рассвет едва брезжил, и в сером утреннем сумраке улыбка Исли скорее угадывалась, зато глаза ярко блестели. А потом Исли взял лицо Ригальдо в ладони и большими пальцами провел от уголков глаз к вискам, будто бы стирая что-то невидимое, и Ригальдо понял – у него все-таки текли во сне слезы, просто уже засохли. Ебать-копать. – Перестань, – мрачно сказал Ригальдо. И еще хотел добавить «Пойду проветрюсь», и даже открыл было рот, – к которому Исли быстро прижался губами. Ригальдо передумал уходить. Он сделал вид, что хочет укусить Исли в подбородок и тут же был опрокинут на спину. Исли лежал на нем, распихав в стороны руки и ноги, и обстоятельно целовал, иногда прерываясь, чтобы сделать вдох. Он редко и едва заметно вздрагивал всем телом, слегка напирая, он вжимался в Ригальдо бедрами, и чувствуя эту скрытую дрожь, Ригальдо думал: Исли давно уже караулил, когда он проснется. Может, ему тоже что-то такое особенное сегодня приснилось. Ригальдо первым оторвался от его губ и поцеловал Исли в место между шеей и плечом. Кожа здесь была очень белой, теплой и гладкой, выше отчетливо бился пульс. Исли неловко качнул головой в эту сторону, как будто ему было щекотно, и Ригальдо почувствовал, как сердце кубарем валится вниз от такой невыразимой, почти голодной нежности, когда не знаешь, чего больше хочется – то ли отдаться, то ли присвоить, то ли проникнуть под кожу и раствориться, как в соленой морской воде. Он вскинул руки, сцепил в замок у Исли на шее, притягивая его к себе. Тот не поддался, уперся локтем в подушку и завозился, избавляя их от одежды. Ригальдо охотно позволил раздеть себя и без просьб обхватил ногами поясницу. Вот так ему нравилось – телом к телу. Исли оперся на один локоть, неловко зашарил под кроватью. При этом он вжимался в пах вставшим членом, и это волновало. Ригальдо вскинул бедра: ну, давай же. Для него давно не имело значения, будет под рукой масло или нет. Его нечеловеческое тело каждый раз послушно подстраивалось под Исли, будто бы привыкало к тому, чем они занимаются по ночам. Это было странно, потому что сам Ригальдо до сих пор не привык. Он всегда закрывал глаза, чтобы не смотреть. Вот и сейчас – Исли наваливался на него, уверенно напирал, будто выламывал ворота тараном; Ригальдо сопел, скалился и дышал ртом. В начале всегда было больно, но, – равнодушно думал он, закрывая глаза и непроизвольно поддавая бедрами вперед, – боль всего лишь один из признаков, что ты еще жив. Он все равно напрягался, зажимал в себе Исли и тот вдруг, сграбастав его в охапку, вдавил язык ему в рот. Ригальдо едва не задохнулся – что бы Исли ни пихал в него, выходило безжалостно и умело. От совокупных ощущений его выгнуло над простынями, и Исли воспользовался этим, чтобы просунуть под Ригальдо руку, подхватить под поясницу и крепко прижать к себе. Ригальдо, почти упирающийся лопатками в постель, только хмыкнул сквозь заливающий лицо пот. Кровать скрипела и раскачивалась, Исли двигался плавно и сильно; Ригальдо метался под ним, душа стон. Он зарывался пальцами в обстриженные волосы Исли и жалел только об одном: что у него нет еще нескольких рук. Он бы нашел им достойное применение. Он хрипло вскрикнул – Исли сел на пятки и резко дернул его на себя. Несколько раз размашисто двинул бедрами и замер; Ригальдо чувствовал саднящую пульсацию, и, приоткрыв глаза, увидел, как мокро блестит в сумраке грудь нависшего над ним Номера Один. Он нетерпеливо дернулся, и тот без слов ухватил его истекающий смазкой член. Да, господи, думал Ригальдо, глядя в потолок хижины, да, пожалуйста... Все время, пока широкая ладонь Исли трудолюбиво выжимала из него соки, он хватал ртом воздух, как пойманная рыба, а когда все-таки кончил, то его словно поглотил соленый темный океан. Когда он в следующий раз открыл глаза, уже рассвело, рыбацкая хижина была видна во всем своем сомнительном великолепии. Исли лежал вплотную, пристроив тяжелую голову ему на плечо; уловив по току йоки, что Ригальдо проснулся, он тут же пошевелился. Ригальдо почувствовал на себе его пытливый взгляд. – Еще одна ночь, – задумчиво сказал он, потягиваясь. – Еще одно утро, – мягко поправил его Исли. Ригальдо фыркнул: утро, ночь, день, какая разница. Он отмерял время, проведенное ими в доме на пляже, другими вещами: еще одно ведро рыбы, еще один отлив, унесший сети, еще один ураган без грозы, еще одно пробуждение с колотящимся сердцем, после которого они с Исли отчаянно цеплялись друг за друга, как прибрежные репьи. Еще немного времени, которое им почему-то удалось прожить. [кости] Стоял октябрь, прохладно-теплый, золотой и прозрачный, настолько тихий, что тишина казалась звонкой. Шторма на время прекратились и мирное, будто заговоренное море отражалось в небе, как в перевернутом зеркале. Утонуть можно было в этой синеве. Выходя по утрам на крыльцо, Ригальдо думал: «Скоро по наши души придут», но вокруг на сотни миль не было ни одной чужой ауры, кроме Исли, и, пожав плечами, он брал корзины и отвязывал лодку. У него было, чем заняться на берегу. Сезон подходил к концу, ловля шла ни шатко ни валко, рыбаки в бухте все чаще оставляли крабов в покое и перебирались на своих лодках вглубь залива, перегораживая сетями морское течение. Ригальдо с ними не связывался, так и болтался в одиночестве у берега. Но никогда еще улов не был таким жалким, как сегодня: со всех поставленных с вечера ловушек Ригальдо поимел лишь семь мелких крабов, обрывок чужой сети, гору морской травы и старый сапог, раззявивший оторванную пасть. – Вот скотство, – процедил Ригальдо, держа сапог в вытянутой руке. Он с чувством шварканул его о торчащий из воды риф и снова чуть не выругался: от удара один из огромных, позеленевших камней заметался и с плеском спрыгнул в воду. Морская черепаха, да какая здоровая. Если бы он ее не спугнул, можно было бы получить на рынке до пяти берас. Что ж, не судьба, свезло старой стерве. Пусть себе плывет. Их с Исли «крабья времянка», самая крайняя на этой стороне бухты, тоже не порадовала богатством. Такое впечатление, что от всех оставленных на ночь в «домике» линьков осталась едва ли треть. Ригальдо с неудовольствием перебрал их. Как крабы выбрались? Или сожрали друг друга? С такой позорной добычей не было смысла тащиться на торг. Ригальдо решил, что крабы прямо сегодня отправятся в сырный суп. Ну, хоть Исли порадуется. Нельзя же каждый день жрать только кашу с тыквой. С этими мыслями он брел от лодочной привязи до самого дома и там уверился окончательно, что день не задался. Исли сидел на крыльце, прилежно склонив голову над какой-то мелкой работой, а рядом торчал сука-сосед. Ригальдо догадывался, что происходит. Сосед время от времени приносил им вести из отдаленных краев. Его никто не просил, но он все равно пришаркивал, подпирал собой плетень и заводил речь: что в Торило, по слухам, клейморши вычистили гнездо йома, да так, что торильская земля пропиталась фиолетовой кровью на ладонь в глубину; что в Сторе на главную площадь прикатили найденный в полях череп размером с соборный колокол, с рогами, пластинами вместо лица и вот такими зубищами, выварили его и ошкурили, и лежит он, пустой и гулкий, вызывая восторг ребятни. Что в городе Марибе посреди бела дня воительницы преследовали молодую женщину, пока у той из спины не полезли толстые щупальца. Клеймор дрались с щупальцами, а женщина молчала, и только когда ее опрокинули на спину, произнесла: «Заканчивайте скорее». И все время, пока ее рубили в куски, только глядела в небо равнодушными золотыми глазами. – Ужас какой, – обычно говорил на такие новости Исли. – Куда только смотрит стража в таких городах. А кстати, вы знаете, на рынке уже продают горный мед?.. Вроде бы он очень полезен для здоровья! Старого говнюка обычно довольно легко удавалось отвлечь и он радостно пускался в описания своих болячек. Но, видимо, не сегодня. Когда Ригальдо подошел к крыльцу, сосед, привалившись к покосившемуся столбику веранды, вещал: – ... сказал, что вокруг Новой Рабоны возвели две стены, а стало быть, наконец отстроился Святой Город. И что теперь там любовно принимают клеймор, даже выделили им дом, но взрослые бабы с мечами в нем редко бывают, поскольку поклялись допрежь вычистить с земли всех поганых чудовищ. А при монастыре обучают клейморскую малышню – совсем юных девчонок, у которых и сисек-то еще нет, а все туда же – как взрослые ходят, в доспехах и с мечами... И что теперь такую девчонку хочет у себя приютить каждый большой город и каждое село, чтобы она, значит, чуяла таящихся между людьми йома. А вот наш новый священник говорит, что надо держаться от самих клеймор подальше. А все почему?.. – Почему? – рассеянно спросил Исли. Ригальдо встал рядом с ним, оперся на перила. – Потому что из клеймор тех иной раз получаются твари похуже йома. Ведь известно: меж ног любой женщины скрывается бес, а у клейморской бабы, отравленной плотью йома, эти бесы особо ужасные. И стоит такой серебряной бабе впасть в ярость, как бес начинает мучить ее естество, и клеймор тогда выворачивается наизнанку... Ригальдо отвернулся в сторону, чтобы скрыть ухмылку. – Прямо так и наизнанку? – Исли наконец поднял на соседа глаза. – Как снятая перчатка?.. Он был занят тем, что латал одежду – зашивал маленькие дырочки на рубахе, прожженные искрами костра, и здоровенный разрез, идущий по левому боку. Выглядело почти умилительно, если не знать: позавчера Исли заботливо снял это тряпье с убитого им человека. Отстирал кровь в холодной воде, высушил и теперь вот чинил, орудуя иглой терпеливее, чем девица, собирающая приданое. – Прямо совсем! – сосед стукнул себя по бедру. – Только стояла девка – и вот из крови и мяса подымается страшное чудовище. Поэтому, как хотите, а я за то, чтобы держаться подальше от таких подруг. Да и святой отец якшаться с клеймор не благословляет... – А с обычными женщинами тоже? – полусерьезно спросил Исли. – А то вдруг бес как высунется... – И цапнет, – уронил Ригальдо. – За то, до чего дотянется. Сосед, наконец, сообразил, что над ним издеваются. – Как хотите, – сказал он, поджав губы, – а только это все правда. И про то, что командуют клейморшами женщина с ужасными шрамами на лице и святая монахиня, и что городской совет Новой Рабоны теперь без них никуда, и что под началом у них не меньше пяти десятков белоглазых девок. И что каждая из этих девок таскает в себе тьму. И никто не знает, когда эта тьма из них вырвется. И тогда бог даст, чтоб не случилось, как в Лотреке... И снова завел нудить, в сотый раз тасуя одни и те же слухи: о том, как в начале лета мир наводнили монстры, потоком хлынувшие на благословенные земли. В Лотреке внезапно до самого неба воздвиглась фигура, порочно напоминающая двух сросшихся богинь-близнецов, и стряхнула на мир копья своего гнева. Со стороны Сутафа через холмы и долины Тулузы проползла огромная тварь, принявшая позу женщины в родах, и было великое колебание земли, и разрушение многих городов и селений. А еще раньше, в Муха, люди часто видели тень гигантского всадника, и это служило приметой, что надо бежать, оставив дома и огороды, потому что известно: где та появлялась, там скоро объявятся слепые жадные твари, и еще один город будет стерт с лица земли. Счастье, что господь защитил род людской, и теперь громадные кости всех этих страшилищ гниют в полях под дождем. Исли слушал все это, будто окаменев, и Ригальдо, с трудом поборов тягу сделать из одного соседа двух, упер руки в бока: – Эй, дядя, вы не знаете, ни у кого больше ловушки не пустеют? Что случилось с крабами, никак не пойму! Сосед с готовностью сунул нос в корзину и захихикал: – Ох, не могу, вот это богатый улов, ну вы и добытчики! А я говорил, что море не для вас!.. – он поднял кривой, с больными суставами палец. – Нужно родиться на побережье, чтобы овладеть всеми рыбачьими навыками! Нет у вас крабьего чутья, парни. Не знаю, как вы продержитесь зиму, просто не знаю!.. Ригальдо представил, как сгибает соседа в рульку, чтобы засунуть ему этот палец поглубже в жопу, а потом расчленяет, медленно и сладострастно. И сказал: – Как-нибудь перезимуем. Сосед устал веселиться: его скрутил кашель. Он наконец отлепился от веранды и побрел в сторону деревни, но через несколько шагов обернулся и крикнул: – Иногда господь просто не попускает заниматься каким-то делом! Вы бы, парни, сходили на воскресную службу, помолились бы! Или хотя бы задобрили проповедника. Хотя что с вас взять! Эх, калеки... Он махнул рукой и потащился прочь. – Знал бы он, как ему повезло, – задумчиво сказал Исли, глядя ему в спину. На песке впереди лежала его тень, приплюснутая, по-утреннему короткая, совсем не похожая на «гигантского всадника». – Я слышал, на южной оконечности Муха есть маленькие птички, которые беззаботно скачут по спинам речных ящеров... – Мозгов у него не больше, чем у той птички, – кивнул Ригальдо. Сел рядом с Исли, чувствуя через рубашку его теплое плечо. Понятно было, что они размышляют об одном и том же: тот, кто не может справиться с желанием сожрать назойливых соседей, не заводит себе дом. – Спасибо, – вдруг сказал Исли. Он закончил шить, перекусил нитку и с удовольствием разглядывал свое творение. – Ты очень трогательно пытался перевести разговор. Я проникся. – Отстань, – буркнул Ригальдо, которому стало неловко. – Мне просто не нравятся такие речи. Это все новый здешний проповедник мутит воду. Он явно знает о «пробужденных» больше, чем вся эта глухая деревня, и теперь станет запугивать рыбаков... – Может, нам его съесть? – шутливо предложил Исли. – Из Рабоны пришлют следующего. – Тогда давай закажем ему молебен о крабах! Чтобы отвлечь от мыслей о чудовищах?.. Оба рассмеялись, на удивление искренне. Сидеть вдвоем на теплом крыльце было непривычно и хорошо. Как будто вокруг них не сжималось кольцо из рыщущих в поисках йома воительниц. Как будто в мире не было дел важнее, чем лов. [вино] Ригальдо был не из тех, кого передышка расслабляет – Исли посмеивался над его мнительностью, над тем, что тот постоянно ведет себя, как злобный сторожевой пес. Это смущало: Ригальдо не хотел портить выздоравливающему Номеру Один настроение; хватило и того, что он прострадал весь предыдущий месяц, ожидая, что Исли бросит его на берегу, как обесчещенную невесту, едва сможет встать на ноги. Что ж, Исли поправился от ран – и ничего не случилось. Ригальдо каждый день с удовольствием подмечал, как Номер Один постепенно входит в силу. Исли не только становился крепче телом – даже ночные кошмары случались все реже. Память о растерзавших его тварях как будто отступала, размывалась, разглаживалась, как сглаживаются вырытые на побережье глубокие ямы, постепенно заполняясь водой и песком. Со стороны Номер Один казался уже полностью здоровым и позволял шутить про свою прежнюю немощь, и день ото дня эти шутки становились все глупее и смешнее. И Ригальдо попался, купился на эту спокойную безмятежность, и ему даже в голову не пришло вспомнить, сколько времени он сам зализывал свои раны, пережив позор поражения в битве, смерть и насильное воскрешение. Другими словами, он повел себя, как дурак. И вот, когда он недопустимо расслабился, его с головой макнули в этот промах, и он чуть не захлебнулся – так тонут щенки и котята, которых хозяин жесткой рукой сует в ведро с водой. Это случилось в ночь, когда они пили молодое вино. У многих рыбачьих семей на склонах гор были крохотные виноградники. Заросшие и запущенные, со спутанными, одеревеневшими лозами, они давали гроздья одичавших мелких ягод, из которых получалось такое же дикое вино. Хозяева тащили его на рынок, едва выдержав месяц. Оно было мутным и розовым, с кислым привкусом яблок, пахло свежим давленым виноградом и продолжало бродить и в кружке, и в желудке. Однажды попробовав его, Ригальдо убедился, что оно шибает в голову почище пшеничного самогона. Конечно, им с Исли, умевшим разлагать в своих телах даже яды, это ничем не грозило – они могли по желанию очистить кровь от бурных винных паров в один момент. Но, как-то раз, гуляя по деревенскому рынку, Исли подбросил в руке уродливый глиняный сосуд, сунул в него нос и с оттенком уважения сказал: – Ого, это серьезное испытание здоровью! – Что бы ты понимал, босяк, – оскорбился торговец. – Это отличное молодое вино, которое заткнет за пояс и лучшие южные вина Муха, и благородный рабонский кагор! – Даже так? – округлив глаза, спросил не обидевшийся на босяка Исли, и бросил смеющийся взгляд на Ригальдо, в котором читалось: приглуши свое раздражение. – Ну конечно! – торговец повысил голос, чтобы слышали и другие покупатели. – Душистое, сильное, сумасбродное, оно с одной кружки заставит тебя петь, плясать, плакать и кататься по земле! Прекрасное вино оказалось еще и очень дешевым. Как бы ни пытался мужик обмануть двух пришлых простофиль, с Исли ему было не сравниться в уменье спорить. Не зная, плакать ему или смеяться, Ригальдо стоял и слушал, как бывший Серебряный Владыка, на столе которого в разное время побывали лучшие вина севера и юга, с пеной у рта торгуется за два кувшина виноградной рыгаловки – мутной, розово-желтой и оставляющей оскомину на зубах. В итоге Исли выбил оба кувшина по самой низкой цене, и Ригальдо полез в кошель с глубоким удовлетворением. Первый они распили над обрывом, стоя над круто убегающей вниз пыльной дорогой. Вокруг были горы, над ними – синее небо, такое высокое и прозрачное, какое бывает только в первую треть осени; вдали расстилалось сверкающее море. И над всем – над дорогой, над скалами, над огненно-красными горными цветами и рассыпанными по камням ракушками лежала такая значительная тишина, которую не хотелось нарушать ни единым звуком. Они с Исли прикончили свой кувшин в согласном молчании, и совершенно случайно, вдруг упершись взглядом в ключицы Исли, видневшиеся в распахнутом вороте грубой рубахи, Ригальдо подумал, что хочет их поцеловать. И понял, что возмутительно пьян и не владеет собой. Торговец не обманул: вино вступало в голову «на конце глотка». Черт знает, как они с Исли вообще спустились с обрыва. Шли, как бог на душу положит, вздымая ногами тучи серебристой дорожной пыли, и хохотали, как ненормальные. Ригальдо сто лет так не нажирался, – чтобы тыкать пальцем в качающиеся скалы, спотыкаться и на ходу обнимать Исли за плечи. Сто лет – безо всякого преувеличения; последний раз он так напивался, еще будучи человеком. Исли был не лучше. Он заливался над кривыми шутками Ригальдо, и слушая его заразительный смех, Ригальдо петухом надувался от гордости. Ему показалось, что они уж больно долго плетутся, и он на полном серьезе спросил: «Номер Один, спор-рим, я добегу отсюда до дома, ты до пяти досчитать не успеешь, ведь я же самы-ый бст-рый?» Он готов был и в самом деле прыгнуть с обрыва, если, конечно, Исли разрешит, и донестись до рыбачьей хижины за мгновение; больше того, он уже вскинул Исли на руки, чтобы проделать это вместе с ним. – Вот, молодежь, – раздался вдруг скрипучий голос. Плетущаяся им навстречу старуха подслеповато щурилась, волоча вязанку хвороста на спине. – Уже наклюкались, а ведь еще только полдень! Куда это годится! Позор для ваших матерей! – Бабушка, – церемонно сказал Исли, игнорируя тот факт, что на самом деле она годилась им в дочери. Ригальдо пришлось опустить его на ноги, и Номер Один встал рядом с каргой, покачиваясь. – Мы не такие, ты не думай. Эй, Номер Два, давай-ка поможем женщине отнести ее ношу! Он безмятежно улыбался, а вот у Ригальдо глаза полезли на лоб, и весь хмель мгновенно был уничтожен всплеском панического изумления: пока бабка, шамкая беззубым ртом, благодарила за помощь, правая рука Исли превратилась в длинное гибкое щупальце и, трижды обвившись вокруг вязанки, подняло ее над горбатой старухиной спиной. – Исли!.. – вскрикнул Ригальдо, прикусив себе язык. Тот посмотрел на то, что росло у него из правого плеча, и затрясся от хохота. Выронил связку хвороста, обратил щупальце в пристойную руку и продолжил ржать, как безумный. К счастью, кроме них, на дороге никого больше не было, а полуслепая старуха не успела ничего разглядеть. Счастливо всхлипывая, Исли сел в придорожную траву. Он тоже протрезвел, – Ригальдо уловил это по легкому всплеску йоки. Ругаясь сквозь зубы, Ригальдо вскинул связку хвороста на спину, молниеносно впер ее на гору и вернулся. Бабка только ахнуть успела. Слушая ее словоохотливую благодарность, он больше всего мечтал придушить дряблую черепашью шею, и искренне надеялся, что вокруг нет ни йома, ни клеймор, – никого, кто мог засечь их с Исли по пьяной ауре. – Позор, – пробормотал Исли, поглядывая на него сквозь пальцы. Против ожидания, голос у него был очень довольный. – Это вино правда выпускает наружу всех внутренних демонов. Ригальдо только хмыкнул. – Вылей оставшуюся бормотуху, – посоветовал он. Исли замотал головой: – Нет уж. Добьем второй кувшин в безопасном месте. Вечером, перед сном, – и его голос вдруг сделался таким тягучим, что у Ригальдо заныло в груди, а низ живота налился сладкой тяжестью. И он позволил себе разомлеть. Весь день, пока они с Исли неспешно занимались делами, Ригальдо чувствовал какое-то томительное предвкушение. Что бы он там не делал – латал дыру в корзине, сушил сети, чистил вареные овощи для обеда – ему было хорошо, и он иногда прерывался, чтобы послушать, как Исли мурлыкает в доме песню. * Когда стемнело, Исли разлил вино по кружкам. Ригальдо опрокинул свою одним махом, крякнул и вытер кислющий рот. Он позволил винным парам выйти в кровь, и в голове немедленно зашумело. В отличие от него Исли пил медленно, цедил, казалось, целую вечность, а потом высоко поднял кружку надо ртом. Несколько капель сползло у него по шее и промочило рубаху. Ригальдо проследил за тем, как длинная капля скрывается под воротом, и сделал первое, что пришло ему в голову – схватил рубаху за подол и сдернул ее с Исли. Они принялись обниматься прямо на кухне, а продолжили уже на кровати. Ригальдо толкнул Исли на край, а сам опустился перед ним на колени. Голова приятно кружилась, хижина перед глазами плыла, было расслабленно и сладко, и от тихого смеха Исли, склонившегося к нему, по спине гуляли мурашки. Молодое вино сводило с ума. Он прижался губами к винному следу на груди Исли, собирая упавшие капли, и от того, как у Номера Один участилось дыхание, в Ригальдо словно сгорел какой-то последний барьер – он взял из рук Исли кувшин с остатками вина и бездумно выплеснул их ему на живот, а потом тщательно вылизал. Вот да, именно это ему и хотелось сделать весь день, потому что еще на дороге он понял, что пьянеет от Исли, от этой вседозволенности покрепче, чем от вина. Исли каким-то образом оказался совершенно раздетым, он редко вздрагивал и поощрительно сжимал плечи Ригальдо. Тот положил ладони ему на колени и развел их в стороны – в темной спальне кожа Исли казалась белой, как снег, хотя на ощупь, запах и вкус он был обычным возбужденным и немного пьяным мужиком. Ригальдо терся об него щекой, смело вылизывал бедра и мошонку, мягко целовал затвердевшие мышцы живота и ловил губами биение пульса в паху, от чего у него самого безжалостно стоял. А потом, опьяненный своей храбростью, он склонился еще ниже, решительно лизнул чужой член от основания до красивой темно-розовой головки и бесстыдно втянул его в рот. Было солоновато и совсем ни капли не противно. Кожа на вкус казалась шелковистой и гладкой. Плотно обхватив губами горячий и очень твердый ствол, Ригальдо успел возгордиться собой. Никто из них раньше ничего такого не делал. Если бы в их прошлой жизни Исли попытался бы принудить его к этому, Ригальдо бы дрался с ним не на жизнь, а на смерть. А тут вдруг сам захотел – и даже переступать через себя не потребовалось. Больше он ничего не успел ни сделать, ни подумать. Исли, до этого возбужденно выгибавшийся ему навстречу, вдруг встрепенулся и медленно выпрямился. Даже сквозь сумрак Ригальдо разглядел его остановившийся взгляд и выступившую над верхней губой испарину, и сумбурно подумал, что, кажется, ему наконец удалось пробить брешь в насмешливой невозмутимости Номера Один. Ригальдо осторожно задвигался, еще глубже вбирая заполнявший его рот орган. И вдруг ощутил, как рука Исли клешней впивается ему в волосы. Тот тянул так сильно, что Ригальдо был вынужден открыть рот. И как только это произошло, Исли отбросил его от себя оглушительной оплеухой. От удара Ригальдо отлетел к перегородке между спальней и кухней и, врезавшись об нее хребтом, обрушил вместе с прибитыми с той стороны полками. Было слышно, как по полу разлетелись котелки, крючки и прочее рыбачье барахло. Ослепленный, он зажмурился, а потом поднялся на четвереньки, мотая тяжелой головой, и сразу увидел, что глаза Исли светятся. Номер Один по-прежнему сидел на кровати, плотно сжав губы, и его грудь высоко вздымалась. Он испускал неправильную, дерганую ауру, такую тяжелую и болезненную, что Ригальдо почти задохнулся. Прежде он, не раздумывая, ударил бы в ответ, но сейчас лишь стоял на коленях и молчал, несмотря на то, что ему хотелось рычать от отчаяния. И от опасения, что Исли сошел с ума, потому что тот выглядел готовым убивать. Он неловко выпрямил спину, провел рукой по мокрым губам. На них все еще чувствовался вкус вина – и интимный вкус Исли. Было слышно, как волны на пляже разбиваются о берег. Исли первым нарушил тишину. Он тряхнул волосами, сделал глубокий вдох и принужденно сказал: – Прости, Номер Два, я себя переоценил. Я все же пока не готов увидеть какую-то часть себя в окружении чужих зубов. Прости, я... Мне не следовало тебя бить. Слова доходили до Ригальдо с опозданием, как будто их уносило ветром, а когда смысл услышанного все-таки пробился к нему, он почувствовал, как под ногами разверзается бездна. Что же он сделал, о господи. Ему стало жарко, потом очень холодно. Он шарил взглядом по доскам хижины, как утопающий, но не находил ничего, что могло бы его спасти. – Ригальдо, – вдруг произнес Исли, не сводящий с него взгляд. Глаза у него уже стали нормального цвета, аура уменьшилась. Ригальдо отметил это как-то отстраненно, потому что все его существо требовало немедленно унести свои кости отсюда к черту. Он так и поступил, с трудом поднявшись на ноги. Шатнулся в сторону кухни, не в силах взглянуть на Исли, и уже от дверей сказал: – Прости. В груди будто засел острый коготь. Лицо горело, словно с него ободрали кожу. Так плохо ему давно уже не было. И он дезертировал из хижины, позорно сбежал на берег и долго бродил в одиночестве, пиная мокрые валуны. Безмятежное днем море ночью сделалось беспокойным – ветер поменялся, трепал одежду и обдавал брызгами с ног до головы. Плевать. Ригальдо был полон решимости не возвращаться сегодня в дом. Зачем он вообще полез к Номеру Один со своей похотливой пастью? На что он, прости господи, рассчитывал?.. Что Исли настолько ему доверяет, что забудет о том, что несколько месяцев назад был почти сожран заживо? Ригальдо не знал, сколько проторчал на пляже. Вначале он часто поглядывал в сторону хижины – за ставнями тускло горела свеча, аура Исли тоже слабо светилась; должно быть, тот собирал барахло, которое Ригальдо разметал при падении. Может быть, стоило войти и помочь ему. Вести себя спокойно, не заговаривать о том, что случилось. И что – как ни в чем ни бывало лечь в общую постель?.. Исли появился, когда Ригальдо устраивал себе ночлег под навесом, в лодке – не в той, в которой они плавали по заливу. Это был гнилой деревянный остов, вынесенный на берег одним из осенних штормов. Наутро после таких волнений все деревенские приходили на берег собирать принесенные морем дары. Ригальдо вот повезло выудить эту развалюху, наполовину вбитую волнами в песок. На его взгляд она годилась только на растопку, но Исли не велел рубить ее на дрова. Он все еще питал какие-то сомнительные идеи насчет того, что когда-нибудь они с Ригальдо будут ходить в море сразу на двух лодках и сильно повысят крабооборот. – Почему ты не идешь в дом? – негромко спросил Исли. Он был полностью одет, а на плечах у него красовалось небрежно наброшенное одеяло. В прошлом Исли так носил свои выпендрежные плащи. Ригальдо промолчал, старательно распихивая гору сетей в лодке так, чтобы они не впивались ему крючьями в бок. Все его мысли крутились вокруг «Больше никогда!..», «Никаким образом» и «Ни разу в жизни». Но он, конечно же, не собирался озвучивать это вслух. – Я знаю это самоотверженное выражение лица, – со вздохом сказал Исли. – Уже решил блюсти целибат? Ригальдо вспыхнул и отвел глаза. Да, именно это он и решил. Номер Один все-таки удивительно хорошо его читал. Как, блядь, он сможет теперь тянуть к Исли руки, зная, какие кошмары творятся у того в голове? Так и не дождавшись ответа, тот снова вздохнул. И сказал, без вызова, но твердо: – Если ты намерен спать здесь, придется потесниться. Этого Ригальдо не выдержал. – Почему?! – в сердцах вскинулся он. Исли смерил его взглядом и опустил ресницы. Качнул головой в сторону двери и повернулся спиной к Ригальдо – конечно, уверенный, что тот без возражений последует за ним. И, разумеется, Ригальдо поступил, как поступал бессчетное количество раз в жизни. Поднялся на ноги и поплелся за своим Номером Один. В доме уже было полностью прибрано. В жестяном блюдце оплывал огарок свечи. Усадив Ригальдо за стол, Исли разлил им по кружкам простую воду. Понюхав свою, Ригальдо невесело фыркнул: среди местных жителей бытовала примета, что запивая похмелье холодной водой, можно заново вызвать в себе опьянение. Молодое вино тогда вскипало в крови с удвоенной силой. Конечно, к ним с Исли это не относилось. Уж если «пробудившийся» очистил кровь, никакая вода ему опьянение не вернет. Ригальдо собрался сказать, что не хочет пить, когда Исли полез в корзину и достал деревенский хлеб. Разломил краюху на две половинки и одну протянул Ригальдо. До Ригальдо дошло, что Исли с ним... мирится? – Мы же не ссорились, – зачем-то ляпнул он, сжимая краюху в кулаке. Тонкие брови Исли сошлись у переносицы, и вдруг его лицо осветилось улыбкой. – Верно, – спокойно сказал Исли, глядя на Ригальдо в упор. – Просто... глупо вышло. На это Ригальдо не знал, что ответить, поэтому торопливо уставился в кружку. А Исли снова заговорил: – Так сколько, ты говорил, тебе понадобилось времени, чтобы изжить кошмары о смерти? – Пять лет, – бухнул Ригальдо. – Или три. Не помню точно. Год или два туда-сюда не считаются... – Семь лет, – уверенно сказал Исли. – И до сих пор иногда накрывает. Ты отъезжаешь головой во время грозы. Ригальдо снова промолчал. А что тут скажешь. Первые месяцы после воскрешения он вообще помнил смутно. Чего же хотеть от Исли, которого Пожирательницы загоняли, как измученного зверя. И тут, к его бескрайнему изумлению, Исли окунул в кружку свой указательный палец и полез этим мокрым, пахнущим остатками вина пальцем ему в рот. Аккуратно, не причиняя боли, оттянул губу, потрогал десну и медленно обвел по верхней кромке зубы, верхние и нижние: резцы, клыки и задние, дробящие. Лицо при этом у него было отрешенным, будто он ставил в церкви свечи, а не щупал зубы, которыми Ригальдо рвал плоть и перемалывал кости. Когда он погладил пересохший язык, получилось удивительно нежно. Ригальдо сидел ни жив ни мертв. Исли водил у него во рту пальцем, а он даже не мог спросить «Что ты делаешь?!» Будто подслушав его мысли, Исли заговорил сам. – Я думаю, – мягко сказал он, – привыкать надо постепенно. «К чему, – чуть не рявкнул Ригальдо. – К чему ты собрался привыкать?!» – Оно ведь довольно приятно, – Исли уже откровенно тыкал пальцем ему в щеку изнутри. – Вот это. К стыду своему Ригальдо ощутил, как член дернулся в штанах. Глядя ему в глаза, Исли взял его самого за руку и засосал средний палец. Второй прилив возбуждения был таким резким, что Ригальдо никак не мог списать его на действие вина. Они с Исли стояли среди ночи на кухне, неэкономно жгли предпоследний огарок свечи и исследовали зубастые пасти, как будто никогда не вонзали эти самые зубы друг в друга. Подумав об этом, Ригальдо вытолкнул палец Исли. Он хотел сразу прояснить некоторые... моменты. – Только, пожалуйста, не превращай при этом свои части тела в оружие, – проворчал он. – Для меня это тоже будет... перебор. – Не бойся, – Исли смотрел и ласково, и печально. – У меня тут было время хорошенько подумать о том, что, когда мы целуемся, никакой ерунды не происходит. Значит, все остальное – только страхи, которые можно будет выбить клин клином. – Уверен? – хрипло спросил Ригальдо, которого бросило в жар от того, как Исли легко произнес «целуемся». Как что-то обыденное, человеческое, невинное, ничуть не странное между двумя старыми, битыми жизнью тварями. Вместо ответа Исли дернул его к себе за плечи, но прежде, чем потянуться за поцелуем, коротким выдохом задул свечу.